Пакет порвался у Тани прямо в прихожей, когда она пыталась ногой подвинуть коврик и одновременно снять с плеча сумку. Яблоки покатились под обувницу, бутылка кефира легла боком у порога, а батон вывалился на грязный коврик, где еще утром Олег оставил мокрые следы от своих тапок. Таня постояла секунду с одной ручкой пакета в пальцах, потом наклонилась и начала собирать продукты, стараясь не наступить на помидор, который укатился к двери ванной.
Из кухни донеслось ленивое:
– Ты опять набрала, будто к нам завтра комиссия придет.
Олег сидел за столом в ее старой серой футболке, которую она когда-то носила дома после душа. Теперь футболка растянулась на животе, на плече темнело пятно от чая, а на тарелке перед ним лежал бутерброд с сыром. Сыр Таня купила вчера, выбрала самый обычный, без скидочного красного ценника, потому что тот, что был по акции, пах кислым уже через упаковку.
– Помоги лучше, – сказала она и поставила кефир на тумбу.
– Я тебе с утра говорил, что надо брать по списку, – ответил Олег, не вставая. – Ты когда в магазин заходишь, у тебя глаза разбегаются.
Таня подобрала последнее яблоко из-под обувницы, вытерла его краем пакета и положила на табурет. У нее ныли пятки после смены, шея была липкая от воротника формы, а пальцы пахли пробниками крема, которые она весь день раскладывала по витрине. В магазине косметики сегодня не работал кондиционер, покупательницы ворчали, что душно, начальница два раза просила улыбаться бодрее, а Таня к пяти вечера уже улыбалась так, будто держала во рту зубную щетку.
Она прошла на кухню и стала выкладывать покупки. Курица, творог, яблоки, шампунь, пачка прокладок, корм коту, средство для посуды, кофе, колготки, батон, сахар. Олег взял чек раньше, чем она успела его смять и сунуть в карман халата.
– Ну-ка, посмотрим, как у нас деньги уходят, – сказал он и расправил бумажку на столе двумя пальцами.
Таня открыла холодильник. На нижней полке стояла кастрюля с супом, в дверце одинокая банка горчицы и бутылка воды, которую Олег наливал из фильтра и почему-то всегда оставлял почти пустой. Она положила курицу в миску, чтобы не потекла на полку, и почувствовала, как в висках начинает стучать.
– Олег, я только зашла домой, – сказала она. – Дай хотя бы руки помыть.
– Руки помой, конечно, а я пока почитаю. Курица охлажденная, триста восемьдесят семь рублей. Нельзя было замороженную взять?
– Замороженную ты потом есть не будешь, потому что она водяная.
– Это ты уже за меня решила, как обычно.
Таня включила воду в раковине. Мыло в дозаторе закончилось еще позавчера, поэтому она взяла кусок хозяйственного, который лежал на блюдце возле губки. Мыло скользило в пальцах, пахло старой прачечной, а Олег за спиной продолжал читать чек таким голосом, каким в автобусе кондуктор спрашивает забытый проездной.
– Шампунь двести семьдесят девять. У нас что, шампуня совсем нет?
– Нет, Олег, шампуня совсем нет, – сказала Таня, смывая пену. – Ты своим вчера машину мыл, если забыл.
– Я не мыл машину шампунем, не выдумывай.
– Ты коврики в ванной оттирал. Потом сам же сказал, что зато пахнет приятно.
Олег помолчал, но недолго. Он подцепил ногтем следующую строку чека, будто там была не покупка, а улика.
– Кофе триста сорок девять. При наших доходах можно и чай пить.
– Ты утром пьешь кофе.
– Я могу и чай пить, если надо.
– Так пей, – сказала Таня и вытерла руки полотенцем.
На полотенце остались серые следы, потому что оно давно просилось в стирку. Стирать надо было вечером, если она не уснет на диване в джинсах, как вчера. Порошок тоже закончился, но она не стала брать его сегодня, потому что сумма в корзине уже была такой, что на кассе пришлось убрать йогурты для Маши.
Олег доел бутерброд и взял второй кусок батона. Сыр он резал толсто, неровно, оставляя на доске липкие края.
– Колготки, – сказал он, и даже усмехнулся. – Еще одна важная семейная покупка.
Таня повернулась медленно. Она поставила чайник на плиту, хотя не собиралась пить чай, просто надо было что-то сделать руками. От плиты пахло вчерашними макаронами, на конфорке присохла капля соуса.
– У меня старые порвались, – сказала она. – Я сегодня на работу в брюках пошла, потому что других нет.
– Ты же сама говорила, что в брюках удобнее.
– Таня, я не против колготок. Я против того, что ты вообще не считаешь деньги.
Она засмеялась коротко, не весело, и сразу отвернулась к холодильнику. Смех получился некрасивый, с хрипом, как будто в горле застряла косточка от рыбы. Олег это услышал и нахмурился, потому что такие ее смешки он считал издевательством.
– Что смешного? – спросил он. – Я нормально разговариваю.
– Ты сидишь за столом, ешь сыр из пакета, который я принесла, и читаешь мне лекцию про экономию. Это очень смешно.
– Значит, уже куском хлеба попрекаешь.
– Я тебя куском хлеба не попрекаю, – сказала Таня. – Я прошу не допрашивать меня за этот хлеб.
В прихожей хлопнула дверь. Маша пришла с учебы и работы, скинула кроссовки, поставила рюкзак у стены. На ней была черная футболка пункта выдачи, волосы собраны резинкой, под глазами серая тень, которая в девятнадцать лет смотрится особенно обидно.
– Привет, – сказала она и сразу посмотрела на стол. – Вы опять из-за магазина?
– Мы не из-за магазина, – ответил Олег. – Мы про то, что кто-то в этой семье должен включать голову.
Маша молча прошла к раковине, взяла стакан и налила воды. Таня заметила, что дочь смотрит не на них, а на чек в руках отца. На секунду ей захотелось выхватить бумажку, смять ее и засунуть в мусорное ведро под очистки, чтобы не торчала на столе, как чужой палец.
– Я тебе тысячу завтра верну, – сказала Маша тихо. – Мне сегодня просто за смену не перевели.
Олег поднял глаза:
– Какую еще тысячу?
Таня закрыла холодильник сильнее, чем хотела. На дверце дрогнул магнит из Анапы, привезенный десять лет назад, когда они еще ездили втроем и покупали кукурузу на пляже, не обсуждая каждый стаканчик лимонада.
– На материалы ей надо было, – сказала Таня. – Для колледжа.
– Материалы, – повторил Олег. – У нас теперь все называется материалами.
– Пап, там реально надо было, – сказала Маша. – Я не на маникюр взяла.
– А я и не говорил про маникюр. Только ты взрослая уже, Маша, пора самой как-то рассчитывать.
Маша поставила стакан в раковину. Она ничего не ответила, но Таня увидела, как у нее дернулась щека. Дочь в последнее время часто так молчала: вроде рядом, вроде в разговоре, а внутри уже отступила куда-то, где ее никто не может задеть.
– Олег, хватит, – сказала Таня. – Давай не при ней.
– Почему не при ней? – Олег расправил чек еще ровнее. – Пусть тоже знает, что деньги не на дереве растут.
Таня стояла у стола, в куртке, которую так и не сняла. Подкладка прилипала к спине, в рукаве давила бирка, которую она давно собиралась отрезать. Чайник на плите начал гудеть, и этот гул вдруг стал таким раздражающим, что она выключила газ раньше, чем вода закипела.
– Ты мне будешь указывать, куда тратить деньги? – спросила она не громко. – Сам год сидишь без работы.
Маша опустила голову. Олег застыл с чеком в руке, и бумага чуть согнулась между пальцами. На кухне стало слышно, как кот Фунтик в коридоре шуршит пакетом, добираясь до корма, который Таня еще не успела убрать.
– Вот оно, – сказал Олег после паузы. – Наконец-то сказала, что думаешь.
– Я уже давно говорю, только ты слышишь выборочно.
– Значит, я тут нахлебник у вас.
– Ты сам это слово сказал, – ответила Таня. – Я такого слова не говорила.
Олег встал, отодвинув табурет так резко, что ножка скрипнула по линолеуму. Он вышел из кухни, но чек забрал с собой. В комнате щелкнул телевизор, звук сразу поставил громко: какой-то ведущий бодро рассказывал про дачных вредителей, будто в мире сейчас важнее всего были тля и мыльный раствор.
Дочь стояла у раковины. Таня достала из пакета корм, насыпала Фунтику в миску и только потом сняла куртку. Плечи сразу заныло сильнее, потому что одежда больше не держала их, как чужая рука.
– Мам, ты зачем так сказала? – спросила Маша.
– А как надо было? – Таня открыла шкаф и достала сковородку. – Чтобы он дальше про курицу допрашивал?
– Я не говорю, что он прав.
– А что ты говоришь?
Маша потерла лоб. На пальцах у нее был след от синей ручки, маленькое пятно возле ногтя.
– Я говорю, что теперь он обидится и три дня будет ходить с лицом.
– Пусть ходит, – сказала Таня и положила курицу на доску.
Она сказала это уверенно, но руки уже тряслись. Нож попал не туда, кожа на курице потянулась, мясо скользнуло. Таня тихо выругалась, промыла палец под водой, хотя не порезалась, просто надо было отвернуться.
***
Олег в комнате еще больше прибавил звук. Ведущий теперь почти кричал про муравьев на участке. Участка у них не было, дачи тоже не было, но телевизор рассказывал так бодро, будто каждый нормальный человек обязан в это время спасать пионы от вредителей.
Ужинали они молча. Олег пришел к столу через десять минут после того, как Таня позвала, сел, не посмотрел на нее, положил себе курицу и картошку. Ел быстро, как будто хотел показать, что пища пищей, а разговор разговором. Маша ковыряла вилкой салат из огурцов, потом сказала, что ей надо делать задание, и ушла в свою комнату.
– Вкусно? – спросила Таня, не удержалась.
– Нормально, – ответил Олег.
– Охлажденная курица нормально пошла?
Он положил вилку на край тарелки.
– Ты теперь каждый кусок комментировать будешь?
– Нет, Олег, это же твоя работа у нас.
Он посмотрел на нее тяжело, с обидой, в которой было что-то почти детское. Раньше, когда он работал водителем, он приезжал поздно, приносил домой запах бензина, пыли и дорожных кафе. Мог ворчать, что диспетчер идиот, что заказчики совсем обнаглели, что город встал в пробках, но в кухню входил человеком, который устал снаружи. Теперь он уставал дома, и эта усталость была липкой, не видной, от нее все покрывалось налетом.
***
После ужина Таня мыла посуду. Олег прошел мимо раковины с тарелкой в руках, поставил ее рядом, не сполоснув. Она хотела сказать, но промолчала, потому что сама фраза уже стояла в горле такая старая, что от нее было скучно.
Ночью Таня проснулась на диване. Телевизор еще работал, на экране кто-то продавал массажную подушку, уверяя, что жизнь станет проще за три платежа. Олег спал в спальне, дверь была прикрыта. На столе лежал чек, разглаженный и придавленный солонкой.
Она подошла, взяла бумажку, увидела на полях карандашные отметки. Напротив курицы стоял плюс. Напротив кофе стоял вопросительный знак. Напротив колготок Олег написал «можно позже». Напротив корма коту было пусто, потому что даже он, видимо, не решился спорить с Фунтиком.
Таня положила чек обратно. Взяла свою рабочую блузку со спинки стула, понюхала воротник и сморщилась. Завтра надо было надеть чистую, а чистая висела мокрая в ванной, потому что она постирала ее руками утром перед работой. Порошка не было, только остатки детского мыла, которое Маша когда-то купила для кистей.
Утром Олег встал раньше обычного. Таня услышала, как он ходит по кухне, открывает шкафчики, двигает кружки. Она лежала минуту с закрытыми глазами, собирая себя по кускам: сначала ноги на пол, потом спина, потом лицо для работы. За окном шумела мусорная машина, во дворе кто-то ругался с водителем, потому что тот перекрыл выезд.
– Таня, где мои чистые носки? – крикнул Олег из комнаты.
Она сидела на краю кровати и натягивала те самые новые колготки. На одной ноге у щиколотки уже поехала тонкая стрелка, совсем маленькая, но заметная, если смотреть вблизи.
– В корзине, – ответила она.
– Почему в корзине?
– Потому что порошок был в том самом чеке, который ты вчера назвал лишним.
Олег появился в дверях. Волосы у него торчали на затылке, в руке он держал один черный носок и один темно-синий. Раньше Таня бы сама встала, нашла пару, сунула ему в руки, чтобы не начинать утро с раздражения. Сегодня она застегивала браслет часов и не вставала.
– Я не называл порошок лишним, – сказал он.
– Ты весь чек называл лишним, оптом дешевле вышло.
– Не надо передергивать.
– Тогда постирай носки сам. Мыло в ванной есть, тазик под раковиной.
Он постоял еще секунду, потом ушел. Через минуту из ванной послышался звук воды. Таня застегнула блузку и посмотрела на себя в зеркало шкафа. Лицо было помятое, под глазами припухло, волосы у корней отросли так заметно, что пробор выглядел шире обычного. Краска для волос лежала в пакете на кухне, купленная за двести девятнадцать рублей и уже почти виноватая.
Маша вышла из комнаты с рюкзаком. В руках у нее была сложенная купюра.
– Мам, возьми, – сказала она и положила пятьсот рублей на край стола. – Мне вчера перевели за смену, я потом еще подкину.
Таня посмотрела на купюру, потом на дочь. Олег стоял в коридоре, делая вид, что ищет ключи на полке. Он все слышал.
– Не надо, Маш, – сказала Таня. – Оставь себе на обед.
– Я с собой возьму, нормально.
– Ты вчера тоже нормально говорила, а вечером пришла вся зеленая…
Маша пожала плечом. У нее это движение стало привычным, будто она заранее снимала с себя право на просьбы.
– Мам, просто возьми. Я же не маленькая.
Олег кашлянул. Таня не взяла деньги. Тогда Маша сунула купюру под сахарницу, быстро поцеловала мать в щеку и вышла. В подъезде загремел лифт, потом стало тихо.
Олег наконец нашел ключи, хотя они лежали на видном месте возле квитанций за прошлый месяц. Он не сказал ни слова про Машины пятьсот рублей. Таня тоже не сказала.
Она убрала купюру из-под сахарницы, положила в карман сумки, потом достала обратно и сунула в Машин пенал, забытый на тумбе. Дочь вечером найдет и будет злиться, но хотя бы поест.
***
На работе Таня стояла у витрины с кремами для рук и рассказывала покупательнице про питательную текстуру. Слова вылетали сами, как билетики из старого автомата: легкая текстура, быстро впитывается, хорошо подходит на каждый день. Покупательница была в чистой льняной рубашке, пахла дорогим парфюмом и долго выбирала между двумя баночками, разница в цене между которыми была как половина Таниной курицы.
– А вы какой бы взяли? – спросила покупательница.
Таня посмотрела на баночки. У нее на костяшках пальцев кожа треснула от воды и хозяйственного мыла, но крем с работы покупать было жалко даже со скидкой сотрудника.
– Вот этот берут чаще, – сказала она. – У него запах спокойнее.
В обед она пошла к автомату в коридоре торгового центра. Чай стоил сорок рублей, булочка с корицей девяносто. Таня нажала чай, потом нажала отмену, потому что в сумке лежало яблоко с ушибленным боком, то самое, из прихожей. Она съела его стоя возле служебной двери, вырезав темное место пластиковым ножом от старого набора.
Вечером перед закрытием начальница попросила остаться на двадцать минут, потому что надо было принять коробки с новым товаром. Таня осталась. Домой она ехала в маршрутке, где пахло мокрыми зонтами и чебуреками, хотя дождя не было.
На остановке возле дома она зашла в маленький магазин и взяла хлеб, молоко и самый дешевый порошок. На курицу денег сегодня уже не было, да и дома оставалась вчерашняя.
Олег весь день провел в квартире. Сначала он хотел не обедать, чтобы показать, что не собирается есть «ее зарплату», как она выразилась. К часу дня желудок заурчал так громко, что он разозлился на собственное тело. Достал из холодильника курицу, разогрел на сковороде, отломил кусок батона, намазал горчицей.
Ел стоя у плиты. Курица была вкусная, хоть он и сказал вчера «нормально». Корочка стала мягкой после холодильника, но мясо осталось сочным. Он поймал себя на том, что выбирает кусок побольше, и положил обратно. Потом снова взял, потому что дома никого не было и доказывать было некому.
После обеда он налил кофе. Сахара не нашел, хотя перерыл верхний шкаф и банку из-под печенья, где иногда лежали запасные пакетики. Кофе без сахара показался горьким, как таблетка. Олег поставил кружку на стол и увидел чек с отметками.
Он сел. Разгладил бумажку снова. Вчера ему казалось, что список сразу покажет Танину расточительность. Сегодня покупки смотрели на него иначе, сухими названиями, без ее усталого лица рядом. Курица – съедена им. Батон – тоже. Кофе – в его кружке. Шампунь – нужен, потому что в ванной пустой флакон стоит вверх ногами уже неделю. Средство для посуды – раковина полная. Корм коту – Фунтик третий раз подходит к миске и смотрит осуждающе, как старый участковый.
***
Он взял карандаш и стал переписывать покупки в Машину старую тетрадь, которая лежала на полке с газетами. Разделил страницу на две колонки: нужное и лишнее. В нужное пошли хлеб, молоко, курица, корм, средство для посуды, творог, сахар, прокладки. Над прокладками он завис, потом быстро записал, покраснев, будто кто-то мог заглянуть через плечо.
В лишнем остались кофе, колготки и краска для волос. Кофе он вычеркнул после того, как сделал второй глоток из своей кружки. Колготки вычеркнул не сразу. Представил Таню утром у шкафа, как она натягивала их, торопясь, и маленькую стрелку у щиколотки. Наконец зачеркнул и их.
Осталась краска для волос за двести девятнадцать рублей. Олег взял коробку из пакета, покрутил в руках. На ней улыбалась женщина с гладкими каштановыми волосами, совсем не похожая на Таню, потому что такие женщины на коробках не носят пакеты с картошкой и не ищут порошок по скидке.
Он вспомнил, как перед Новым годом Таня красилась сама над ванной, потом долго оттирала коричневые пятна с эмали старой зубной щеткой. Он тогда еще сказал, что запах от краски на всю квартиру, можно было и проветрить.
***
В дверь позвонили. Олег вздрогнул так, будто его застали за чем-то постыдным. На пороге стояла Вера с пятого этажа, в домашнем платье и с пустым стаканом от сметаны в руке.
– Олег, соль есть? – спросила она. – Мой опять банку пустую в шкаф поставил, будто она сама наполнится.
– Сейчас посмотрю, – сказал Олег и пошел на кухню.
Вера прошла за ним без приглашения, как ходят соседи, которые двадцать лет здороваются у лифта. Она увидела тетрадку, чек, колонки «нужное» и «лишнее». Ничего не сказала сразу, только губы поджала.
– Ревизия? – спросила она потом.
– Да вот, считаю расходы, – ответил Олег. – Надо же кому-то этим заниматься.
Вера сама открыла шкаф, взяла соль, пересыпала в свой стакан. У нее были крепкие руки с короткими ногтями, такими руками обычно и банки открывают, и шторы вешают, и мужей в поликлинику записывают.
– Ты бы сам с этим списком сходил, – сказала она. – На кассе быстро умнеют.
Олег нахмурился:
– В смысле?
– В прямом. Пока дома на бумажку смотришь, все кажется лишним. А возле полки стоишь и думаешь, что брать нечего, а платить все равно надо.
– Вера, мы сами разберемся.
– Разберетесь, конечно, – сказала она и направилась к двери. – Только Таня у тебя вчера по лестнице поднималась, я думала, она сейчас сядет прямо на ступеньки. Два пакета и сумка, лицо белое. Я хотела помочь, а она сказала, что уже почти дошла.
Олег молчал. Вера надела тапки, потом обернулась.
– Ты не обижайся, Олег. Просто хлеб сам себя домой не приносит. Даже самый дешевый.
Она ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка, но после нее в квартире стало шумно от холодильника, часов и собственного дыхания.
Олег посмотрел на тетрадку. Потом пошел в прихожую, достал из кармана куртки кошелек. В нем лежали две тысячи, которые Таня дала ему на бензин и «мало ли что». Бензин он так и не залил, потому что ехать было некуда, а деньги оставил при себе, будто они были доказательством, что он не совсем пустой.
Он взял чек, список и вышел в магазин.
Супермаркет вечером был неприветливый. У входа пищала рамка, ребенок плакал возле тележек, кассирша на первой кассе звала администратора, потому что у кого-то не пробивалась скидка.
Олег взял корзину и сразу почувствовал себя глупо. Обычно он заходил за хлебом, сигаретами для соседа, если тот просил, или за пивом раньше, когда еще работал. Большая закупка была Таниной территорией, которую он комментировал с безопасного расстояния.
Он подошел к мясу. Замороженная курица лежала в белых пакетах, твердая, с инеем по краям. Охлажденная была дороже. Олег взял замороженную, подержал, положил в корзину. Потом представил, как вечером будет пилить ее ножом, ждать, пока оттает, как из нее выйдет вода.
Достал обратно и взял охлажденную. Цена была почти такая же, как в Танином чеке, даже на семь рублей выше.
У полки с шампунями он простоял долго. Дешевый пах яблоком так резко, что щипало нос. Тот, который взяла Таня, стоял на средней полке, без яркой акции, обычный. Олег положил его в корзину. Потом взял средство для посуды, порошок, молоко, хлеб, сахар, корм коту. Возле кофе остановился, посмотрел на банки, выбрал тот, что дешевле Таниного, потом поставил обратно и взял такой же. Сам же будет пить.
На кассе перед ним мужчина спорил из-за цены на сосиски. Олег раньше бы послушал с одобрением, сейчас смотрел на ленту и думал, что все эти продукты выглядят слишком просто для той суммы, которая набежит через минуту. Кассирша пробивала быстро, не поднимая глаз. Пакет, конечно, платный. Карта скидочная есть. Наклейки собираете.
– Не собираю, – сказал Олег.
Сумма вышла почти такая же, как у Тани. Он даже проверил чек, стоя у выхода, потому что решил, что кассирша что-то пробила два раза. Нет, все было честно, скучно и неприятно.
Пакет получился тяжелым. До дома идти семь минут, но ручки врезались в пальцы уже возле аптеки. Олег переложил пакет в другую руку, потом остановился у лавочки, поставил на землю и сделал вид, что смотрит телефон. Телефон молчал. Никто ему не звонил по работе, никто не спрашивал, может ли он выйти на смену, никто не ждал его решения.
Во дворе он встретил соседа Пашу, который курил у подъезда.
– О, закупился, – сказал Паша. – Жена выгнала на хозяйство?
Олег хотел ответить привычно, что женщины без контроля полмагазина вынесут. Слова уже подошли к языку, но он посмотрел на пакет, на красные полосы на пальцах и сказал другое:
– Да так, надо было.
Паша кивнул, не заинтересовавшись. Для него это была обычная фраза. Для Олега она прозвучала странно, будто он впервые сказал о доме без насмешки.
***
Дома он решил приготовить ужин. Не потому, что хотел устроить Тане сюрприз, такие сюрпризы были бы слишком красивыми и не про них.
Просто курица лежала на столе, картошка была в ящике, а Таня должна была вернуться поздно. Он почистил картошку толсто, срезая почти половину, потом вспомнил, как сам говорил ей, что нормальные хозяйки чистят тоньше. Разозлился на картофелину и нервно бросил ее в кастрюлю.
Курица никак не хотела разделываться. Нож скользил, суставы не попадались, пакет с мусором съезжал со стула. Фунтик сидел рядом и смотрел с таким интересом, будто оценивал работу начинающего мясника. Олег два раза выругался, один раз порезал палец, нашел пластырь в ящике с ложками, потому что Таня всегда хранила там мелочи, которые он считал беспорядком.
К семи кухня была как после переезда. На столе лужа от курицы, в раковине доска, нож, миски, картофельные очистки, сковородка, крышка с каплями жира. Картошка разварилась, потому что он забыл про нее, пока искал специи. Курица подгорела с одной стороны и осталась бледной с другой.
Маша пришла первой. Остановилась на пороге кухни, сняла наушники.
– Пап, ты готовишь? – спросила она осторожно, будто увидела его с чужой собакой.
– А что такого? – ответил он слишком резко.
– Ничего. Просто спросила.
Она прошла к столу, увидела чек, новый пакет с продуктами, гору посуды. Потом молча достала две тарелки и поставила рядом. Это было не примирение, не помощь из нежности, просто в доме так делали: если видишь, что человек не справляется, ставишь тарелки.
– Мама поздно будет? – спросил Олег.
– Писала, что едет. У них поставка была.
Он кивнул. Хотел спросить про колледж, про работу в пункте выдачи, но не знал, с какой стороны зайти.
В последние месяцы он разговаривал с Машей в основном о том, что надо выключать свет, не тратить воду и не заказывать еду. Все остальное будто заросло травой.
– Маш, – сказал он, когда она наливала воду. – Ты вчера пятьсот матери давала.
– Ну давала.
– Зачем?
Она поставила стакан на стол.
– Потому что дома деньги нужны.
– У тебя самой они лишние, что ли?
– У меня они не лишние. Просто я вижу, когда надо.
Олег открыл рот, чтобы сказать, что взрослые сами разберутся, но Маша посмотрела на него так устало, что он тут же передумал. У дочери был Танин взгляд в конце смены: еще стоит, еще отвечает, но внутри уже сидит на полу.
– Я не хотел, чтобы ты в это лезла, – сказал он.
– Пап, мы все давно в этом. Просто ты делаешь вид, что это все мамина привычка драматизировать.
***
Она ушла в комнату переодеваться. Олег остался у плиты и выключил газ, хотя курице надо было еще пару минут. Ему стало жарко. В окне отражалась кухня: мужчина в старой футболке, кастрюля, пар, пакет с хлебом, чек на столе. Ничего особенного, обычный вечер, каких тысячи. От этого было хуже.
Таня вернулась в половине восьмого. Ключ долго не попадал в замок, потом дверь открылась, в прихожей шуршали пакеты. Олег вышел навстречу, и Таня сразу насторожилась. У нее было такое лицо, будто она заранее приготовилась к претензии и искала, куда поставить сумку, чтобы руки были свободны.
– Я хлеб купила, – сказала она. – И порошок.
– Я тоже, – ответил Олег.
Они посмотрели на два батона: один у нее в пакете, другой на столе. Раньше это стало бы поводом для замечания, для фразы про несогласованность и лишние траты. Сейчас Олег взял ее пакет и поставил на тумбу.
– Ужин есть, – сказал он. – Только картошка разварилась.
Таня сняла обувь. На пятке колготок была стрелка, уже длинная, до самой щиколотки. Она заметила его взгляд и машинально поставила ногу так, чтобы не было видно.
– Ты готовил? – спросила она.
– Пытался.
– Посуду тоже пытался мыть?
Он оглянулся на кухню. Там действительно было на что посмотреть.
– Посуду я домою, – сказал он. – Не сейчас, после ужина.
Таня прошла на кухню, помыла руки, села на табурет. Не стала переодеваться, не стала спрашивать, что случилось, просто села так, будто ноги перестали договариваться с головой. Олег поставил перед ней тарелку. Картошка расползлась по краям, курица выглядела неубедительно.
Маша вышла из комнаты и села рядом. Фунтик устроился под столом, ожидая, что сегодня ему перепадет больше обычного, потому что люди всегда роняют еду, когда нервничают.
Таня попробовала курицу. Жевала долго, потом взяла соль.
– Суховата, – сказала она.
– Знаю.
– И картошка как пюре, только без молока.
– Это я тоже заметил.
Маша фыркнула в тарелку. Не громко, но впервые за два дня на кухне появился звук, не похожий на ссору. Таня посмотрела на дочь, потом на Олега. Он достал из кармана чек и положил на стол рядом с солонкой.
– Я сегодня сам сходил, – сказал он. – Чек почти такой же вышел.
Таня не взяла бумажку. Она смотрела на нее так, будто чек мог снова начать читать вслух чужим голосом.
– И что? – спросила она.
– Ничего. Просто говорю.
– Просто ты редко говоришь просто.
Олег сел напротив. Вилка лежала у него в руке, но есть уже не хотелось. Он смотрел на Таню и видел, что она не ждет извинений.
Вернее, может, ждет, но не тех, которые можно сказать быстро, чтобы всем стало легче. За год между ними накопилось много мелкого мусора: его замечания, ее молчание, пятьсот рублей от Маши, пакеты в прихожей, носки в корзине, кофе без сахара, фразы, которые потом не заберешь обратно.
– Я вчера перегнул, – сказал он.
Таня усмехнулась, но без злости.
– Только вчера?
– Не только вчера.
Она положила вилку. Курица на тарелке осталась почти нетронутой. На рукаве ее блузки была зацепка, на шее красный след от цепочки, которую она всегда снимала на работе и забывала надеть обратно.
– Меня не курица обидела, Олег, – сказала она. – Меня обидело, что ты ее ел и считал, что имеешь право меня за нее судить.
Маша замерла. Олег посмотрел в тарелку. Там лежал кусок, который он сам пережарил, и картошка, которую он сам испортил. Можно было сказать, что он не судил, что он переживает, что ему тоже тяжело. Все это было бы не совсем ложью. Но за столом уже лежали два чека, один вчерашний и один сегодняшний, и оба не давали спрятаться за правильные слова.
– Я не знаю, что мне делать, – сказал он наконец.
Таня выдохнула через нос. Не вздохнула, не смягчилась, просто воздух вышел, как из пакета с крупой, если его неудачно закрыть.
– Начни с раковины, – сказала она. – Там половина ответа стоит.
Маша снова фыркнула, но сразу сделала вид, что поперхнулась водой. Олег кивнул. Почему-то именно это было легче принять, чем красивые разговоры. Раковина была конкретная, жирная, полная посуды.
Ее можно было отмыть без споров.
***
После ужина Таня ушла в ванную. Вода шумела долго. Маша закрылась в комнате, разговаривала с кем-то по телефону тихим голосом, иногда смеялась, но осторожно, чтобы смех не вылетел в коридор. Олег стоял у раковины и мыл посуду. Жирная сковородка не отмывалась, губка разваливалась в пальцах, средство для посуды пахло лимоном и химией.
Он домыл все неидеально. На крышке остался мутный развод, кастрюлю пришлось замочить, плиту он протер только вокруг конфорок, потому что присохшее пятно не поддалось. Раньше он бы сказал, что и так нормально, никто с лупой не ходит. Сейчас посмотрел на тряпку, на пятно, снова намочил и потер еще.
Таня вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами. Корни у нее темнели неровно, лицо без косметики казалось младше и старше одновременно. Она увидела чистый стол, мокрую плиту, кастрюлю в раковине.
– Порошок куда положил? – спросила она.
– В шкаф под ванной.
– Там течет сифон, коробка размокнет.
– Тогда сейчас переставлю.
Он пошел в ванную, достал порошок, поставил в кладовку на верхнюю полку. Там стояли банки, старая елочная гирлянда и утюг без ручки, который все собирались выбросить. На полке лежала Танина краска для волос. Он взял коробку, принес на кухню и положил рядом с ее телефоном.
– Это твое, – сказал он.
Таня посмотрела на коробку.
– Я знаю, что мое.
– Я не в этом смысле.
– А в каком?
Он не нашел слов. Слишком простая коробка, слишком глупо вокруг нее стоять, как вокруг важного документа. Таня взяла ее и убрала в шкафчик, где хранились лекарства, резинки для волос и старые ножницы.
– Завтра покрашусь, если время будет, – сказала она.
– Я завтра ужин сделаю.
– Ты работу искать будешь завтра, снова.
Он хотел огрызнуться. Слова сами поднялись: будто он не ищет, будто она знает, каково это, будто нормальных мест нет. Но потом он вспомнил полку с курицей, кассу, пакет, Машины пятьсот рублей и свой список в тетради. Слова опустились обратно, неприятно царапнув горло.
– Утром позвоню Петровичу, – сказал он. – Он говорил, что на склад человек нужен.
Таня посмотрела внимательно.
– Ты же говорил, что это не твой уровень.
– Говорил.
– И что теперь?
– Теперь позвоню.
Она не похвалила. Не сказала, что молодец, не подошла, не положила руку на плечо. Просто взяла со стола два чека, вчерашний и сегодняшний, и прикрепила их к холодильнику магнитом из Анапы. Магнит держал плохо, сползал по белой дверце, но Таня поправила его, прижала сильнее.
– Раз уж считаем, будем считать вместе, – сказала она. – Только без суда по каждой строке.
Олег кивнул.
– Я завтра список напишу.
– Список покупок?
– Список дел.
– Дел тоже можно, – сказала Таня. – Только чтобы не для вида.
***
Утром Олег проснулся от звука фена. Таня стояла в ванной перед зеркалом, на плечах старое полотенце, волосы у корней были мокрые и темнее обычного. Запах краски тянулся в коридор, резкий, домашний, знакомый. Раньше он бы открыл окно и сказал, что дышать невозможно. Сегодня прошел на кухню и поставил чайник.
На холодильнике висели два чека. Вчерашний был помятый, с его карандашными отметками, сегодняшний ровный, с магазинной складкой посередине. Ниже Таня прикрепила чистый листок из Машиной тетради. Наверху было написано: «Дом».
Олег взял ручку. Постоял, почесал затылок. Потом написал: «Позвонить Петровичу. Купить сахар. Постирать носки. Картошка, хлеб, яйца. Помыть ванну». Подумал и добавил: «Ужин».
Маша вышла из комнаты сонная, с полотенцем на голове. Прочитала список, подняла брови, но ничего не сказала. Только открыла холодильник, достала молоко и понюхала.
– Нормальное, – сказал Олег. – Я вчера купил.
– Я видела, – ответила Маша. – Батонов теперь два, можно жить богато.
Он усмехнулся. Таня вышла из ванной, осторожно промакивая волосы. Цвет получился чуть темнее, чем на коробке, но седина у висков почти скрылась. Она подошла к холодильнику, прочитала список. Ручка лежала рядом на подоконнике, Олег специально оставил ее на видном месте.
Таня взяла ручку и дописала внизу: «Не комментировать чек до ужина». Потом подумала, зачеркнула «до ужина» и написала рядом: «вообще без причины».
Олег посмотрел на нее. Маша спрятала улыбку за кружкой. Чайник начал шуметь, Фунтик терся о ножку стула, на плите стояла вчерашняя кастрюля, которую все еще надо было домыть нормально.
– Сахар сам куплю, – сказал Олег.
– И порошок посмотри по акции, – ответила Таня. – Только не бери тот, от которого все чешутся.
– Понял, – сказал он и взял листок с холодильника, чтобы переписать покупки на маленький кусок бумаги.
Таня удержала лист пальцами.
– Не снимай. Пиши рядом, а этот пусть висит.
Он кивнул, взял другой листок из тетради и начал переписывать. Ручка писала плохо, приходилось нажимать сильнее. На холодильнике под магнитом держались два чека и список, где впервые за долгое время было не только что купить, но и кому за что отвечать.
— Твоя обязанность — ублажать мою семью! — кричал он, пока она молча проверяла паспорт и билет на самолёт в новую жизнь