Чек из банкомата Злата держала двумя пальцами, как держат что-то склизкое, что не хочется выбрасывать в мусор голыми руками. Цифра на нём была круглая и злая. Остаток по счёту — четыреста двенадцать рублей. А ведь только вчера, перед сном, она прикинула, что к двадцатому должно остаться хотя бы тысяч пятнадцать. Откуда дыра?
Хотя — какое там «откуда». Злата прекрасно знала откуда. Просто говорить об этом самой себе вслух было противно.
Она сложила чек вчетверо и сунула в карман куртки. В магазине под домом горел тёплый свет, пахло свежим хлебом из пекарни у входа, и эта будничность почему-то злила сильнее всего. Люди катили тележки, выбирали йогурты, спорили у полки с сыром — у них всё было нормально. А Злата стояла с корзинкой, где лежали гречка, куриные бёдра, пачка масла и пакет молока, и считала в уме, хватит ли четырёхсот рублей. Не хватало даже на это.
Пришлось вернуть масло на полку. Уже на кассе, под взглядом кассирши, она ещё убрала молоко. Гречка, курица — и всё. Ужин будет.
Дома Вадим лежал на диване с телефоном. Свет от экрана подсвечивал его лицо снизу, делал немного чужим. Услышав, как щёлкнул замок, он даже головы не повернул.
— Привет, — сказал, не отрываясь.
— Привет. — Злата поставила пакет на стол громче, чем нужно. Пакет был лёгкий, и звук вышел жалкий, и от этого стало совсем гадко. — Ты сегодня ел?
— Ага, доширак заварил.
— Хорошо хоть доширак был.
Вадим наконец поднял глаза. Что-то в её голосе зацепило.
— Ты чего?
— Ничего. Устала.
Не хотелось начинать прямо с порога. Злата сама себе не раз обещала, что не будет больше этих кухонных разборок с хлопаньем дверьми. Они ни к чему не приводили. Вадим кивал, соглашался, обещал — а через неделю всё возвращалось на круги своя. Так что Злата молча переоделась, поставила воду под гречку, нарезала курицу. Руки делали привычное, а в голове крутилось всё то же: где деньги.
Они вместе уже четыре года. Квартира — её, однушка в спальном районе, с большой кухней и видом на гаражи, не бог весть что, но своя. Злата взяла ипотеку ещё до Вадима, на свои, первый взнос собирала пять лет, отказывая себе во всём. Платёж — тридцать одна тысяча в месяц, ещё лет восемь тянуть. И эти тридцать одна тысяча всегда уходили с её карты. Всегда. Вадим как-то очень естественно устроился так, что ипотека — это «Златина», потому что и квартира Златина, логично же. А продукты, коммуналка, бытовая мелочь — тоже как-то незаметно осели на ней.
Зарабатывала Злата неплохо для их города — администратором в частной стоматологии, шестьдесят восемь тысяч, иногда с премией под восемьдесят. Вадим работал на складе крупной торговой сети, кладовщиком-приёмщиком, выходило у него около шестидесяти двух. Деньги были. Вдвоём — вполне нормальные деньги. На двоих без детей можно было жить спокойно, ещё и откладывать.
Только не откладывалось ничего. И тратилось почему-то всё с её карты.
— Вадим, — позвала она от плиты, помешивая гречку. — Зарплата же позавчера была?
Ложка в его руках — он подошёл, потянулся к сковородке стащить кусок курицы — на секунду замерла.
— Была.
— И где она?
— В смысле где. — Вадим всё-таки утащил кусок, подул на него. — На карте.
— На какой карте? На моей вон четыреста рублей было. Я масло в магазине обратно поставила, представляешь? Стояла и ставила масло на полку, как нищенка.
— Зачем ты так-то сразу.
— А как мне? — Злата выключила конфорку, повернулась. — Объясни нормально. Я не понимаю. Двое взрослых работающих людей, и я ставлю масло обратно на полку. Где твоя зарплата, Вадим?
Он отвёл взгляд в сторону окна. За окном уже синело, гаражи тонули в сумерках, в одном кто-то возился, светил фонариком. Вадим смотрел туда так пристально, будто там было что-то жизненно важное.
— Ну… часть ушла.
— Часть. Хорошо. Сколько часть?
— Слушай, ну давай не сегодня, а? Я устал, день дурацкий был, начальник весь мозг вынес из-за недостачи…
— Сколько, Вадим.
Он прошёлся до холодильника, открыл, посмотрел в него — там было пусто, он сам знал, что пусто, но всё равно смотрел, лишь бы не на неё. Закрыл.
— Маме отдал, — сказал в дверцу холодильника.
Злата прислонилась поясницей к столешнице, скрестила руки. Эту позу она потом не раз будет вспоминать — как стояла, вцепившись пальцами себе в локти, и ждала продолжения, уже зная, что продолжение ей не понравится.
— Маме. Опять. И сколько ты маме отдал?
— Ну… она просила. У неё планы на лето. Хочет в санаторий съездить, в Кисловодск, давление у неё, ей врач советовал. Я думал, ну как ей отказать-то.
— Сколько.
Вадим наконец повернулся. Лицо у него стало одновременно виноватое и упрямое — он всегда так выглядел, когда понимал, что неправ, но сдаваться не собирался.
— Пятьдесят две.
В кухне стало очень тихо. Только из-под крана капало — давно надо было прокладку поменять, всё руки не доходили.
— Пятьдесят две тысячи, — повторила Злата медленно. — Из шестидесяти двух. Ты оставил себе десятку. А мне ты сказать не собирался вообще, да? Я бы просто и дальше масло на полку ставила.
— Злата, ну это же мать. Один раз. Ей реально надо.
— Один раз. — Она усмехнулась, и усмешка вышла короткая, без всякого веселья. — Вадим. В марте был «один раз» — ты ей на зубы дал тридцать тысяч. В январе был «один раз» — на шубу, помнишь, она себе шубу хотела к Новому году. Это сколько уже «один раз» за полгода?
— Ну ты сравнила, зубы — это здоровье…
— А шуба тоже здоровье?
Он молчал. Кровь прилила к его шее, поползла к ушам — Вадим всегда краснел, когда его прижимали, и сам этого стеснялся.
— Я просто не люблю ей отказывать, — выдавил он наконец. — Она меня одна растила. Я перед ней… ну, виноват вроде как. Всю жизнь.
Вот тут Злата впервые за вечер почувствовала, что злость сменяется чем-то другим, тяжёлым и усталым. Потому что это она уже слышала. Эту фразу — «она меня одна растила» — Вадим доставал как козырь каждый раз, и каждый раз Злата не знала, что на неё ответить. Ну да, растила одна. Ну да, тяжело. Но при чём тут шуба и Кисловодск.
— Ладно, — сказала она тихо. — Ешь гречку.
— Злата…
— Ешь, говорю. Остынет.
Они поели молча. Вадим то и дело поглядывал на неё, ждал, видимо, что она снова начнёт, и почти хотел, чтоб начала, — отругала бы, поорала, и всё, разрядка, можно мириться. Но Злата молчала. И это молчание его, кажется, нервировало сильнее любого скандала.
Ночью она долго лежала, глядя в потолок. Вадим уснул быстро, как засыпают люди, которые не привыкли подолгу мучиться совестью. Дышал ровно, отвернувшись к стене. А Злата считала. Тридцать одна — ипотека. Семь — коммуналка, лето, кондиционер гоняли. Тысяч пятнадцать — продукты на двоих. На проезд, мелочи. И это всё с её шестидесяти восьми. На её карте оставалось четыреста рублей не потому, что она много тратила. А потому, что она тащила на себе двоих, пока второй относил свою зарплату через весь город к маме.
Под утро она всё же решила, что поговорит. По-нормальному. Без крика. В последний раз по-человечески.
Разговор случился через день, в субботу. Злата специально выбрала субботу — выспавшиеся, спокойные, никто никуда не торопится. Сварила кофе, в комнате пахло им так густо и уютно, что на секунду показалось — может, всё ещё можно решить за этим кофе, как взрослые люди.
— Вадим, давай сядем, — сказала она, ставя перед ним чашку. — Просто поговорим. Без ругани. Я правда хочу понять.
Он насторожился, но сел.
— Я не против, чтобы ты помогал маме, — начала Злата, грея ладони о чашку. — Слышишь? Я вообще не против. Это нормально — помогать родителям. Но помогать — это когда у тебя есть лишнее. А у нас нет лишнего, понимаешь? У нас ипотека. У нас вся жизнь в эту квартиру вложена. И когда ты отдаёшь почти всю зарплату маме на санаторий, а я при этом не могу масло купить — это уже не помощь. Это что-то другое.
— Я понимаю, — кивнул Вадим. И вроде искренне кивнул. — Реально понимаю. Я как-то не подумал, что так выходит. Просто мама позвонит, начнёт — у меня язык не поворачивается отказать.
— Так научись поворачивать. Тебе тридцать четыре года.
— Злата, ну.
— Что «ну»? Давай так. Ты не должен ей врать или ругаться с ней. Просто скажи: ребят, я женат, у нас своя семья, свои расходы, я могу подкинуть тысяч пять, когда совсем надо. Пять. Не пятьдесят две. Это нормальная сумма для помощи. Это по-взрослому.
Вадим долго молчал, вертел чашку на блюдце.
— Хорошо, — сказал наконец. — Ты права. Я правда был неправ. Больше такого не будет, обещаю. Вот честно. С этой зарплаты — всё в семью. И дальше — как договорились, пять максимум, если совсем край.
Злата смотрела на него и хотела поверить. Очень хотела. Они ведь не чужие. Четыре года — это четыре года, это общие отпуска, это все эти мелочи, из которых и складывается жизнь. Ей не хотелось всё ломать из-за денег.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебе верю. Но это правда последний разговор такой. Я больше не могу так. Понимаешь? Не «не хочу», а именно не могу.
— Понимаю. Спасибо, что не послала, — он улыбнулся, потянулся через стол, накрыл её руку своей. Рука была тёплая. Привычная. — Я исправлюсь.
Месяц после этого был почти хороший. Вадим старался — Злата видела, что старается. Купил как-то сам продуктов, притащил два битком набитых пакета, гордый такой, будто подвиг совершил. Заплатил за интернет. Один раз даже сказал: «Я тут премию получил небольшую, давай на твою карту скину, на ипотеку». Скинул восемь тысяч. Мелочь, но Злата эти восемь тысяч восприняла почти как объяснение в любви.
И всё равно где-то внутри сидело это — не страх даже, а такая настороженность. Как будто ждёшь, когда же. Злата ругала себя за эти мысли. Человек старается, а ты не веришь. Нехорошо.
Зарплата у Вадима была двадцать пятого. И вот этот день Злата отходила как на иголках. На работе всё валилось из рук, она дважды перепутала записи пациентов, главврач посмотрел странно. Весь день она поглядывала на телефон — не написал ли, не отзвонился. Вадим молчал. Это могло ничего не значить. Он часто не писал в течение дня. Но Злата всё равно к вечеру извелась.
Домой он пришёл поздно. Почти в десять. Злата услышала, как открывается дверь — медленно, как-то нехотя, — и уже по этому, по тому, как он возится в прихожей, как долго снимает обувь, поняла: что-то не так.
Вадим вошёл в комнату и остановился в дверях. Плечи опущены, куртку даже не снял, стоял мокрый — на улице зарядил дождь, мелкий, противный, осенний. Смотрел в пол.
— Вадим? — Злата отложила телефон. — Ты чего такой? Случилось что?
— Случилось, — глухо сказал он.
Она поднялась с дивана. И уже знала. Кожей чувствовала, что сейчас услышит, но всё равно ждала, вдруг ошибается.
— Что случилось.
— Мама звонила.
Злата опустилась обратно на диван, очень медленно, будто ноги перестали держать. Прислонилась затылком к стене. Закрыла глаза на секунду, потом открыла.
— Дальше.
— Злата, ты только не кричи, ладно? Выслушай. — Вадим наконец снял куртку, бросил её на стул, она сползла на пол, он не поднял. — Маме плохо стало. Сегодня днём. Сердце прихватило, скорую вызывала. Лежала, говорит, не могла встать, давление под двести. Ну и… ей лекарства надо, обследование, она к платному кардиологу хочет, в очереди по полису полгода ждать. Я не мог. Понимаешь? Это же сердце. Это не шуба.
— Сколько ты ей отдал.
— Злата…
— Сколько, Вадим.
Он сглотнул.
— Всю. Шестьдесят три. У меня премия была в этот раз.
Злата сидела очень прямо. Руки сложила на коленях, как примерная ученица. И смотрела на него — долго, внимательно, будто видела впервые. Что-то у неё внутри в этот момент окончательно встало на место. Не сломалось — наоборот, встало на место, как встаёт вывихнутый сустав, с тихим щелчком, и сразу становится понятно, как было неправильно всё это время.
— Ты ведь даже не позвонил мне, — сказала она ровно. — Целый день. Ты знал, что у нас договорённость. Знал, что я жду. И ты весь день молчал, чтобы домой прийти и поставить меня перед фактом. Как тогда.
— Я боялся, что ты не разрешишь.
— Не разреш-шу, — она негромко рассмеялась, и смех этот был такой, что Вадим вздрогнул. — Так ты у меня разрешения, оказывается, спрашиваешь. А я и не знала. Я думала, ты взрослый мужчина, а ты, оказывается, у жены разрешения спрашиваешь. И, не спросив, делаешь по-своему. Удобно.
— Ну а что мне было делать?! — Вадим вдруг повысил голос, шагнул в комнату. — У меня мать одна, ей плохо, у неё сердце! Что я, должен был сказать — извини, мама, мне жена не разрешает?! Ты вообще себя слышишь?
И вот тут Злату подняло с дивана. Подняло само, она даже не заметила, как встала.
— Что я себя слышу? — Кровь бросилась ей в лицо, она почувствовала, как горят щёки и как дрожит что-то в груди, не от слабости — от напряжения, которое она четыре года в себе зажимала. — Я-то себя слышу прекрасно, Вадим. Это ты себя не слышишь. Я квартиру тяну — одна. Ипотеку плачу — одна. Продукты, свет, воду, твои носки и трусы из этого же бюджета — всё одна. Каждый месяц. Четыре года.
— Я тоже зарабатываю!
— Где?! Где твой заработок?! — Она махнула рукой в сторону окна, куда-то в дождь, в темноту, где жила его мать. — Квартиру я тяну, продукты на мне, а твою зарплату мама видит чаще, чем я?! Я что похожа на ломовую лошадь?! — Голос её сорвался под конец, и она замолчала, тяжело дыша, прижав ладонь ко рту.
Вадим стоял напротив, тоже тяжело дыша. В комнате было слышно, как стучит дождь по подоконнику — тот зачастил, мелкий, дробный, бесконечный.
— Ну вот, — сказал он наконец тихо и с какой-то даже обидой. — Ты на мать наезжаешь. Я так и знал. Тебе мать моя как кость в горле.
Злата опустила руку.
— Что?
— Алина Викторовна тебе никогда не нравилась. Я же вижу. Ты её терпеть не можешь. И теперь пользуешься, что ей плохо, чтобы…
— Чтобы что? — перебила Злата. — Договаривай. Чтобы что я пользуюсь?
— Чтобы меня от неё отвадить!
Она смотрела на него и не верила. То есть — верила, конечно, всё было логично, всё к этому и шло, но какая-то наивная её часть до последнего надеялась, что вот сейчас он скажет: прости, я опять налажал, я дурак, давай решать. А он защищал мать. Он стоял в её, Златиной, квартире, в насквозь мокрой от Златиной стирки одежде, поужинавший Златиными продуктами, и защищал женщину, которая каждый месяц вытаскивала из их семьи всё до копейки.
— Знаешь, — сказала Злата, и голос у неё стал вдруг спокойный, почти ласковый, и от этого спокойствия Вадим как-то подобрался. — Я ведь не против, чтобы человеку с сердцем помочь. Если б ты пришёл и сказал — Злата, маме реально плохо, давай вместе скинемся, по двадцать тысяч с каждого, отвезём её к кардиологу, — я бы первая повезла. Я бы сама записала, сама с ней в очереди сидела. Потому что человек есть человек. Но ты ведь не так сделал. Ты молча отдал всё. Тайком. И теперь стоишь и говоришь, что это я плохая.
— Я не говорил, что ты плохая.
— Сядь, — сказала она. — Сядь, Вадим.
Он почему-то сел. Опустился на край дивана, мокрый, нелепый, и стал вдруг похож на большого провинившегося мальчишку.
Злата прошлась по комнате. Остановилась у окна. За стеклом расплывались жёлтые пятна фонарей, дождь полосовал свет наискось.
— Я тебе сейчас одну вещь скажу, а ты подумай, — начала она, не оборачиваясь. — Тебе тридцать четыре. Мне тридцать один. Я хотела семью. Нормальную. Чтобы дети были когда-нибудь, чтобы вместе на дачу к моим ездить, чтобы откладывать на отпуск, на машину, не знаю. Чтобы было «мы». А у нас нет никакого «мы». У нас есть я, ты и твоя мама, и в этой конструкции я почему-то всех содержу, а решения принимаешь не ты и даже не мы, а она. Алина Викторовна позвонит — и всё, ты бежишь. И будешь бежать. И в сорок будешь, и в пятьдесят. Потому что ты так и не отделился от неё. Ты женился, а пуповину не перерезал.
Вадим молчал, уставившись в пол.
— Так вот, — Злата повернулась к нему. — Раз тебе с мамой так хорошо и спокойно — поезжай к маме.
— В смысле? — он поднял голову.
— В прямом. Собирай вещи и поезжай. Поживёшь у неё. Раз её планы, её здоровье, её желания для тебя важнее нашего дома — будь рядом с ней. А я больше содержать взрослого здорового мужика, который мне ничего не даёт, не буду. Не хочу и не буду.
— Ты меня что, выгоняешь?! — Вадим вскочил. — Серьёзно?! Из-за денег?!
— Не из-за денег, — устало сказала Злата. — Если бы из-за денег. Из-за того, что меня в этой семье нет. Я тут обслуживающий персонал. Кассир. Платёжный терминал. А я живой человек, Вадим. Я тоже устаю. И мне тоже иногда хочется, чтобы обо мне кто-то подумал. Хоть раз чтобы кто-то спросил — Злата, а тебе хватает? А тебе не тяжело? Никто никогда не спрашивал. Ни ты, ни мама твоя.
— Это мой дом тоже!
И вот это её добило. Она даже усмехнулась.
— Нет. Это не твой дом. Это моя квартира, Вадим. Я её взяла до тебя. Первый взнос пять лет собирала, на чёрной икре сидела, шучу, на гречке сидела, как сейчас. Я её плачу. Ты за неё ни рубля не внёс за четыре года, ни единого. Ты просто тут живёшь. Так что нет. Это не твой дом. Прости.
Вадим открыл рот, закрыл. Видно было, что возразить нечего, и от этого он злился ещё больше, но злость была уже бессильная, и оба это понимали.
— Сегодня? — спросил он наконец глухо. — Прямо сейчас что ли?
— Прямо сейчас.
— Так дождь же.
— У мамы дома сухо.
Он постоял, потом пошёл собираться. Кидал вещи в спортивную сумку — резко, со злостью, рубашки, зарядку, бритву. Злата стояла у окна и не помогала. Раньше бы кинулась, сложила бы аккуратно, ещё и носки бы переложила, чтоб не помялись. А сейчас просто стояла и смотрела на дождь.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он от дверей, закидывая сумку на плечо. — Прибежишь ещё.
— Может быть, — спокойно ответила Злата. — Но что-то мне подсказывает, что нет.
Дверь хлопнула. Шаги по лестнице — вниз, вниз, всё тише. И тишина. Только дождь.
Злата постояла ещё немного, потом подошла, подняла с пола его мокрую куртку, которую он забыл, — хотела было догнать, отдать, рука уже потянулась к двери. И — опустила. Повесила куртку на крючок в прихожей. Заберёт потом, если надо. Не маленький.
Спала она в эту ночь, как ни странно, крепко. Без снов. Проснулась — а в квартире тихо, и эта тишина была не пустая, а какая-то просторная. Можно было пройти на кухню, не натыкаясь на чужое раздражение. Можно было сварить кофе и выпить его одной, у окна, глядя, как над гаражами разъясняется небо после ночного дождя.
Документы на развод Злата подала в понедельник. Без колебаний, без бессонных ночей, без «а вдруг». Сидела в очереди в загсе, листала телефон, и ничего внутри не ёкало. Детей нет — значит, разведут спокойно. Делить нечего: квартира её, машины у них и не было, копить они так и не накопили. Вся их совместная жизнь умещалась в одну спортивную сумку, которую Вадим унёс под дождём.
Вадим, конечно, звонил. И в первый день, и на второй. Сначала с обидой, потом уговаривал, потом почти умолял. Говорил, что осознал, что был дурак, что больше никогда, что маме скажет твёрдое «нет», что всё переоформит, будет всё пополам, давай только вернёмся. Злата слушала молча. Один раз сказала:
— Вадим. Ты три недели назад мне то же самое слово в слово говорил. За этим кофе. Помнишь? «Исправлюсь, последний раз». И где это всё? — И положила трубку.
А ещё через день позвонила Алина Викторовна.
Злата как раз пришла с работы, разулась, увидела на экране её имя и секунду смотрела, прежде чем взять. Потом всё же взяла. Интересно даже стало.
— Злата, здравствуй, — голос у свекрови был медовый, тягучий, такой она включала, когда ей было что-то нужно. — Как ты, дочка?
— Здравствуйте, Алина Викторовна. Нормально.
— Я чего звоню-то. Вадим сам не свой, переживает. Ты ж пойми, он тебя любит, он места себе не находит. Что вы там не поделили-то? Из-за денег каких-то, он говорит. Ну разве это повод семью рушить? Деньги — дело наживное, сегодня нет, завтра есть. А семья — это святое.
Злата прошла на кухню, села. За окном снова собирался дождь — низкие серые облака ползли над крышами.
— Алина Викторовна, — сказала она спокойно. — Вы правда не понимаете, что произошло? Или делаете вид?
— А что произошло-то? Поссорились, с кем не бывает…
— Произошло то, что Ваш сын четыре года относил Вам нашу с ним общую зарплату. Всю. До копейки. Пока я в одиночку платила за квартиру, в которой мы жили, и покупала еду, которую мы ели. В последний раз он отдал Вам шестьдесят три тысячи. А у меня на карте было четыреста рублей, и я в магазине масло обратно на полку ставила. Вот что произошло.
На том конце повисла пауза. Потом Алина Викторовна заговорила — уже без меда, посуше:
— Ну так а я-то при чём? Я ж не просила его всё отдавать. Дал — значит, мог. Я сына не неволила.
— Вы каждый месяц звонили ему с очередной нуждой. То зубы, то шуба, то санаторий, то сердце. Я не считаю Ваши деньги, Алина Викторовна, это Ваше право — что хотеть. Но Вадим не отделял Ваш кошелёк от нашего. Для него это было одно целое. А Вы прекрасно знали, что он отдаёт последнее, и брали. Ни разу не спросили — Вадик, а у вас-то с Златой как, хватает вам? Ни разу.
— Да как ты со мной разговариваешь вообще! — голос свекрови взвился. — Я тебя в семью приняла, а ты!
— Вы меня не приняли, — мягко перебила Злата. — Вы меня терпели, потому что я платила. Давайте честно, между нами, по-женски. Я Вам никогда не нравилась. И это нормально, не обязаны были. Но содержать Вас вместе с сыном я больше не буду. В общем — забирайте сына. Вы его так и не отпустили, а он так и не вырос. Может, вдвоём вам и правда будет лучше. А я уж как-нибудь сама.
— Да ты!.. — начала было свекровь.
Злата нажала отбой. Не из злости — просто говорить больше было не о чем. Положила телефон экраном вниз на стол и какое-то время сидела, слушая, как закипает чайник, как за окном начинает накрапывать. Потом встала, заварила себе чай, достала из шкафа то самое масло — купила-таки, целых две пачки, назло, — намазала на хлеб толстым слоем и съела стоя, у окна. И это был, пожалуй, самый вкусный бутерброд в её жизни.
Развели их быстро, через полтора месяца. Вадим в суд пришёл понурый, всё косился на неё, надеялся, видимо, что она в последний момент передумает. Не передумала. Подписала где надо, забрала свой экземпляр, вышла из здания — а на улице, как назло, опять моросило, мелко так, по-осеннему. Только теперь дождь её совсем не раздражал. Злата раскрыла зонт — свой, купленный на свои, — и пошла к остановке, и шаги были лёгкие.
Жить одной оказалось не страшно и не тоскливо — наоборот. Впервые за четыре года вся её зарплата осталась её. Ипотеку она по-прежнему платила одна, но теперь это было честно: одна квартира, один человек, одни расходы. Появились даже свободные деньги — она и не помнила, когда последний раз могла просто так, без подсчётов, купить себе хорошие сапоги. Купила. И ещё в кафе с подругой сходила, и в кино, и записалась на курсы, на которые давно хотела, да всё было «не до того».
Вадим, по слухам, так и жил у матери. Кто-то из общих знакомых обмолвился, что Алина Викторовна теперь жалуется всем во дворе, что сын на шее сидит, зарплату на себя тратит, ничего по дому не делает. Злата, когда услышала это, только плечами пожала. Ни злорадства, ни жалости — ничего. Чужая теперь жизнь, не её забота.
Иногда, вечерами, когда за окном темнело и над гаражами зажигались редкие фонари, она ловила себя на мысли, что вот эта тишина в квартире — это не пустота, как ей раньше казалось. Это просто её дом. Её и больше ничей. И в нём наконец-то можно было дышать ровно, не ожидая, что вот-вот снова зазвонит чей-то телефон и из их жизни в очередной раз утечёт всё, что она с таким трудом собирала по крупицам.
—Твой отец оставил тебе не только квартиру, — нотариус дал мне конверт с фотографией и ключом от сейфа и …