— Ты опять кого-то позвал? — Лена остановилась посреди бухгалтерии с телефоном у уха и посмотрела на серое окно, будто там можно было увидеть ответ, почему её мужу тридцать шесть, а мозг всё ещё живёт в общежитии.
— Не кого-то, а Ромку с Толиком, — сказал Паша. — Они рядом будут. На пару часов. Купи что-нибудь к чаю.
— К чаю у нас есть чай. Без «что-нибудь». До пятницы тысяча двести.
— Ну хлеб, сыр, колбасы немного.
— Колбаса — это не «немного», Паша. Это четыреста рублей за палку уныния.
— Лен, не начинай. Люди приедут.
— Люди могут приехать со своей едой. Или не приехать.
— Мне неудобно им так сказать.
— А мне удобно после работы идти домой и угадывать, сколько чужих ботинок в прихожей?
— Ты всё драматизируешь.
— Я считаю. Аренда через три дня. Свет не оплачен. За интернет предупреждение. Твой кредит за телефон, который «для работы», хотя работа у тебя в складе и телефон там нужен только смотреть видосы.
— Лена, я на смене. Потом поговорим.
— Конечно. Когда надо отвечать, ты всегда на смене, на совещании или в туалете.
Он сбросил. Лена положила телефон на стол. Светка из соседнего места выглянула поверх монитора.
— Опять гостиница имени твоей зарплаты?
— Угу. Сегодня открытие сезона.
— Не покупай ничего.
— Не куплю.
— Ты так каждый раз говоришь.
— Сегодня правда. Пусть его доброта поживёт на голодном пайке.
До дома Лена шла пешком. Сорок пять рублей за автобус казались мелочью, пока не вспомнишь, что из мелочей складывается пачка яиц, а из пачки яиц — возможность не есть пустые макароны третий день подряд. Ноябрь лип к сапогам, фонари отражались в лужах. Лена думала: «Мы копим на первый взнос. Третий год копим. Точнее, я коплю, а Паша демонстрирует широту души чужими деньгами».
В подъезде уже пахло жареным. На пятом этаже гремел смех. Лена открыла дверь. В прихожей стояли чужие кроссовки, грязь лежала на её коврике ровным культурным слоем.
— О, Ленка! — крикнул с кухни Ромка, круглый, красный и довольный. — Хозяйка пришла!
— Не хозяйка. Арендатор, — сказала Лена. — И не ваша.
Паша стоял у плиты, жарил сосиски с картошкой. На столе были пиво, батон, огурцы, сыр. Толик, длинный как складной метр, виновато поднял руку.
— Привет, Лен. Мы ненадолго.
— Это у вас семейная болезнь — говорить «ненадолго» с сумками?
Паша быстро вышел в коридор.
— Лен, давай не при ребятах.
— А при ком? При участковом? На что купил?
— Были деньги.
— Какие?
— Ну… занял у Лёхи до зарплаты.
— Мы уже должны твоей маме пять тысяч, моей Светке две, соседу три. Теперь ещё Лёха. Прекрасно. Может, сразу объявление повесим: «Паша принимает гостей, оплату производит жена»?
— Не надо меня унижать.
— А меня можно? Я утром считала, купить ли йогурт, а ты вечером открыл ресторан на четыре персоны.
— Они на вечер.
— Смотри мне в глаза.
Он посмотрел и сразу отвёл взгляд.
— Может, Ромка до завтра. У него поезд утром.
— А Толик?
— С ним.
— То есть двое ночуют.
— Ну одна ночь.
— Одна ночь у тебя как скидка в супермаркете: начинается в пятницу, заканчивается когда все всё съели.
— Лен, хватит. Я их не могу выгнать.
— Зато меня можешь поставить перед фактом.
— Ты жена.
— Вот именно. Не мебель, не кухонный комбайн и не приложение к твоей дружбе.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. За стеной Паша громко сказал:
— Всё нормально, она устала.
Лена усмехнулась. Устала. Удобное слово. Им можно накрыть всё: злость, унижение, пустой холодильник, чужой храп в гостиной.
Утром Ромка «не успел на поезд». Толик «решил ехать вместе». Вечером они всё ещё сидели на кухне.
— Паш, холодильник пустой, — сказала Лена, открыв белую дверцу, где сиротливо лежала половина луковицы и банка горчицы.
— Я завтра куплю.
— На что?
— Аванс же будет.
— Аванс уже был. Пять ушло за свет и интернет, две — Светке, три — хозяйке за задержку аренды.
— Ну что-нибудь придумаем.
— Ты не придумываешь, Паша. Ты создаёшь проблему и называешь её жизнью.
Ромка из комнаты прокашлялся:
— Лен, мы можем скинуться.
Паша резко повернулся:
— Не надо. Мы сами.
— Кто мы? — Лена посмотрела на него. — Я и твой оптимизм?
В четверг Паша прислал: «Катя с области заедет на курсы. Переночует». Лена ответила: «Нет». Он написал: «Не будь зверем». Она набрала: «Зверь хотя бы защищает свою нору».
Когда Лена вернулась, Катя уже сидела на кухне. Молодая, с наклеенными ресницами и чемоданом у стула.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я только до понедельника.
— До понедельника? Сегодня четверг.
Паша вспыхнул:
— Лен, у неё общежитие сорвалось. Не оставлять же на улице.
— Конечно. Лучше оставить на улице мою нервную систему.
Катя побледнела.
— Я могу уйти.
— Можете остаться. Но давайте честно. Продукты в складчину. Посуда за собой. Душ не час. И никого больше сюда не приводить, даже если у кого-то сломалась судьба в нашем районе.
Паша прошипел:
— Ты совсем?
— Я как раз становлюсь совсем. Целиком. Раньше была кусками: кусок на работу, кусок на долги, кусок на твоих друзей.
— Не устраивай сцену.
— Сцену устроил ты. Я просто читаю текст.
Суббота началась с того, что Лена сорок минут ждала ванную. За дверью плескался Толик.
— Толик, вы там кафель меняете? — стучала она.
— Сейчас!
— Мне на работу.
Паша, сонный, высунулся из спальни:
— Лен, не ори с утра.
— Я не ору. Я записываюсь в очередь в собственную ванную. Может, талончики напечатать?
На работе Нина Борисовна остановила её у стола:
— Елена, вы опять ошиблись в накладной. Что происходит?
— Дома проходной двор.
— Муж?
— Муж — это вывеска. Внутри хостел.
— Берите день за свой счёт.
— Не могу. Деньги нужны.
— Вам или ему?
Лена открыла рот и закрыла. Ответ был очевидный, но неприятный.
Вечером она купила макароны, яйца, дешёвую тушёнку и хлеб. У двери услышала музыку, смех и детский визг. В прихожей обуви было столько, будто квартира сдала ЕГЭ по гостеприимству.
На кухне сидели Ромка, Толик, Катя, ещё лысоватый Славик, его жена и ребёнок, который ел Ленино печенье из банки с верхней полки.
Паша вышел навстречу:
— Только спокойно.
— Восхитительное начало. Продолжай.
— У Славика машина сломалась. Они до утра.
— До утра какого года?
— Лен, ну ребёнок же.
— Ребёнок не виноват. Виноват взрослый мужчина, который считает, что если женщина молчит, значит, согласна.
Жена Славика тихо сказала:
— Мы можем уйти.
— Вы мне не мешаете. Мне мешает Паша, который объявил мою жизнь местом временного размещения.
Паша сжал зубы.
— Хватит при всех. Достала уже со своими деньгами.
В комнате стало тихо. Даже ребёнок перестал жевать.
— Повтори, — сказала Лена.
— Что повторить? Ты вечно считаешь, ноешь, позоришь меня. У нормальных людей гости бывают.
— У нормальных людей гости бывают по приглашению семьи. А не по распоряжению царя в растянутых трениках.
— Это моя квартира тоже!
— Нет. Договор на мне. Залог платила я. Холодильник покупала я. Ты приехал сюда с двумя сумками и идеей, что доброта должна оплачиваться кем-то другим.
— Ах вот как?
— Вот так.
— Тогда чего терпела?
— Спасибо за вопрос. Сейчас исправлю.
Она пошла в спальню, достала сумку, стала бросать вещи. Паша бросился за ней.
— Ты куда?
— К сестре.
— Из-за гостей?
— Из-за того, что меня здесь нет. Есть кошелёк, уборщица и злая тётка, которой поручили говорить «нет», пока ты хороший.
— Я всех выгоню!
— Поздно.
— Лена, я сорвался. Ну прости. Я больше не буду.
— Ты говорил это после мамы, которая жила у нас неделю. После твоего брата с семьёй. После Витьки, который «на одну ночь» стирал у нас носки три дня.
— Теперь правда.
— Правда у тебя наступает только когда я собираю трусы в сумку.
Он схватил её за руку. Она вырвалась.
— Не трогай.
— Ты моя жена.
— Пока.
Он замер.
— Что значит «пока»?
— Завтра узнаю, как подать на развод.
— Ты с ума сошла.
— Возможно. Но впервые за долгое время мне от этой мысли легче.
В гостиной все смотрели в пол. Катя держала кошелёк.
— Елена, возьмите за продукты. Мне правда неловко.
— Оставьте. Неловкость вам ещё пригодится.
Ромка тихо сказал:
— Лен, мы не знали, что всё так.
— Никто никогда не знает. Зато все отлично знают, где лежит хлеб.
Она вышла. Паша выбежал босиком на лестницу.
— Лена! Ну куда ты ночью?
— Туда, где мне откроют дверь без гостей.
— У нас денег нет на такси!
Лена рассмеялась зло и коротко.
— Теперь вспомнил. Не переживай, у меня есть. Личные. Те, которые я прятала от твоей широкой души.
— Ты прятала деньги? Мы же семья!
— Семья — это когда берегут общее. А не когда один раздаёт, а другая штопает дыру.
Сестра Ира открыла дверь в халате и сразу отступила в сторону.
— Заходи. Я знала, что ты однажды приедешь с этой сумкой.
— Почему не забрала раньше?
— Я пыталась. Ты говорила: «Он хороший, просто мягкий».
— Он не мягкий. Он бесформенный.
— Чай?
— Водку.
— У меня только валерьянка и кабачковая икра.
— Тогда чай.
Они сидели на кухне до двух. Лена рассказывала про чужую обувь, долги, ванную, фразу «достала». Ира слушала, не перебивая, только под конец сказала:
— Запомни, как ты сейчас дышишь. На моей табуретке, возле мусоропровода, с дешёвым чаем. Но дышишь.
Потом она открыла холодильник у Иры, увидела на полке сыр и вдруг спросила:
— Можно кусок?
Ира удивилась:
— Ты у меня в гостях, а не на складе под подпись. Конечно.
— Я просто отвыкла брать еду без расчёта.
— Значит, будем привыкать обратно. Начнём с сыра, потом перейдём к нормальной жизни.
Утром Паша писал: «Они ушли», «Я всё убрал», «Я понял», «Вернись», «Я без тебя не справлюсь». Ира прочитала последнее и хмыкнула:
— Перевод с мужского: «Холодильник не готовит сам».
— Мне его жалко.
— Жалость — плохой фундамент. На ней даже сарай косит.
В понедельник Лена взяла отгул. Сначала позвонила хозяйке:
— Нина Сергеевна, я съеду в конце месяца. Нет, Паша договор на себя пусть не переоформляет без вашего решения. Предупреждаю: у него часто гости.
— Часто — это как?
— Как на вокзале перед майскими.
— Поняла. Спасибо.
Потом Лена сходила в МФЦ. Девушка за стойкой устало спросила:
— Детей нет?
— Нет.
— Имущество?
— Холодильник, ложки и разочарование.
— Долги общие?
— Надеюсь, нет.
— Проверьте кредитную историю. Сейчас всякое бывает.
В тот же вечер позвонила Валентина Петровна, Пашина мать.
— Леночка, ну что вы творите? — начала она без здрасьте. — Паша весь серый ходит.
— Здравствуйте, Валентина Петровна. Серый — это не диагноз.
— Не язви. Вы семья. В семье надо уступать.
— Я уступала. Теперь, видимо, ваша очередь.
— Мой сын добрый. Он людей не бросает.
— Он людей не бросает, он их ко мне подселяет.
— Ну что такого? У нас раньше полдеревни ночевало, и ничего.
— У вас дом был и картошка своя. А у меня двадцать семь квадратов, ипотечная мечта и зарплата, которую едят посторонние.
— Ты стала очень жёсткая.
— Я стала слышная. Раньше просто тихо злилась.
— Паша без тебя пропадёт.
— Валентина Петровна, вашему сыну тридцать шесть. Если он пропадёт без женщины, которая покупает гречку, значит, его надо не женить, а учить жить.
— Ты гордая.
— Возможно. Зато теперь сытая.
— Бог всё видит, Лена.
— Надеюсь. Пусть тогда посмотрит и в наш холодильник за прошлый месяц.
Она отключилась, не дослушав обиженное сопение. Руки тряслись, но внутри было странно спокойно. Раньше после таких звонков Лена бежала мириться, чтобы «не быть плохой». Теперь она просто положила телефон экраном вниз и пошла жарить себе два яйца. Два, не четыре на всех. Маленькое бытовое чудо.
Через месяц они подписали развод. Паша пришёл помятый, небритый.
— Лен, давай ещё подумаем.
— Я думала три года.
— Я устроился на подработку. Никого не зову. Даже маме сказал звонить заранее.
— Молодец.
— Я меняюсь ради тебя.
— Меняйся ради себя. Я больше не участвую.
— Ты жестокая.
— Нет. Я поздняя.
Она сняла студию у рынка. Двадцать два метра, балкон на гаражи, плитка в ванной трёх оттенков бедности. Зато тихо. Никто не открывал холодильник без спроса. Никто не оставлял кружки «замочиться» до археологического слоя. Ира помогала вешать шторы.
— Ну что, дворец?
— Если встать посередине, можно достать рукой до чайника, шкафа и прошлой жизни.
— Зато твоя территория.
— Съёмная.
— Своя — это когда твой сыр никто не ест без согласования.
Лена засмеялась и вдруг заплакала. Не по Паше. По себе, которая слишком долго считала усталость семейной обязанностью.
Через полгода Паша подкараулил её у работы.
— Пять минут.
— Автобус уйдёт.
— Я подвезу.
— Не надо.
— Я правда изменился. Живу один, плачу долги, никого не пускаю.
— Хорошо.
— Вернись.
— Нет.
— Почему? Я же делаю всё, что ты хотела.
— Я хотела этого в браке. Сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Ты говоришь так, будто я чужой.
— Ты и есть чужой. Просто раньше у тебя были ключи.
Он постоял, потом бросил:
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но не сегодня.
Прошёл почти год. Лена получила повышение, купила новые сапоги, записалась в бассейн и научилась брать кофе не самый дешёвый. Паша исчез. Потом Ира принесла новость:
— Твой бывший женился. На Кристине из автосалона. Двадцать три года, ресницы как жалюзи, платье с разрезом до семейного бюджета.
— Счастья им.
— Даже не кольнуло?
— Кольнуло бы, если бы он снова женился на мне.
Ира прыснула.
— Выздоравливаешь.
Лена думала, что история закончилась. Но в мартовский вечер позвонил незнакомый номер.
— Елена? Это Кристина. Жена Павла.
— Слушаю.
— Простите. Я нашла ваш номер в его старом телефоне. Мне надо спросить… У вас тоже жили его друзья?
— Да.
На том конце всхлипнули.
— Сейчас у нас его брат, два коллеги и девушка «на курсы». Он говорит, что это нормально, что вы были жадная и поэтому ушли.
— Сколько долгов?
Молчание.
— Откуда вы знаете?
— Почерк один. Суммы разные.
— Я взяла кредит на ремонт. Он сказал, что отдаст с премии. Премии нет. Елена, я беременна.
Лена закрыла глаза.
— Вы сейчас где?
— Дома. Он на работе.
— Соберите документы, договоры по кредиту, деньги, что есть. Езжайте к маме или подруге. Сегодня. Не после разговора.
— Он скажет, что я рушу семью.
— Скажет. У них это семейная прошивка.
— Я дура?
— Нет. Вам врали. Это другое.
Через неделю Кристина написала: «Я у мамы. Подала заявление. Спасибо». Лена долго смотрела на экран. Ей стало не радостно, а ясно. Она не была истеричкой. Не была жадной. Механизм работал и без неё, просто теперь перемалывал другую женщину.
А через месяц написал Ромка: «Надо встретиться. Хочу кое-что вернуть». Лена едва не удалила, но любопытство победило.
Они встретились в пекарне у метро. Ромка выглядел трезвым и постаревшим.
— Лен, я виноват. Мы тогда не знали всей правды.
— Какой?
Он положил на стол конверт.
— Деньги. Там тридцать тысяч.
— За что?
— За ту неделю. За еду, воду, жильё. Паша брал с нас деньги. С меня, с Толика, с Кати. Говорил: «Скиньтесь, Ленка всё считает, так будет спокойнее». Мы думали, вы договорились. А ты, оказывается, платила сама.
Лена смотрела на конверт. В пекарне пахло корицей, кассир кричал: «Капучино на овсяном!» Мир был обычный, а внутри у неё будто открыли старую рану и показали, что там не синяк, а чужая расписка.
— Сколько ты ему перевёл?
— Восемь. Толик пять. Катя наличкой. Славик потом тоже. Прости.
— Значит, он не просто слабый, — тихо сказала Лена. — Он предприимчивый. Просто в сторону подлости.
— Возьми. Это твоё.
— Возьму. Не потому что простила. Потому что действительно моё.
Вечером Лена купила дорогой сыр, яблоки, новую лампу на кухню и билет в Казань на майские. Без «потом посмотрим». Без «надо экономить ради кого-то». Ира, услышав всё, сказала:
— Вот паразит. Ещё и монетизировал твоё терпение.
— Да.
— Ты как?
— Будто мне вернули кусок реальности. Я год думала, что была слишком резкой.
— А теперь?
— Теперь думаю, что была слишком вежливой.
Они сидели на её маленькой кухне. За стеной сосед ругался с телевизором, чайник шумел, на батарее сохли носки. Жизнь была не открыткой, зато её собственной.
— Знаешь, — сказала Лена, разрезая яблоко, — я раньше боялась стать жадной. Думала, хорошая женщина должна делиться, терпеть, понимать.
— А сейчас?
— Сейчас думаю: хорошая женщина сначала должна войти в свою квартиру и не бояться, что там опять кто-то живёт.
Ира подняла кружку.
— За закрытую дверь.
Лена улыбнулась. В холодильнике лежал сыр, который никто не тронет. Телефон молчал. Ключи были только у неё. И одиночество впервые казалось не пустотой, а стенами, которые наконец держат тепло.
– Ты же хорошо зарабатываешь! В этом месяце оплатишь мою ипотеку! – заявила золовка, размахивая бумагами