– Поль, ты завтра в семь сможешь? Мне Тимошу в сад, а Гранта опять не заводится.
Регина даже не спросила, свободна ли я. Она никогда не спрашивала. Просто сообщала, где и во сколько я должна быть.
Четыре года я замужем за её братом. А его сестру вожу три, с тех пор как она развелась. Сначала это было раз в месяц. Потом раз в неделю. А с сентября – три раза в неделю, как по расписанию.
Её сад на другом конце района. Мне на работу в центр. Крюк выходит минут на сорок, если без пробок. С пробками – час.
Я как-то села и посчитала. Я же бухгалтер, у меня привычка складывать всё подряд. Три поездки по сорок минут – это два часа в неделю. За полгода набежало почти пятьдесят. Двое суток жизни, которые я провела за рулём с чужими детьми и их мамой, говорящей по телефону.
Бензин, кстати, тоже мой. За все эти месяцы Регина ни разу не предложила скинуться. Ни разу.
– Ты же всё равно мимо едешь, – говорила она. И махала рукой. У неё был такой жест – ладонью в воздухе, будто отгоняет муху. Означал он одно: «Да ладно тебе, не мелочись».
Я не ехала мимо. Но я молчала.
Почему? Наверное, потому что свекровь с первого дня объяснила мне правила. «У нас семья дружная. Мы друг другу помогаем. По-родственному». Слово «по-родственному» Нина Фёдоровна произносила с нажимом. Как печать ставила.
Степан, муж, к сестре относился нежно. Бывший муж Регины алименты платит через раз, и она осталась с двумя детьми. Тимоше четыре, Даше шесть, оба ходят в один сад. И все в семье решили, что Регине надо помогать. Все – это в основном я.
В тот вторник я приехала к ней в семь, как договаривались. Ждала у подъезда пятнадцать минут. Она вышла в семь двадцать, с кофе в руке, без детей.
– Ой, у Тимоши сопли, я их обоих дома оставила, мама уже пришла посидеть. Но ты меня до салона добросишь? Мне к девяти на маникюр.
Я смотрела на стаканчик в её руке. Она успела сварить кофе. Но не успела написать мне, что сад сегодня отменяется.
Что я сделала? Открыла дверь. Она села. Мы поехали.
До салона было двадцать пять минут в сторону, противоположную моей работе. Регина всю дорогу листала телефон и один раз показала мне чьё-то платье. Я опоздала на планёрку. Директор посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который опаздывает не первый раз.
А вечером Степан сказал:
– Регинка просила передать спасибо. Ты очень выручила.
– Она могла бы сама передать.
– Ну ты же знаешь её. Она такая.
Знаю. Она такая. А я, значит, другая. Та, которая должна понимать.
Я тогда ещё подумала: а сколько это будет продолжаться? До школы Тимоши? До его свадьбы?
В четверг она написала в половине седьмого утра: «Сегодня Дашу на танцы после сада, заедешь в пять?» Не вопрос. Уведомление.
Я стояла на кухне с чашкой и смотрела на экран. Чай остыл, пока я перечитывала одну строчку. Пальцы сами сжали телефон, так что чехол скрипнул.
До пяти я ничего не ответила. В пять я была на работе, конец марта, закрывала квартал. В пять пятнадцать телефон зазвонил.
– Ты где? Даша ждёт!
– Регин, я на работе.
– В смысле? Я же написала!
– Ты написала. Я не отвечала. Это разные вещи.
Пауза. Я слышала, как она дышит.
– Ты серьёзно? Ребёнок в саду сидит, а ты тут выделываешься?
– Ребёнок в саду до семи. У тебя есть полтора часа и есть такси. Приложение бесплатное, я проверяла.
– Ты знаешь, сколько такси стоит?
– Знаю. Триста рублей. Я за полгода на бензине потратила на тебя тысяч восемь. Так что ты пока в плюсе.
Я сказала это ровно. На самом деле сердце колотилось так, что я чувствовала его в горле, но голос не дрогнул.
– Я маме расскажу, – сказала Регина.
– Расскажи. И про восемь тысяч тоже расскажи.
Она тут же бросила трубку.
Я положила телефон экраном вниз. В кабинете было тихо, только принтер гудел. Я посмотрела на свои руки – они лежали на клавиатуре спокойно. Странно. Я думала, будет страшнее.
Вечером Степан пришёл хмурый. Мама ему уже позвонила.
– Поль, ну зачем так резко? Могла бы просто сказать, что занята.
– Я говорила. Полгода говорила. Никто не слышал.
Он вздохнул и пошёл в душ. Но поужинали мы вместе, и он даже помыл посуду. Мелочь, а приятно.
Регина не писала неделю. Я на самом деле решила, что на этом всё.
Не знала я тогда, что подвозы – это цветочки. И что скоро в эту историю втянут мою машину.
***
Тридцать тысяч Регина заняла у меня ещё в октябре. «На неделю, до аванса, Гранте коробку чинить». На дворе стоял апрель. Аванс, видимо, задержали на полгода.
Я напоминала два раза. Первый раз в декабре – она махнула рукой: «Поль, ну я помню, отдам». Второй раз в феврале – уже без жеста, просто перевела разговор на Дашины танцы.
Степан говорил: «Не дави, ей тяжело». Я не давила. Я просто помнила.
А на майские мы с мужем на три дня уехали к его тётке под Тулу, помочь с огородом. На его машине, потому что моя ест больше. Свою я оставила во дворе у свекрови – там с весны висит камера над подъездом, соседи скинулись после кражи велосипедов. Под камерой спокойнее, чем у нас на улице.
Запасной ключ лежал у Нины Фёдоровны. Ещё с прошлого года, на всякий случай. Я об этом даже не вспомнила, когда уезжала.
Вернулись в воскресенье, третьего мая, вечером. Я подошла к машине и сразу почувствовала, что что-то не так. Она стояла не так, как я её ставила. Носом к дому, а я всегда паркуюсь носом к выезду.
Открыла, села. Кресло отодвинуто назад. Регина выше меня на полголовы. Бак – на нуле, лампочка горит. Я оставляла полный, заправилась за день до отъезда, две тысячи четыреста. На коврике – фантики от детских конфет.
Я вышла и посмотрела на бампер. Грязный, в засохшей глине. Будто кто-то съездил на дачу по грунтовке.
Я поднялась к свекрови.
– Нина Фёдоровна, кто брал мою машину?
Она даже не смутилась.
– Регинка. Ей надо было детей к подруге на дачу свозить, а Гранта опять. Я дала ключ, ты же не против? Ты же всё равно уехала.
Ты же всё равно. Теперь эту фразу говорила уже свекровь. Ты же всё равно мимо. Ты же всё равно уехала. Мама и дочь, одними словами.
– Она могла спросить.
– Да что ты, Поль. По-родственному же. Что, жалко?
Я взяла ключ с тумбочки в прихожей и положила в карман.
– Ключ я забираю.
– Ну и обидчивая ты.
Через четыре дня пришло уведомление на Госуслуги. Штраф. Две тысячи рублей, превышение больше чем на шестьдесят. Трасса за городом, суббота, второе мая, четырнадцать ноль семь. Я в это время была под Тулой и копала тётке грядки. Машина была здесь. За рулём была Регина.
Я сфотографировала постановление и отправила ей.
«Это твоё. Со скидкой выходит тысяча, скидка скоро сгорит. Я оплачу, ты мне вернёшь до пятницы».
Ответ пришёл через час: «Поль, ты серьёзно? Тысяча? Ты правда сейчас об этом?»
Я правда сейчас об этом. Тысяча – это штраф со скидкой, я его сразу оплатила. Плюс бак – две четыреста. Плюс тридцать с октября. Я села и написала всё столбиком, как в ведомости.
Тридцать три тысячи четыреста. Вот сколько стоила мне сестра мужа с осени. Без бензина на подвозы.
С той поры я стала фотографировать машину каждый раз, когда оставляю её не у дома. Пробег, бак, все четыре стороны. Степан смеялся: «Ты как в прокате». Пусть смеётся.
Тысячу она не вернула ни в пятницу, ни в понедельник.
Во вторник вечером Степан пришёл с работы и положил на стол конверт.
– Тут тысяча. Регинка передала.
Я открыла. Одна мятая купюра. И записка на обороте магазинного чека: «Держи, раз тебе так важно».
Раз тебе так важно. Я перечитала три раза. Скулы свело так, что заныли зубы. Я стиснула челюсть и не сразу смогла разжать.
Ведь она могла просто перевести. Одна кнопка. Нет, она передала через брата наличными с запиской, чтобы я почувствовала себя попрошайкой. Чтобы я взяла эти деньги и мне стало стыдно.
Я взяла телефон и написала в семейный чат. Не Регине лично – в чат, где Нина Фёдоровна, Степан, Регина и тётка из Тулы.
«Регина, спасибо за тысячу. Напоминаю про остаток. Тридцать тысяч с октября и две четыреста за бензин. Итого тридцать две четыреста. Жду до конца месяца. Дальше буду считать проценты, как в банке».
Степан прочитал через плечо.
– Поль, ты чего? В общий чат?
– А что, там неправда написана?
– Правда. Но так не делают.
– А брать чужую машину без спроса делают? А штраф записками возвращать делают?
Он не ответил.
В чате было тихо минут десять. Потом Нина Фёдоровна написала: «Полина, это некрасиво». И всё. Регина не написала ничего. Только вышла из чата.
Я отложила телефон. Степан ушёл на балкон курить, хотя бросил год назад. Я осталась на кухне одна. Конверт лежал на столе. Я убрала его в ящик, где храню квитанции. Пусть лежит. Как документ.
Внутри было очень странно. Не радость, нет. Скорее, как когда закрываешь баланс и цифры наконец сошлись.
В четверг Регина перевела десять тысяч. Без комментария. Я поблагодарила в личку. Она не ответила.
Степан в выходные позвал меня в кино, впервые за полгода. Мы ели попкорн и не говорили о его сестре. Это было почти счастье. Почти – потому что я знала, что двадцать две четыреста она мне ещё должна. И знала, что она это тоже знает.
А двадцать третьего мая у Нины Фёдоровны был день рождения. Шестьдесят два года. Двенадцать человек за столом. И Регина, которая всё это время копила обиду.
***
Тосты закончились на третьем, дальше говорили без очереди. Регина сидела напротив, через стол, в новом платье. Я ещё подумала: тысяч на восемь платье. Дурная привычка – считать.
Нина Фёдоровна встретила меня в дверях коротким «проходи» и тут же отвернулась к плите. Подарок – постельное бельё, три с половиной тысячи – взяла и положила на комод, не разворачивая. Ведь ещё в прошлом году она при всех разворачивала и ахала. Я сделала вид, что не заметила.
Гости были свои: две тётки, соседка с мужем, свекровина подруга с работы с мужем, Степанов двоюродный брат с женой. Регинины дети играли в соседней комнате. Все знали друг друга давно. Я в этой компании четыре года, но до сих пор «Степина жена».
Пока ели горячее, Регина молчала. А когда Нина Фёдоровна вынесла торт, она вдруг сказала на всю комнату:
– А давайте Полину попросим торт разрезать. Она у нас бухгалтер, она всё поровну поделит. До копеечки.
Кто-то хихикнул.
– Она у нас вообще всё считает. Штрафы родне выставляет. С процентами, – Регина махнула ладонью, тем самым жестом. – Мам, ты ей хоть заплатила за то, что она тебе картошку в прошлом году привозила? А то счёт пришлёт.
Засмеялись уже несколько человек. Тётка из Тулы засмеялась тоже, хотя видела тот чат и знала, о чём речь.
Нина Фёдоровна поставила торт и сказала, не глядя на меня:
– Регина, хватит.
Но сказала она это так, как говорят ребёнку, который рассказал смешное, но неприличное. Не строго. С улыбкой.
Я посмотрела на Степана. Он смотрел в тарелку.
– Да чего хватит, мам? Пусть все знают, какая у нас Поля хозяйственная. Ты, Поль, только не обижайся, это ж по-родственному. Мы же семья.
Я сидела и чувствовала, как горят уши. Не щёки – именно уши, до самых мочек. Одиннадцать человек смотрели на меня и ждали, что я сейчас либо заплачу, либо отшучусь.
Что я могла? Встать и уйти? Тогда Регина выиграла бы окончательно. Отшутиться? Тогда я подтвердила бы, что она права и я мелочная.
Соседка уже тянулась за тарелкой. Свекровина подруга спросила, где такой торт заказывали. Жизнь за столом шла дальше, будто меня только что не выставили на смех. И вот от этого, от обыденности, стало хуже всего.
Я взяла нож для торта. Все замолчали, потому что подумали, что я и правда буду резать.
– Хорошо, давайте посчитаем, – сказала я. – Раз уж я бухгалтер.
И начала, глядя на Регину.
– С сентября по март я возила твоих детей в сад три раза в неделю. Крюк сорок минут. Это около пятидесяти часов. Бензина примерно на восемь тысяч. Ты ни разу не предложила скинуться. А я ведь ни разу и не попросила.
– Поль, – начал Степан.
– Я не закончила. В октябре ты заняла у меня тридцать тысяч на неделю. Прошло семь месяцев. Вернула десять, после того как я написала в чат. На майские ты взяла мою машину без разрешения, слила полный бак и привезла мне штраф. Штраф вернула наличными через брата с запиской «раз тебе так важно».
За столом стало так тихо, что было слышно холодильник на кухне.
– Так кто из нас считает, Регин? Я четыре года не считала. Я только сейчас начала.
Я положила нож.
– Торт режьте сами. Мне кусочек не нужно.
Регина открыла рот и закрыла. Такого я не видела ни разу. Нина Фёдоровна стояла с лопаткой в руке и смотрела на меня так, будто я при гостях разбила её сервиз.
– Не при людях, Полина, – сказала она тихо.
– А ей при людях – можно?
Ответа не было.
– Поль, ну ты чего, – сказала Регина наконец. – Я же пошутила.
– Я тоже. Только с цифрами.
Я вышла в прихожую за сумкой. Руки не тряслись, но ноги были как чужие, я даже за стену взялась, пока обувалась. Нина Фёдоровна вышла за мной и сказала Степану, будто меня тут нет: «Праздник мне испортила». В комнате никто не разговаривал. Только тётка из Тулы спросила: «Ну что, чай будем?» – и ей никто не ответил.
Степан вышел следом. Молча. В машине он сказал одно:
– Ты понимаешь, что она тебе этого не простит?
– Понимаю. А ты понимаешь, что она сделала?
Он кивнул. Впервые за четыре года кивнул.
– Мама считает, что ты ей праздник испортила.
– Праздник испортила Регина. Я только назвала цифры.
– Ты очень жёстко, Поль.
– А она – мягко?
Он помолчал и включил поворотник. Мы стояли на светофоре, и я видела, как он жуёт губу.
– Нет. Не мягко.
Больше до дома мы не говорили. Но это было другое молчание, не такое, как раньше. Раньше он молчал за неё. Теперь, мне показалось, он молчал со мной.
Дома мы пили чай с сушками, потому что торта не было. Степан обнял меня на кухне и сказал: «Правильно всё сказала. Только громко». Я засмеялась. Мне и правда полегчало, хоть я и понимала, что ненадолго.
Регина не писала и не звонила две недели. А потом Степан сказал, что мама зовёт на обед, в воскресенье, седьмого июня. «Мириться». И я поехала. Зря.
***
Я припарковалась во дворе у свекрови в час дня, ровно под камерой. Уже привычка. Сфотографировала машину на телефон – все четыре стороны. Тоже привычка, с мая. На снимке время: тринадцать ноль четыре. Обе фары целые.
Регина уже была там, с детьми. Поздоровалась коротко, кивком. Обед прошёл странно. Все говорили о погоде, о ценах, о Дашиных танцах. О дне рождения – ни слова. Нина Фёдоровна подкладывала мне салат и называла Полюшкой. Так она меня не звала ни разу за четыре года.
Я не поверила ни на секунду, но улыбалась.
В половине четвёртого Регина встала:
– Мне к подруге надо, обещала. Дети, собираемся.
Ушла. Внизу хлопнула дверь подъезда, потом завелась Гранта. Я слышала это в окно.
Мы просидели ещё до шести. Степан помог матери переставить шкаф, я помыла посуду. Спустились вместе.
Левая фара была разбита. Не треснута – разбита, стекло лежало на асфальте крошкой, а внутри торчали провода. Крыло от фары до двери – в глубокой белой полосе. На полосе – следы серой краски.
Гранта у Регины серая.
Я стояла и смотрела. Степан что-то говорил, я не слышала. Ключи в руке я сжала так, что зубцы врезались в ладонь, и не заметила. Заметила уже дома, когда увидела красные следы.
Первое, что я поняла: это не сосед. Соседи паркуются с другой стороны. Здесь, слева от меня, стояла только серая Гранта. Я видела её, когда приехала.
Второе: она уехала два с половиной часа назад. И не позвонила. Не заметить разбитую фару в метре от своей двери было невозможно.
Я набрала Регину. Долго не брала. Взяла на седьмом гудке.
– Регин, ты мою машину задела?
– Какую машину?
– Мою. Во дворе у мамы. Левая фара.
– Ой, я не знаю. Я аккуратно выезжала. Может, кто из соседей. Там же вечно кто-то паркуется.
– На крыле твоя краска.
– Серых машин полдвора, Поль. Ты опять что-то насчитала?
Я тут же отключилась.
Степан уже звонил матери. Нина Фёдоровна спустилась через три минуты, в тапках, с накинутой на плечи кофтой. Посмотрела на фару, на крыло, поджала губы.
– Ну задела, значит. Случайно. Что теперь, Поль?
– Она разбила и уехала. Не позвонила. И мне по телефону сказала, что это соседи.
– А может, и соседи. Откуда ты знаешь, что она?
Я показала на камеру над подъездом.
Нина Фёдоровна побледнела. На самом деле побледнела, даже губы стали серые.
– Полина. Ты же понимаешь, что это ерунда. Фара. Регина заплатит. Мы по-родственному решим. Ей права нужны, у неё дети, она их в сад возит. Ты что, хочешь, чтобы у неё права забрали?
Вот. Она сказала это раньше, чем я успела подумать. Она сама тридцать лет за рулём и прекрасно знала, чем грозит уехать с места аварии.
– Как заплатит? Как тридцать тысяч?
– Поль, – Степан взял меня за локоть. – Давай без ГИБДД. Я сам с ней поговорю. Отдаст, я обещаю.
– Ты за неё обещаешь третий раз за год.
Я стояла между мужем и свекровью, и оба смотрели на меня одинаково. Не со злостью. С усталостью. Как на человека, который опять всё усложняет.
А потом Нина Фёдоровна сказала:
– Ну поцарапала она тебе фару. Ты же сама на дне рождения её при всех опозорила. Считай, квиты.
Квиты. Вот это слово. Я его услышала, и внутри будто щёлкнул замок. Спина выпрямилась сама, без моего участия. Свекровь только что сказала мне, что фара – это ответ. Не случайность. Ответ.
Я достала телефон и набрала сто двенадцать.
– Что ты делаешь? – спросил Степан.
– Вызываю ГИБДД. Оформлять ДТП. Второй участник скрылся.
– Полина! – Нина Фёдоровна схватила меня за рукав. – Не смей! Это же Регина! Ей год без прав дадут, а то и полтора!
– Значит, год будет ездить на автобусе. Или вы её повозите. По-родственному.
Диспетчер уже ответил, и я продиктовала адрес.
Инспектор приехал через час двадцать. Составил схему, сфотографировал осколки, краску на крыле. Я показала ему свой снимок: тринадцать ноль четыре, обе фары целые. Он кивнул и переписал время в протокол. Тамара Ивановна, старшая по дому, дала доступ к записи с камеры. Мы смотрели её втроём: я, инспектор и Степан. Нина Фёдоровна ушла домой.
На записи Гранта сдаёт назад, поворачивает и цепляет мою машину левым задним углом. Удар видно. Дальше Регина выходит, обходит, наклоняется к моей фаре. Стоит секунд десять. Потом садится и уезжает.
– Вышла, увидела, уехала, – сказал инспектор. – Двенадцать двадцать семь, часть вторая. Оставление места. Это суд, лишение от года до полутора. Заявление писать будете?
Степан смотрел на меня. Я смотрела на экран, где его сестра десять секунд разглядывает разбитую фару.
– Буду.
Инспектор уехал. Степан поднялся к матери – «на пять минут». Я осталась во дворе одна, у машины с одной фарой. Было уже около девяти, июньское солнце садилось за соседний дом. Я села на водительское и просто сидела. Пальцы на руле, ладонь саднит. Впервые за четыре года я не спрашивала себя, правильно ли поступаю.
Домой мы ехали дворами, с разбитой фарой лучше лишний раз не попадаться. Степан молчал. Но дома, в прихожей, сказал:
– Она мне весной зеркало снесла и тоже «не заметила». Я тогда сам починил. Тебе не говорил.
Я не знала. Он никогда не рассказывал.
Мы легли. Я уснула сразу, что странно. А в два ночи позвонила Регина.
***
– Ты с ума сошла? Заявление? На родную золовку?
Голос у неё был не сонный. Она, наверное, вообще не ложилась. Мама ей, конечно, всё рассказала в тот же вечер.
– Ты вышла, посмотрела и уехала, Регин. Это на камере.
– Да, специально! – крикнула она. – Специально, поняла? Чтобы ты хоть раз почувствовала, как это, когда тебя носом тычут! Ты меня при всех размазала, а я тебе фару! Довольна?
Вот так. Она сама это сказала. Не случайно, не «не заметила». Специально.
Я молчала, потому что ждала именно этого, и всё равно оказалась не готова.
– Ты хоть представляешь, что такое год без прав с двумя детьми? – она уже плакала. – Тебе фара дороже?
– Я посмотрела цены. Одна фара светодиодная, плюс крыло красить. Тысяч семьдесят пять выйдет.
– Я заплачу!
– Ты тридцать тысяч восемь месяцев платишь.
Она бросила трубку. Степан слышал каждое слово, телефон был на громкой. Он лежал рядом и смотрел в потолок.
Дальше начались две недели, которые я до сих пор вспоминаю с трудом.
В понедельник вечером свекровь приехала к нам домой. С пирогом. Впервые за четыре года. Сидела на кухне и говорила час.
– Полина, я тебя прошу. Как мать прошу. Забери заявление. Регина отдаст всё, семьдесят пять, сто, сколько скажешь. Ей без прав – это работа, дети, всё. Ты же не злая.
Она тут же достала платок, хотя ещё не плакала. Приготовила заранее.
– Нина Фёдоровна, мне инспектор ещё вчера объяснил: это уже не мой вопрос. Оставление места – не про мои деньги, это нарушение. Протокол составят и отправят в суд. Я не могу забрать, даже если захочу.
– Значит, скажи в суде, что не имеешь претензий.
– Претензий у меня семьдесят пять тысяч. В сервисе сегодня подтвердили, до рубля.
Она плакала. Я подала ей салфетки. Пирог мы не открыли.
Во вторник позвонила тётка из Тулы. В среду – двоюродный брат Степана. У всех был один текст: «Ну вы же семья».
В четверг Регина приехала сама. Без детей. Стояла в дверях, не проходила.
– Сорок тысяч наличными. Сейчас. И ты в суде говоришь, что я не видела удара.
Не семьдесят пять, как обещала мама. Сорок. Даже тут она торговалась.
– На записи ты стоишь десять секунд у фары.
– Скажешь, что там плохо видно.
– Регин. Это ложь под протокол.
– Ты что, святая? Ты мне семью ломаешь из-за куска пластика!
Я закрыла дверь. Не хлопнула – просто закрыла. Она стояла за дверью ещё минуту, потом ушла.
Степан всё это время был между. Ездил к матери каждый вечер. Возвращался серый. Ни разу не сказал мне «забери». Но ни разу не сказал и «правильно». Просто молчал и ел.
Один раз, в пятницу, я не выдержала.
– Скажи хоть что-нибудь. Ты за кого?
Он положил вилку.
– Я за то, чтобы это закончилось. Любым способом.
– Любым – это чтобы я соврала в суде?
– Я этого не говорил.
– Ты этого не сказал. Но подумал.
Он не стал спорить. И это было очень тихо и очень страшно, потому что я поняла, что он на самом деле не знает, за кого он. Четыре года вместе, а он не знает.
Я вышла в ванную, открыла воду и постояла так минут пять. Ни о чём не думала. Просто слушала, как течёт.
За эти недели я похудела на три килограмма. Считала не только я – весы тоже.
Суд был в конце июля. Мировой судья, маленький кабинет, двенадцать минут.
Регина пришла с адвокатом. Адвокат говорил про «не осознала факт столкновения». Судья включила запись. Те самые десять секунд.
– Вы выходили из машины? – спросила судья.
– Выходила. Но я подумала, что просто бампером коснулась.
– Осколки на асфальте вы видели?
Регина не ответила. Адвокат что-то зашептал ей на ухо.
Регина сидела рядом с адвокатом и смотрела в стол. Не махала ладонью. Руки лежали на коленях. Я впервые видела её без этого жеста, и это было страннее всего остального.
– Полина Андреевна, у вас есть что добавить? – спросила судья.
Я могла сказать «нет». Могла сказать «мы родственники, прошу учесть». Все на меня смотрели, и Регина тоже.
– Ущерб семьдесят пять тысяч по оценке. Виновник знала, что задела, вышла, посмотрела и уехала. Позже подтвердила мне по телефону, что сделала это намеренно. Больше добавить нечего.
Год. Лишение на год. Судья сказала это без всяких эмоций, как читают расписание.
Регина тут же встала и вышла первой. У двери обернулась и посмотрела на меня. Я думала, скажет что-то. Не сказала.
Я осталась в коридоре одна. Степан пошёл курить. Стены зелёные, лавки деревянные, где-то плакал чужой ребёнок. Я села и почувствовала, как опустились плечи. Они, оказывается, были подняты с того самого воскресенья. Я не знала.
Страховая по её полису насчитала по своей методике шестьдесят одну тысячу. Остальные четырнадцать я доплатила сама. Можно было взыскать их с Регины, но для этого нужен ещё один суд. Я не стала. Фару поставили, крыло покрасили. Машина как новая. Только каждый раз, когда я включаю ближний свет, я включаю тот вечер.
***
Прошло полтора месяца.
Нина Фёдоровна мне не звонит. Степан ездит к ней один, по воскресеньям. Привозит банки с огурцами, которые она передаёт «Степану», не нам.
Даша первого сентября пошла в первый класс. Регина возит её в школу, а Тимошу в сад на автобусе, с двумя пересадками. Свекровь ей помогает, ездит с ними по очереди. Иногда, говорит Степан, Нина Фёдоровна сама с Тимошей на руках в семь утра стоит на остановке.
Из семейного чата меня удалили. В новом, куда меня не позвали, обсуждают, какая я. Степан не показывает, но я догадываюсь.
Страховая, кстати, с Регины взыщет регрессом всё, что мне выплатила. За то, что скрылась с места. Так что платить она будет всё равно – только не мне, а страховой. Я об этом не просила. Так работает система.
А я сплю. Впервые за четыре года ложусь и сплю до будильника.
– Если не отдашь мне квартиру, то пожалеешь, – зло шептала золовка, когда я не пустила ее жить к себе