Муж не забрал меня из роддома. Я забрала у него машину.

– Ну возьми такси, Уль. Не маленькая же.

Голос у Кости был спокойный, даже ленивый, будто я спросила, брать ли к ужину батон. Я стояла в холле роддома с конвертом на руках. Варе шёл четвёртый день, она спала, сморщив нос, и пахла тёплым молоком.

– Нет, – сказала я. – Ты приедешь. Вчера в девять вечера я написала, что выписку перенесли на четверг. Сообщение прочитано, ты ответил: «Понял».

– Я думал, ты про следующий четверг. – В трубке плеснула вода, рядом кто-то засмеялся. – Уль, тут почти двести километров. И я выпил, за руль не сяду. Ты же сама меня за такое пилишь.

– Тогда пусть привезёт Серёжа. Он не пьёт.

– Ты серьёзно? Сорвать мужикам рыбалку, которую мы с лета планировали? Возьми такси, я переведу. В воскресенье вернусь и всё сделаю, честное слово.

– А автолюлька? – спросила я. – Она пристёгнута в моей машине. А машина у тебя.

В трубке захрипело, и связь оборвалась. Я набрала ещё два раза. Абонент был недоступен.

Медсестра на выписке, полная женщина в голубом костюме, в третий раз выглянула из-за стойки:

– Мамочка, вас кто встречает? У меня следующая семья по времени.

У стеклянных дверей толпились чужие родственники. Парень в кожаной куртке держал связку бело-розовых шаров, бабушка в берете снимала всё на телефон, кто-то уже открывал шампанское прямо на крыльце. Я отошла к окну, чтобы не мешать, и позвонила свекрови.

– Ой, Ульяночка, а я на даче, капусту рублю, – пропела Нина Фёдоровна. – Ты Косте напомнила? Мужикам же напоминать надо, они как дети.

– Напомнила. Письменно.

– Ну, значит, не так напомнила. Ты не нервничай, молоко пропадёт.

Мама была на суточной смене. Она работает вахтёром в общежитии и уйти с поста не может даже на час. Выслушав меня, она только охнула, и я услышала, как у неё сел голос.

Тогда я набрала Кристину. Она парикмахер, и по четвергам у неё запись с утра до вечера.

– Двадцать минут, – сказала она, не дослушав. – Никуда не уходи. У Тёмки старая люлька в гараже лежит, я заеду.

Приехала она через сорок, в расстёгнутой куртке, с рыжими пятнами краски на пальцах.

– Клиентку с осветлением оставила на Ленку, – выдохнула она, забирая у меня пакеты. – Успеем.

Медсестра проводила нас до дверей и тихо сказала мне в спину:

– Ничего, мамочка. Главное, дочка здоровая.

Я кивнула и не обернулась.

Кристина пристегнула серую люльку на заднем сиденье своей машины, дважды проверила ремни и только потом разрешила мне положить туда Варю. Люлька была потёртая, с пятном от сока на боковине, но целая. Я села рядом и всю дорогу держала дочку за край конверта, будто та могла куда-то уехать.

Дома пахло застоявшимся воздухом. В прихожей у стены стояла коробка с кроваткой, всё так же заклеенная скотчем. На холодильнике висел список, который я написала перед роддомом: собрать кроватку, погладить пелёнки, купить вату и детский крем. Ни один пункт не был зачёркнут. В раковине лежала сковородка с засохшей яичницей.

– Так, – сказала Кристина, оглядевшись. – Ты корми, а я где-то видела у вас отвёртку.

Пока я кормила Варю на кухне, она ползала по полу коридора с инструкцией, шёпотом ругалась на шурупы и разок уронила боковину себе на ногу. Через час кроватка стояла в спальне, у моей стороны кровати. Кристина вымыла руки, заглянула в телефон и вдруг перестала улыбаться.

– Уль, только спокойно, – сказала она и повернула экран ко мне.

Это была фотография со страницы Димы, Костиного приятеля, выложенная ещё до обеда. Муж стоял на берегу в камуфляжной куртке, раскрасневшийся и довольный, и держал за жабры здоровенную щуку. Подпись была такая: «Батя обмывает! Щука в честь наследницы». Под снимком набралось два десятка сердечек и комментарий свекрови: «Заслужил, сынок!»

Но смотрела я не на щуку. За спиной у мужа стоял мой серебристый «Солярис» с распахнутой задней дверью. На заднем сиденье, в розовой автолюльке, которую я выбирала два месяца, стояло ведро. Из ведра свешивался рыбий хвост.

Я увеличила снимок. Время публикации: одиннадцать двадцать. Ровно тогда я стояла у окна в холле и слушала короткие гудки.

Написала ему одно предложение: «Убери рыбу из детского кресла». Через минуту пришёл ответ. Смайлик с поднятым большим пальцем.

Костя вернулся в воскресенье в восьмом часу вечера. В одной руке он нёс ведро с рыбой, в другой – букет хризантем с жёлтым ценником заправки, который забыл отклеить. Четыреста девяносто рублей. От куртки пахло костром и бензином.

– Девчонки мои! – крикнул он с порога и сразу пошёл в спальню. – О, кроватку собрала? Ну ты молодец.

– Кристина собрала, – сказала я.

Он не услышал или сделал вид. Наклонился над кроваткой и одним пальцем тронул Варину ладошку. Дочка во сне сжала палец, и он замер, будто боялся пошевелиться.

Я дала ему пять минут. Потом позвала на кухню.

Ещё в четверг ночью я записала в телефон три пункта. Кричать не хотела, хотела договориться, как взрослые люди.

– Первое. Автолюльку стираешь сам. Чехол снимается, я покажу.

– Уль, да там ведро минут пять постояло, – засмеялся он. – Ладно, ладно.

– Второе. С одиннадцати вечера до двух ночи – твоя смена. Я сцеживаю, ты кормишь из бутылочки и укачиваешь. Мне надо спать хотя бы три часа подряд.

– Мне в семь вставать, – сказал он, но кивнул.

– Третье. Никаких рыбалок, пока Варе не исполнится месяц. Мне нужно, чтобы ты и машина были в городе. Если что-то с Варей, я одна никуда не доеду: за руль я пока не сяду.

Тут он перестал улыбаться.

– Месяц? Уль, это же октябрь. Щука жрёт, через месяц лёд встанет, и всё.

– Месяц.

Он потёр лицо ладонями и посмотрел в тёмное окно.

– Ладно. До месяца. Только ты тоже пойми, – сказал он тише. – Я девять месяцев пахал за двоих. Ипотеку плачу один, тридцать одна тысяча каждый месяц. Твою машину кто обслуживает? Резину купил, аккумулятор поменял, фаркоп сам ставил. Я свою «Ладу» на первый взнос продал, если ты забыла. Я один раз выдохнул. Один.

Я промолчала. «Ладу» я не забыла. Он продал её через неделю после свадьбы и с тех пор ездил на моей, потому что я сама сказала: зачем нам две машины, если пекарня через дорогу.

Позже я дала ему Варю подержать. Взял он неловко: локоть торчит, головку держит так, будто она стеклянная. Дочка завозилась, и он побледнел.

– Я её уроню, – сказал он почти шёпотом. – Уль, я там на озере всё думал: приеду, а она такая маленькая. И что я с ней буду делать? Я ж ничего не умею. Мне страшно.

Смотрел он не на меня, а в сторону, на холодильник с моим незачёркнутым списком. И я вдруг увидела не мужа, который бросил меня в роддоме, а растерянного парня. Я подошла и поправила ему локоть.

Договорённости хватило на три ночи.

Три ночи Костя честно вставал по будильнику, ходил по коридору с бутылочкой и напевал Варе что-то армейское. На четвёртую перебрался на диван в кухне, вставил беруши и объяснил, что утром ему за руль. Автолюльку я постирала сама, дважды. Чешуя застряла в шве у пряжки, и я выковыривала её зубочисткой.

В прошлое воскресенье, по дороге из гипермаркета, машину уже вела я. Муж держал руку возле ручника и смеялся, что я торможу перед каждым светофором, как перед обрывом. Но доехали.

В среду, когда Варе исполнилось три недели и два дня, приехала свекровь. Привезла коляску от племянника, синюю, с потёртым капюшоном, и пирожки с капустой. За чаем Нина Фёдоровна качала внучку, приговаривала, что глазки папины, и между делом сообщила:

– Костик-то в субботу на закрытие сезона едет, с лодкой. Хоть отдохнёт мальчик, совсем осунулся.

Я поставила чашку.

В субботу у мамы день рождения, шестьдесят два года. Мы ещё до родов договорились, что в этот день привезём к ней Варю в гости.

– Нина Фёдоровна, он обещал до месяца никуда не ездить.

– Так почти месяц уже, – удивилась свекровь. – Ты, Уля, мужика на привязи не держи. Он девять месяцев твои капризы терпел.

Вечером я спросила мужа прямо, в прихожей, пока он ещё не разулся:

– Ты едешь в субботу?

– Уль, это закрытие сезона. – Он даже не смутился. – Серёга в среду на вахту уезжает, на полгода. Это его проводы, понимаешь? Не поехать нельзя.

– У мамы в субботу день рождения. Ты обещал до месяца. Варе в субботу будет двадцать шесть дней.

– Ну почти месяц! Что ты считаешь, как граммы в своих тортах? К маме в воскресенье съездим.

– А машина?

– Машину беру я, – сказал он и наконец снял ботинки. – У Димона фаркопа нет, лодку тащить не на чем. Я в эту машину сорок тысяч вложил, имею право.

– Я не согласна.

– А я не спрашиваю.

Он ушёл в душ, а я смотрела на ключи от «Соляриса» на крючке, с брелоком в виде маленькой блесны. В кармане халата завибрировал телефон. Писал Серёжа: «Уля, можно я завтра днём заеду? Пока Кости нет. Мне надо тебе кое-что сказать».

============================

Серёжа приехал в четверг в обед. Большой, неуклюжий в нашей тесной прихожей, он долго вытирал ноги о коврик и протягивал мне пакет двумя руками, как школьник на линейке.

– Это от Оли. Сама вязала.

В пакете лежал мятный плед, мягкий, с косичками по краю. Я развернула его и не сразу смогла сказать спасибо.

– Чаю?

– Не, я на минуту. – Он сел на табуретку у двери, не расстёгивая куртки, и уставился на свои ботинки. – Уль, я в среду уезжаю. Полгода тут не буду. Не хочу уезжать с этим.

Я ждала. За стенкой у соседей гудела стиральная машина.

– В ту среду вечером мы сидели у костра, – начал он. – Костя прочитал твоё сообщение вслух. Про выписку. Я сказал: поехали в шесть утра, я тебя отвезу, к обеду будешь у роддома. Я ж не пью. А он: да ну, тёща заберёт, клёв же, Серёг, когда ещё такой будет.

Он помолчал.

– А в четверг, когда ты позвонила, он трубку положил и сразу открыл пиво. Первое за день. И сказал: всё, мужики, я выпил, вопрос закрыт.

Я сидела на краю обувной тумбы и разглаживала плед на коленях. Раз, другой, третий, хотя он и так лежал ровно.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что я ему двадцать лет друг, – тихо сказал Серёжа. – Он не злой, Уль. Он просто всю жизнь думает, что всё само как-нибудь рассосётся. А тут не рассосётся. Можешь сказать ему, что это я рассказал. Я не прячусь.

Он ушёл, так и не расстегнув куртку.

Ночью я не спала. Костя храпел на кухонном диване, беруши торчали из ушей, как два жёлтых гвоздика. Я села за стол напротив и долго на него смотрела.

Вспоминала, как на первом свидании он перенёс меня через лужу у кинотеатра и сам чуть не упал. Как на первом УЗИ отвернулся к стене, чтобы врач не видела, что у него мокрые глаза.

Может, я правда делаю из рыбалки трагедию. Мужья где-то пропадают, жёны ворчат, и ничего, живут. Мама скажет: не ломай. Свекровь скажет: сама виновата. Я открыла сообщения и напечатала: «Давай в субботу просто поговорим, без ссоры». Минут пять смотрела на это предложение и стёрла.

Потом проснулась Варя. Я ходила с ней по коридору, а муж за стенкой даже не перевернулся. Беруши у него были хорошие, сам выбирал.

***

Утром в пятницу я позвонила маме.

– Доча, не горячись, – сказала мама. – Отец твой тоже всю жизнь рыбачил. Я сколько раз хотела эти удочки об колено сломать.

– Мам, папа хоть раз не приехал за тобой в роддом?

Мама долго молчала.

– Гараж пустой, – сказала она наконец. – Ключ под кирпичом, как всегда. Ставь. Но подумай ещё, Уля. Это же семья.

Я достала из шкафа синюю папку с документами. Договор купли-продажи на «Солярис», подписанный за три года до свадьбы. Свидетельство о регистрации на моё имя. Справка из банка, что автокредит закрыт за год до того, как мы расписались. Этот кредит я помнила наизусть: два года ночных смен в пекарне, круассаны в четыре утра, следы от противня на запястьях.

Кристина дала мне номер своей постоянной клиентки, юриста. Эльвира Рашидовна выслушала меня за пять минут.

– Машина куплена до брака, кредит закрыт до брака, значит, это ваше личное имущество, – сказала она. – Резина, аккумулятор и фаркоп общей собственностью её не делают, это не капитальный ремонт и не переоборудование. Ставить свою машину, куда хотите, вы вправе. Только ничего не портите и без скандалов.

Костя пришёл в семь, с пакетом прикормки и новой блесной. Быстро поужинал, выставил в прихожую чехол с удочками, термосумку и ящик со снастями, завёл будильник на без четверти четыре и в девять уже лёг.

– Цепочку не закрывай, – крикнул он из кухни. – Я тихо уйду.

– Хорошо, – ответила я. И цепочку действительно не закрыла.

В половине одиннадцатого пришла Кристина, в спортивном костюме. Варя только что поела и спала. Я сняла с крючка ключи с блесной, достала из комода запасные и тихо прикрыла за собой дверь.

Во дворе было темно и сыро. «Солярис» стоял под фонарём, на заднем стекле держалась наклейка «Ребёнок в машине», которую я купила ещё на седьмом месяце. Я села за руль, подвинула сиденье под себя и полминуты просто сидела. Потом завела мотор.

К маме за реку я доехала за двадцать минут. Она уже стояла у гаража в пальто поверх ночной рубашки и светила мне фонариком. Я загнала машину внутрь, вышла, посмотрела на пустую розовую люльку на заднем сиденье и закрыла ворота.

– Завтра приедете? – спросила мама.

– Приедем. Обе.

Домой я вернулась без четверти двенадцать. Кристина ушла, Костя спал. Я положила обе связки ключей в карман халата, легла поверх одеяла и стала ждать его будильника.

============================

Будильник зазвонил ровно без четверти четыре. Я слышала, как Костя шуршит в прихожей, как звякает ящик со снастями, как осторожно, чтобы не разбудить нас, поворачивается ключ в замке. Встала, включила на кухне свет и поставила чайник.

Через семь минут входная дверь распахнулась так, что ударилась о стену.

– Уля! – Он влетел в прихожую с чехлом на плече, без шапки, с перекошенным лицом. – Машину угнали! Звони в полицию, у меня телефон садится!

В спальне заплакала Варя.

– Не угнали, – сказала я. – Она у мамы в гараже.

Он остановился посреди прихожей. Чехол съехал с плеча и глухо стукнул об пол.

– Чего?

– Я отогнала её вчера вечером. Машина будет стоять там, пока она нужна Варе. А Варе она нужна.

У него зазвонил телефон. Он сбросил вызов, потом сбросил ещё раз.

– Ты понимаешь, что ты сделала? – Голос у него сорвался не в крик, а куда-то вниз, в хрип. – Внизу Димон ждёт. Лодка у него в гараже, тащить её не на чем. Я в понедельник как на работу поеду? Сервис в промзоне, два автобуса, полтора часа в одну сторону!

– Понимаю. Мне в четверг тоже надо было как-то доехать. С ребёнком на руках и без люльки.

– Я свою «Ладу» продал на первый взнос за эту квартиру! В твою машину сорок тысяч вложил! Резину, аккумулятор, фаркоп своими руками ставил!

– Зимняя резина на балконе, она твоя, – сказала я. – Фаркоп можешь снять, отвёртка в ящике. Деньги за аккумулятор я тебе сегодня же переведу.

Он смотрел на меня так, будто не узнавал.

– И ещё, Костя. Серёжа предлагал тебя отвезти. В шесть утра, трезвый. А пиво ты открыл после моего звонка.

Он ничего не ответил. Посмотрел на чехол у ног, на мои тапки, на пустой крючок, где ещё вчера висели ключи с блесной. Варя плакала всё громче. Он прошёл мимо меня в спальню, взял её на руки, неловко, но уже привычнее, чем три недели назад, и стал ходить от окна к двери.

– Сдал, значит, Серёга, – сказал он, не оборачиваясь.

Телефон зазвонил в третий раз. Он ответил, держа дочку на одной руке:

– Димон, всё, отбой. Машины нет. Да не знаю я. Серёге скажи, что я позвоню.

Положил трубку, уложил притихшую Варю и только потом повернулся ко мне.

– Ты Серёге проводы сорвала, – сказал он ровно. – Человек тебе правду рассказал, а ты ему последнюю рыбалку перед вахтой. Об этом ты подумала?

– Нет, – честно ответила я.

Он кивнул, будто именно этого и ждал. Собрал в прихожей чехол, термосумку и ящик, надел шапку и ушёл. Я видела из кухонного окна, как он идёт через тёмный двор к остановке, где ещё не ходили автобусы, и садится на мокрую скамейку. Просидел там до первого, до половины шестого. Уехал к матери.

***

Мамин день рождения мы отмечали втроём: мама, я и Варя. Приехала я на такси, а вечером выкатила из гаража «Солярис» и повезла дочку домой в розовой люльке. Мама весь вечер не выпускала внучку из рук, а у гаража, когда я уже садилась за руль, сказала тихо:

– Машину ты сохранила. А мужа?

Я не нашлась, что ответить.

Костя вернулся в воскресенье вечером. Молча поставил удочки на балкон, рядом с зимней резиной, которую так и не забрал. В понедельник в шесть пятнадцать я увидела из окна, как он в темноте стоит на остановке с рюкзаком, ссутулившись под мелким дождём. Теперь он уходит из дома в шесть утра и возвращается в девятом часу вечера. Ужинает молча.

Свекровь написала в семейный чат длинное сообщение про жён, которые ломают мужиков об колено, и вышла из него. Серёжа уехал в среду. Из поезда прислал мне одну строчку: «Не переживай за меня. Лёд встанет, Костя всё равно найдёт, на чём доехать». Я так и не поняла, утешал он меня или предупреждал.

Ночью муж теперь встаёт к Варе сам. Без будильника и без беруш, я слышу, как он ходит по коридору и что-то ей бубнит. А мне говорит только про подгузники, крем и детский шампунь. В глаза не смотрит.

Вчера, перед поликлиникой, я снимала с люльки вкладыш и нашла под ним последнюю чешуйку. Маленькую, сухую, прозрачную, как детский ноготок. Подержала на ладони и смахнула в пакет с мусором.

Скажите честно, как бы вы поступили на моём месте: тайком, ночью, отогнали бы машину, зная, что вместе с мужем без прощальной рыбалки останется и Серёжа, единственный, кто сказал мне правду? Или отпустили бы мужа ещё на одну субботу, а поговорили бы, когда он вернётся?