– Ир, переведи Родиону четыреста двадцать. Прямо сейчас, пока сидим. Дело верное.
Вадим сказал это через весь стол и закинул руку на спинку Ларисиного стула. Он всегда так садился, когда хотел, чтобы слушали все: разворачивался к публике и устраивался, как в первом ряду.
На веранде пахло шашлыком и мокрой после полива смородиной. Лариса хихикнула. Родион, который весь вечер тянул морс, потому что за рулём не позволял себе даже пива, уставился в тарелку.
– Это самое, Вадик, я ж не тороплю.
– А чего тянуть? – Вадим подмигнул Ларисе. – У меня жена товаровед. Каждую копейку оприходует, пересчитает и в накладную запишет. Ревизор в тапках! А на вкладе как раз четыреста двадцать лежит, я видел.
Видел он неделю назад, когда я при нём открыла банковское приложение. Три года я откладывала с каждой зарплаты, по одиннадцать-двенадцать тысяч, на новую крышу. Старая текла третью осень подряд. И текла, между прочим, ровно над его половиной кровати.
Я поставила на стол миску с огурцами и промолчала. Привычка.
Одиннадцать лет я жила с этим смехом. Вадим не пил, руку не поднимал, в первое же лето поправил забор и подлатал баню. Он шутил. Всегда при людях. На первое моё Восьмое марта в браке, в шестнадцатом году, вручил напольные весы при всей родне: «Чтоб следила, а то в калитку скоро не пройдёшь». Потом была книжка «Как перестать быть занудой», потом сковородка с гравировкой «Место женщины». Из всех моих дней рождения с ним нормальный подарок случился три раза. Остальные были «приколами», и над каждым хохотал весь стол.
Почему терпела? Я вышла за него в сорок четыре. Первый муж ушёл, когда Таисии было девять, и десять лет я тянула всё одна: дочь, работу, этот дом, который купила сама в тринадцатом году, продав городскую квартиру. А тут Вадим. Весёлый, рукастый, с золотой цепочкой поверх ворота. Мне казалось, повезло. Ну шутит. Мужики без недостатков бывают только в кино.
И я ведь пробовала. Раза четыре говорила с ним наедине, спокойно, без слёз. Он закатывал глаза: «Ир, без чувства юмора жить тяжело». А в девятнадцатом году на юбилее его сестры я встала и ушла посреди застолья, когда он при всех рассказывал, как я храплю. Наутро он стоял у двери с хризантемами и обещал. Хватило на месяц.
Когда я перестала считать это шутками? Наверное, вот сейчас. За этим столом, под этот смех.
– Ой, Ирочка, – Лариса потянулась за хлебом, – а я себе посудомойку взяла! Узкую, сорок пять сантиметров, тихая, как кошка. Ты что, до сих пор руками моешь? После таких-то гостей?
– Руками, – сказала я.
– Зачем ей посудомойка? – Вадим откинулся так, что стул под Ларисой качнулся. – У неё руки есть. Так что, ревизор? Переводишь человеку или будем при гостях жадничать?
Лариса засмеялась громче всех. Родион покраснел ушами. А я почувствовала, как под ладонью нагрелся край клеёнки, которую я машинально разглаживала уже минуту. Пальцы стали деревянными. В висках застучало ровно и сильно, как дождь в таз под протечкой.
Жадничать. При гостях. Моими деньгами, которые он «видел».
Я заправила прядь за ухо и выпрямилась.
– Нет, – сказала я. – Не перевожу.
– Ир, ну ты чего.
– Это деньги на крышу, Вадим. Которая течёт над твоей подушкой. Хочешь вложиться в шиномонтаж – вкладывай своё. Ты получаешь восемьдесят тысяч, а в дом отдаёшь пятнадцать. Остальное, видимо, копишь на долю.
Стало так тихо, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Рука Вадима медленно сползла со спинки Ларисиного стула. Он открыл рот, закрыл и потянулся за шампуром, хотя мясо на тарелке у него ещё лежало.
– Это самое, – Родион поднялся. – Нам, наверное, пора. Ларис, поехали.
Гости уехали через десять минут. Вадим ушёл курить за баню и не вернулся, пока я не перемыла всю посуду.
Я стояла у раковины, по локоть в пене, и не могла поверить, что сказала это вслух. Не наедине, не шёпотом. При них. Руки пахли средством для посуды и укропом, вода остывала, а внутри было странно легко, будто я наконец поставила на пол тяжёлую сумку, которую несла через весь город.
Вечером я нашла в интернете бригаду кровельщиков и договорилась о замере на конец сентября. Записала в телефон: «Крыша. Замер». И улыбнулась. Глупо, наверное, улыбаться крыше в пятьдесят пять, но мне было всё равно.
Вадим вернулся, когда я уже легла. Постоял в дверях спальни, глядя на тёмное пятно на потолке над своей подушкой.
– Ты, Ир, не забывай, – сказал он. – Я если что к маме уеду. Я там прописан.
– Помню, – ответила я.
Он хмыкнул, лёг и уже сквозь зевок бросил в темноту:
– И на подарок к юбилею тогда не рассчитывай. Его заслужить надо.
***
Звонок из кафе застал меня на складе, между паллетами с бананами и коробками стирального порошка. Тянуло картоном и холодом из открытой камеры.
– Ираида Сергеевна? Это Оксана, администратор «Берёзки». Я по банкету на двенадцатое. Вы же в курсе, что ваш муж бронь снял ещё в понедельник?
Я прислонилась к стеллажу.
– Как снял?
– Позвонил, сказал, планы поменялись, будете отмечать дома. Депозит мы вернули на карту, с которой платили. Мне просто показалось странным, что юбилей, а звонит не именинница. Извините, если лезу.
Платил Вадим. Кафе было его клиентом, он возил туда овощи третий год, и Оксана по старой дружбе сделала нам скидку. Я перевела ему пятнадцать тысяч на депозит, а он внёс со своей карты. Мне тогда это показалось удобным. Мужчина договорился, мужчина оплатил.
Пятнадцать тысяч. Ровно столько, сколько он каждый месяц отдавал в дом.
Я открыла общий чат «Ире 55!», который сама создала в июле. Двадцать человек: мои девочки с работы, соседи, Таисия с мужем, Родион с Ларисой, сестра Вадима. Последнее сообщение было от него, позавчерашнее:
«Народ, банкет отменяется! Хозяйка у нас экономит, так что гуляем дома, кто что принесёт – тому и рады! 😄»
Под сообщением стояли смеющиеся рожицы. Лариса написала: «Вадик, ты гений». Светлана из отдела кадров спросила: «Ира, а что случилось?» Ответа не было, потому что я этот чат не открывала два дня.
Как он вообще это придумал? Сел вечером, посмеялся и решил: раз жена не даёт денег Родиону, пусть останется без праздника. И пусть все узнают, что она экономит. На собственном юбилее.
Домой я ехала на автобусе, прижавшись лбом к стеклу. Начался дождь, мелкий, холодный, первый сентябрьский.
Вадим сидел на кухне и смотрел футбол. Пахло жареной картошкой, которую он сделал себе.
– Ты отменил кафе, – сказала я.
– Ну, – он не повернул головы. – Ты ж экономная. Я тоже сэкономил. Чего добру пропадать.
– Где мои деньги?
– Почему твои? – вот тут он повернулся и улыбнулся. – Общие. Считай, это мой взнос в Родиона. Раз жена не хочет, муж сам как-нибудь.
Из спальни донеслось мерное «тук-тук-тук». Я пошла туда. Таз, который я с весны держала под пятном на потолке, был уже наполовину полон. Капли падали точно в центр, разбрызгивались по краям, и на ламинате вокруг расползались тёмные кружки. Его подушка лежала на кресле. Сухая.
Я присела, вылила воду в ведро, поставила таз обратно. Пальцы закоченели, хотя вода была комнатная. Я посмотрела на эти пальцы, с короткими ногтями и мозолью от канцелярского ножа, которым всю жизнь вскрываю коробки, и почувствовала, как поднимается изнутри что-то горячее и тяжёлое, будто кипяток в чайнике перед щелчком.
Хозяйка экономит. Пусть так.
Я вернулась на кухню, села напротив Вадима и открыла чат.
– Ты чего? – насторожился он.
Я писала молча. Потом нажала «отправить» и прочитала вслух:
– «Дорогие мои! Праздник будет. Двенадцатого, в пять, у нас дома, на веранде. Мясо, рыбу и напитки закупает Вадим – он сам вызвался и теперь у нас главный распорядитель. Вадим, список скину тебе лично. Жду всех!»
У него зазвонил телефон, потом ещё раз. Чат ожил. «Ура, Вадик, ждём шашлык!» «Вот это мужик!» «Вадим, только коньяк нормальный бери!» Лариса прислала три сердечка.
– Ты что творишь? – Вадим вскочил так, что табуретка проехала по полу. – Это ж сколько на одно мясо уйдёт!
– Четырнадцать, если брать шею, а не вырезку, – сказала я. – Я посчитала. Как раз уложишься в депозит.
– Ты меня перед людьми выставила!
– Нет, Вадим. Это ты меня перед людьми. Позавчера. В этом самом чате. Я просто ответила там же.
Он постоял, глядя то на меня, то на экран, где сыпались поздравления «главному распорядителю». Отказаться теперь значило признаться всем гостям, что он соврал. На это Вадим пойти не мог. Он бросил телефон на стол, сорвал с крючка куртку и хлопнул дверью.
Я сидела одна на кухне, слушала, как стучат капли в спальне, и смеялась. Тихо, в ладонь, чтобы не услышали соседи через открытую форточку. Неужели это так просто? Ответить тем же оружием и посмотреть, как человек сам себя загоняет в угол.
Потом мне написала Светлана: «Ирка, я испеку торт. Медовик, как ты любишь. Не спорь». И следом наша кассирша Галя: «Я с салатами помогу». Я сохранила эти сообщения в избранное. Не знаю зачем. Просто хотелось, чтобы они где-то лежали.
Вадим вернулся за полночь, пахнущий табаком и сырой улицей. Долго гремел в прихожей, потом встал в дверях кухни.
– В субботу к тебе на работу зайду, – сказал он. – Посмотрю, где ты мои деньги прячешь.
***
В субботу в магазине с утра пахло свежим хлебом из пекарни у входа. Я стояла в овощном ряду с двумя своими мерчендайзерами и разбиралась, почему на ценнике у болгарского перца старая цена, когда от касс донеслось на весь зал:
– Ираида Сергеевна! Выдайте мужу зарплату!
Вадим шёл по проходу, раскинув руки, как ведущий на сцене. За ним плёлся Родион с пакетом автозапчастей с рынка напротив. Покупатели оборачивались. Пожилая женщина с корзинкой остановилась прямо у бананов.
– А то жена у меня по накладным живёт, – продолжал Вадим, подходя ближе, – а муж по остаточному принципу! Девчонки, – он подмигнул моим мерчендайзерам, – она и вас так держит? Каждую минуту в табель?
Девочки неловко хихикнули и уткнулись в коробки. Лампы над рядами гудели, как всегда по субботам, когда включали все линии сразу. Я слышала это гудение и стук собственного сердца, и больше ничего.
– Вадим, я на работе, – сказала я тихо.
– Так и я по делу! – он завернул к стеллажу с текстилем, где лежали полотенца по акции, и вытянул одно, розовое, с ценником. – Сто девяносто девять рублей. Слышь, Родион? Вот это и подарю на юбилей. Всё равно не заслужила!
И захохотал, запрокинув голову так, что блеснула цепочка.
Женщина с корзинкой покачала головой и пошла прочь. Одна из моих девочек, совсем молоденькая, посмотрела на меня с такой жалостью, что у меня загорелись уши. Двадцать три года стажа, начальник отдела здоровается со мной по имени-отчеству, а сейчас меня жалеет девочка, которой я неделю назад объясняла, как оформлять списание.
Вот, значит, как. Не за столом. На моей территории. При моих людях.
Я положила планшет с ценниками на ящик и заправила прядь за ухо. Пальцы были ледяные, будто я только что вынула их из морозильной камеры.
Вадим тем временем набрал в корзину пиво, две пачки сигарет, сухарики и бросил сверху полотенце. Двинулся к кассе, где сидела Галя. Я пошла следом.
– Ир, приложи свою, – Вадим кивнул на терминал. – У тебя ж там на крышу много.
Галя подняла на меня глаза. Очередь из трёх человек затихла.
– Галя, пробей, – сказала я. – Платит он сам. С той карты, куда ему из кафе вернулись мои пятнадцать тысяч. Депозит за мой банкет, который он отменил.
Галя прыснула и тут же прикрыла рот кулаком. Мужчина в очереди за Вадимом крякнул. Родион поднял брови:
– Это самое, Вадик, какие пятнадцать?
Вадим побагровел до самой цепочки. Секунду он стоял, глядя на меня так, будто впервые видел, потом молча достал телефон и приложил к терминалу. Пискнуло. Он сгрёб покупки, полотенце выпало и осталось лежать на ленте.
– Вы забыли подарок, – сказала Галя ему в спину.
Дверь за ними хлопнула. Я ушла в подсобку и прислонилась к гудящему боку морозильного ларя. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Неужели это я? Та самая, что одиннадцать лет улыбалась и подливала гостям?
Розовое полотенце Галя потом принесла мне: «Пусть у тебя лежит. На память». Я сунула его в сумку и весь день ловила себя на том, что смеюсь над стеллажами.
А вечером Вадим пришёл домой с хризантемами.
Я узнала их сразу. Такие же жёлтые, лохматые, как тогда, в девятнадцатом, у двери. Он положил букет на стол и сел напротив, ссутулившись.
– Ир, я дурак, – сказал он. – Признаю. Перегнул. Родион, кстати, другого нашёл, свояка своего, с деньгами. Так что тема закрыта, забудь про деньги. Крышу свою делай.
Я молчала.
– И подарок будет, – добавил он. – Нормальный. Такой, какой заслужила.
Слово «заслужила» кольнуло. Но сказал он его мягко, по-домашнему, без хохота.
Всю неделю Вадим был тихим. Сам привёз мясо, сам замариновал его в эмалированном ведре, сам вымыл веранду. Мариновал, кстати, хорошо, с луком и кефиром, по-своему. Я смотрела, как он режет лук, и думала: может, правда понял?
В четверг я пошла в гараж за банками с огурцами и остановилась на пороге.
У стены стояла огромная коробка, перевязанная красной атласной лентой с пышным бантом. На боку, под лентой, читалась наклейка: «Посудомоечная машина, 45 см».
Я постояла, глядя на этот бант. Потом заправила прядь за ухо, взяла банки и вышла, плотно прикрыв дверь, будто ничего не видела. Губы сами расползались в улыбку.
Сорок пять сантиметров. Узкая. Тихая, как кошка.
Наверное, я тогда и поверила. Целиком, как в двадцать лет. Столько лет меня учили не верить его словам, а я поверила одной коробке с бантом.
***
Два дня я не отходила от плиты. Шесть салатов, холодец, пирог с капустой, рыба под маринадом. В субботу к пяти на веранде стояли два сдвинутых стола под белыми скатертями, пахло дымом от мангала, укропом и Светланиным медовиком. Я надела новое платье цвета мокрого песка и впервые за месяц накрасила губы.
Собрались все двадцать. Мои девочки с работы, соседи, Таисия с Глебом. Родион с Ларисой привезли Нонну Павловну: свекровь сидела во главе стола в кружевной блузке и принимала поздравления так, будто юбилей у неё. Родион, как обычно, пил морс и отшучивался: «Я за рулём, мне ещё маму Вадикову обратно везти».
Вадим блистал. Жарил мясо, разливал, говорил тосты. Рука его кочевала со спинки одного стула на другой, и к седьмому тосту он обошёл так полстола.
– А теперь, народ, – он постучал вилкой по бокалу, – подарок! Глеб, подсоби!
Они вдвоём внесли из гаража коробку. Красный бант, атласная лента, наклейка на боку. Девочки с работы загудели:
– Посудомойка! Ирка, повезло тебе!
Родион поднял телефон, снимать. Таисия захлопала. Я встала, чувствуя, как горят щёки, и потянула за ленту. Бант распустился легко. Я подняла картонные клапаны.
Внутри было пусто.
Только серое дно, кусок пенопласта в углу и запах свежего картона. Я смотрела в эту пустоту и не понимала. Секунду, две.
– Вот твой подарок! – Вадим запрокинул голову и захохотал. – Больше не заслужила!
Кто-то за столом прыснул. Громче всех засмеялась Лариса, за ней неуверенно ещё двое, потом смех рассыпался и стих. Светлана медленно положила вилку.
– Ну сынок пошутил, Ирочка, – Нонна Павловна поджала губы. – Чего ты лицо такое сделала, люди же смотрят.
Родион опустил телефон.
– Это самое, Вадик, – сказал он растерянно. – А чего ты Ире говорил, что я инвестора нашёл? Я ж никого не нашёл. Ты ж сам просил подождать до юбилея, говорил, она после праздника подобреет.
Над столом повисла тишина. Было слышно, как за забором лает соседская собака и потрескивают угли в мангале.
– Да ладно вам, народ! – Вадим развёл руками и закинул локоть на спинку Таисиного стула. – Это ж педагогика! С юмором! Пусть знает, как мужу при людях отказывать. Коробка-то хорошая, Лариска отдала, не пропадать же.
Значит, и цветы, и «я дурак», и мясо в ведре – всё было для этого. Чтобы я поверила. Чтобы стояла сейчас перед гостями с открытой пустой коробкой. Это была не шутка. Это был штраф. За деньги на крышу, которые я не отдала.
Таисия вскочила, отбросив его руку:
– Вадим, ты совсем?
Я подняла ладонь.
– Сядь, Тася.
Пальцы лежали на краю картона. Сухого, шершавого, с острым срезом. В ушах шумело, будто я стояла у моря. А в груди было на удивление тихо и пусто, как в этой коробке.
Я закрыла клапаны, подхватила коробку под мышку, она оказалась совсем лёгкой, и молча пошла в дом.
В спальне я открыла шкаф. Три полки, его полки. Рубашки, джинсы, свитера, спортивные штаны. Я сгребала охапками и опускала в коробку. Из ванной – бритвенный станок, пену, его зубную щётку. С крючка в прихожей – две катушки для спиннинга. Последней положила подушку, ту самую, с кресла, сухую. Зимнее и рыбацкое он и так держал у матери, «на всякий случай».
Это заняло минуту. Может, полторы.
Коробка стала тяжёлой. Я тащила её через комнату, и картон шуршал и поскрипывал по ламинату. Вышла на веранду. Все глаза разом повернулись ко мне. Я довезла коробку до Вадима и поставила у его ног, прямо возле стула.
– А это – твой подарок, – сказала я. – Ты его заслужил.
Он смотрел то на коробку, из которой торчал рукав его клетчатой рубашки, то на меня.
– Ир, ты чего? – улыбка сползала с него, как с плохо приклеенной фотографии. – При людях?
– Ты же при людях начал.
Я заправила прядь за ухо и повернулась к Родиону.
– Родион, ты не пил. Отвезёшь Вадима к маме? Он там прописан. Сам мне на днях напоминал.
– Это что же делается! – Нонна Павловна схватилась за край стола. – Мужа из дома гнать! За шутку!
– Из моего дома, Нонна Павловна, – ответила я. – Который я купила за два года до вашего сына. Мясо в холодильнике можете забрать, он его на свои покупал.
Вадим обвёл глазами стол. Ждал, наверное, что кто-то засмеётся, скажет «да ладно вам». Но Светлана смотрела в тарелку, Галя сложила руки на груди, а Глеб ковырял вилкой салат. Только Лариса открыла было рот и тут же закрыла под взглядом Родиона.
– Пожалеешь, – сказал Вадим и поднял коробку.
Родион помог дотащить её до машины. Лариса увела под руку Нонну Павловну, та оглядывалась и что-то бормотала про бессердечных. Хлопнули дверцы. Красная лента осталась лежать на скатерти между холодцом и пирогом.
Я села на своё место. Руки лежали на коленях, и я с удивлением заметила, что они совершенно спокойны.
– Ира, – Светлана подвинула ко мне нож. – Торт резать будем?
Мы резали медовик, и кто-то из соседей даже сказал тост. Но Таисия весь вечер молчала и смотрела на меня так, словно видела впервые.
***
Прошёл месяц. Крышу перекрыли за две недели, ушли почти все мои накопления. Вчера всю ночь лил дождь, а я спала и ни разу не проснулась от стука в таз. Таз я убрала в сарай.
Вадим живёт у матери. Звонит почти каждый вечер: «Ир, ну давай забудем, я ж любя, больше ни одной шутки, честное слово». Коробку он так и не разобрал. Его сестра сказала мне в магазине, что она стоит у Нонны Павловны в прихожей, и свекровь об неё спотыкается. Сама Нонна Павловна позвонила дважды и оба раза начинала со слова «бессердечная».
Видео Родиона разошлось по родне за два дня. Мои девочки с работы пишут «молодец, давно пора». Сестра Вадима – «позорище, при живой матери». Лариса на рынке теперь смотрит сквозь меня. А Родион однажды остановил машину у калитки и сказал через окно: «Это самое, Ир, ты извини, что снимал». И уехал.
Заявление на развод я подала. Согласится через ЗАГС – хорошо, нет – пусть решает суд.
А Таисия в воскресенье приехала с пирогом, долго сидела на кухне и наконец сказала:
– Мам, ты права. Но можно было тише. Глебу до сих пор неловко перед своими.
Я заправила прядь за ухо и ничего не ответила. Розовое полотенце за сто девяносто девять рублей висит у меня в ванной. Хорошее, кстати, полотенце.
Выгнала золовку из-за стола после того, как она начала делить мое наследство