Переговорная на седьмом этаже называлась «Байкал». Все переговорные в компании назывались озёрами. «Байкал», «Ладога», «Селигер». Анна восемь лет проводила в «Байкале» планёрки по бюджету. Знала, что кондиционер там дует прямо в затылок тому, кто садится у окна, и всегда садилась спиной к стене.
В этот раз её посадили у окна.
Напротив сидели двое. Новый директор по персоналу, молодой, в узких очках, присланный из московского головного офиса после слияния. И юрист, женщина с аккуратным каре, которую Анна видела впервые.
— Анна Сергеевна, — директор по персоналу сложил руки на столе. — Как вы знаете, после объединения с «Север-Ритейлом» проходит оптимизация структуры. Функции планово-экономического отдела передаются в центральный офис. Ваш отдел упраздняется. Все шесть позиций. Включая вашу.
Кондиционер дул в затылок. Анна не повернулась.
— Когда?
— Через два месяца, по закону. Но мы предлагаем соглашение сторон. Сегодняшним днём. С выплатой пяти окладов. Это больше, чем положено.
Юрист пододвинула к ней бумаги.
Анна прочитала. Внимательно, каждую строчку, как читала восемь лет все документы, которые приходили на её стол. Пять окладов. Расчёт отпуска. Справка о заработке. Всё было правильно.
— Мне нужно подумать до завтра.
— Конечно.
Она вышла из «Байкала» и пошла по коридору к своему кабинету. Оксана, её заместитель, стояла у кулера с пустым стаканчиком и смотрела на неё круглыми глазами.
— Аня. Ну что?
— Весь отдел, Оксана. Всех.
— Меня тоже?
— Тебя тоже.
Оксана поставила стаканчик на кулер и медленно села на подоконник.
— Восемь лет, Аня. Ты тут восемь лет. Ты им этот бюджет из руин поднимала.
— Я знаю, Оксана.
Анна зашла в кабинет и закрыла дверь. Посмотрела на свой стол. Монитор, на котором была открыта модель бюджета на следующий год. Её модель. Сорок два листа, формулы, которые она строила три месяца. Теперь эту модель будет вести кто-то в Москве, кто никогда не видел ни одного их магазина.
Она взяла телефон и набрала мужа.
— Дима. Меня сократили.
— Чего? — На заднем плане гудели машины, Дмитрий, видимо, ехал на склад. — Как сократили?
— Весь отдел. Слияние. Головной офис забирает функции.
Дмитрий помолчал.
— Аня. Ты как?
— Не знаю.
— Слушай. Приезжай домой. Я пораньше вернусь. Купим чего-нибудь вкусного. Вечером поговорим.
Вечером он купил роллы и бутылку грузинского вина. Анна сидела на диване в гостиной, обхватив колени. Дмитрий сел рядом и обнял её за плечи.
— Аня. Слушай. Может, это и к лучшему?
— В смысле?
— Ну, ты же восемь лет без нормального отпуска. Всё бюджеты, отчёты, совещания до ночи. Ты вымотанная вся. Отдохни. Месяц, два. Займись домом. Ну, или просто ничего не делай. Поспи нормально. А потом спокойно найдёшь что-нибудь.
Анна повернулась к нему.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я тебя поддержу. Мы справимся. — Он улыбнулся. — Мама, кстати, обрадуется.
Анна отстранилась.
— Мама обрадуется?
Дмитрий понял, что сказал не то. Почесал затылок.
— Ну… Ты же знаешь маму. Она всегда хотела, чтобы ты дома была.
Анна знала.
Два года назад на дне рождения Дмитрия свекровь сказала это прямо. При всех. За столом сидели тётя Люда, двоюродный брат Дмитрия Олег с женой, соседка Галины Петровны.
— Вот смотрю я на вас, — Галина Петровна поставила рюмку и посмотрела на невестку. — И мне за Димку стыдно. Жена в девять вечера с работы приходит. Муж сам себе пельмени варит. Рубашки неглаженые. Это что за семья? Это позор. В моё время жена дома сидела. Мужа ждала. Ужин горячий, дом чистый. А у вас что? Ты, Аня, карьеру строишь, а муж голодный.
— Галина Петровна, Дима сам умеет готовить. И рубашки я ему по выходным глажу.
— По выходным! — Свекровь всплеснула руками. — Вы слышали? По выходным! Аня, увольняйся ты уже со своей работы. Сиди дома. Роди мужу детей. Займись семьёй. Это и есть женская работа.
Тётя Люда закивала. Жена Олега посмотрела на Анну с сочувствием.
Анна ждала, что Дмитрий скажет что-нибудь. Он сказал. Повернулся к ней, смущённо улыбаясь:
— Аня, ну мама в чём-то права. Ты правда много работаешь.
Он говорил это всё чаще. Сначала в шутку. Потом всерьёз. Потом без матери, сам по себе. «Аня, ты опять до ночи». «Аня, может, тебе на полставки перейти?» «Ань, мама вчера звонила, спрашивала, когда ты наконец уволишься».
Анна чувствовала, как обесценивается всё, что она делает. Как восемь лет её работы превращаются в «опять до ночи» и «рубашки по выходным».
А ведь большую часть расходов в их семье оплачивала она. Дмитрий работал менеджером по снабжению на мясокомбинате, получал около восьмидесяти тысяч. Анна, руководитель планово-экономического отдела в крупной торговой сети, получала сто шестьдесят. Аренду их двушки, тридцать пять тысяч в месяц, платила она. Коммуналку, интернет, продукты на неделю, отпуск, который они так и не взяли, тоже она.
Машину они покупали три года назад. Анна помнила этот день. Автосалон на выезде из города, белый кроссовер, менеджер в синей рубашке.
— Взнос четыреста, — сказал менеджер. — Остальное в кредит. Миллион сто, на пять лет.
Анна достала карту. Свою. Четыреста тысяч ушли с её личного счёта. Того, который она копила ещё до замужества, с первой работы.
— Кредит на меня оформим, — сказал Дмитрий. — Я хочу, чтобы это была моя машина. Ну, то есть наша. Но я платить буду.
На следующий день рождения свекрови, через месяц, Галина Петровна торжественно сказала гостям:
— А Димка-то мой машину купил! Кроссовер! Сам! Вот что значит мужик!
Анна сидела рядом и молчала. Дмитрий тоже молчал. Улыбался, принимал поздравления.
Анна перестала спорить. Решила, что не стоит. Что мир в семье важнее, чем кто внёс четыреста тысяч.
Через день она подписала соглашение. Пять окладов. Расчёт. Справка. Последний день, прощальный торт в «Байкале», Оксана, которая плакала в туалете. Анна собрала из кабинета свою кружку, кактус и фотографию с корпоратива. Сдала пропуск на проходной.
Первые две недели она спала. По десять, по одиннадцать часов. Просыпалась, варила кофе, смотрела в окно. Не понимала, что делать с днём. Восемь лет её день начинался в семь утра с почты и заканчивался в девять вечера с отчётов. Теперь дня было слишком много.
На третью неделю она начала готовить. Сложные блюда, которые давно хотела попробовать. Утку с апельсинами. Пасту с морепродуктами. Тыквенный суп. Дмитрий приходил домой и ахал.
— Аня! Это ты сама?
— Сама.
— Вот это да.
В конце первого месяца приехала Галина Петровна. Без звонка, в субботу. Прошла на кухню, увидела на плите кастрюлю борща, на столе пирог. Сняла крышку с кастрюли, понюхала.
— Ну вот, — сказала она довольно. — Вот это я понимаю. Наконец-то. Наконец-то настоящая жена. Не зря тебя сократили, Аня. Бог видит.
Она привезла Анне тетрадку со своими рецептами. Пожелтевшую, в клеёнчатой обложке. «Вот, учись. Тут всё, что Димочка любит».
Две недели Галина Петровна была почти ласковой. Звонила, спрашивала, что Анна приготовила. Советовала, как правильно гладить рубашки. Рассказывала соседкам, что невестка наконец взялась за ум.
А на пятой неделе что-то поменялось.
Свекровь приехала в среду вечером. Дмитрий был дома. Галина Петровна села за кухонный стол, достала из сумки блокнот и ручку.
— Дима. Давай посчитаем.
— Что посчитаем, мама?
— Расходы ваши. Сколько вы тратите в месяц.
Дмитрий растерялся.
— Ну… Аренда тридцать пять. Коммуналка семь. Продукты тысяч двадцать пять. Кредит за машину тридцать две. Бензин. Телефоны.
Свекровь записывала столбиком. Потом подвела черту.
— Сто двадцать без мелочей. А ты сколько получаешь? Восемьдесят. — Она посмотрела на сына поверх очков. — Димочка. Ты один тянешь. А она? — Свекровь кивнула на Анну, которая стояла у плиты. — Она теперь сколько приносит? Ноль. Ноль, Димочка. Ты один всё на себе тащишь. И кредит, и аренду, и её.
Анна повернулась от плиты.
— Галина Петровна, аренду пока плачу я. Из расчёта.
— Пока, — свекровь подняла палец. — Пока. А расчёт кончится, что тогда? Дима и тебя будет кормить? Ты же сидишь дома, ничего не делаешь.
Дмитрий молчал. Смотрел в блокнот матери. Не возразил ни слова.
Анну это задело сильнее, чем блокнот. Дмитрий знал. Знал, что она платит аренду. Знал, что пять окладов лежат у неё на карте. Знал, что ещё месяц назад он сам уговаривал её отдохнуть. «Я тебя поддержу. Мы справимся». А сейчас сидел и молча слушал, как мать считает, сколько на жену уходит.
Когда свекровь уехала, Анна спросила:
— Дима. Почему ты молчал?
— А что я должен был сказать? Мама просто посчитала. Ну правда же, мне сейчас тяжело. Кредит этот. Тридцать две в месяц.
— Дима. Ты месяц назад сказал: «Отдохни, я тебя поддержу».
— Ну я и поддерживаю. Я же тебя не выгоняю.
Дмитрий ехал на работу на белом кроссовере и думал. Мама звонила каждый день. Иногда дважды. «Димочка, ты устал?» «Димочка, она тебе хоть ужин готовит?» «Димочка, у Серёжи Карпова жена, между прочим, и работает, и дома всё успевает». Тридцать две тысячи за кредит каждый месяц. Он раньше их не замечал. Анна получала вдвое больше, и казалось, что денег много. А сейчас он приходил домой, видел жену на диване с ноутбуком, и внутри что-то царапало. Он работает. Она отдыхает. Мама права. Или не права. Он не знал. Проще было не думать.
На шестой неделе Анне позвонила Оксана.
— Аня, привет. Слушай, у меня тут такое. Меня позвала подруга, Лариса Викторовна, она финансовый директор в строительной компании. «Северстрой». У них там бюджет развалился полностью. Старый экономист ушёл, новый ничего не понимает. Лариса просит меня помочь. Удалённо, по вечерам, за деньги. А я, честно, Ань, без тебя не потяну. Ты же знаешь, я по отчётам, а модели строила ты. Может, вместе? Деньги пополам.
Анна посмотрела в окно. Шёл дождь.
— Давай, Оксана. Присылай, что у них есть.
Вечером Оксана прислала двадцать файлов. Анна открыла первый и через пять минут поняла: модель была полностью развалена. Формулы ссылались не туда, затраты не сходились с выручкой, прогноз на следующий год строился по данным трёхлетней давности. Анна засела за ноутбук. Работала до двух ночи. Впервые за полтора месяца она чувствовала себя живой.
Следующие две недели она работала каждый день. С утра до вечера. Лариса Викторовна присылала новые данные, Анна строила модель, Оксана сводила отчёты. Анна сидела на диване в гостиной, с ноутбуком на коленях и вторым монитором на журнальном столике. Таблицы, графики, формулы.
Готовить утку с апельсинами она больше не успевала.
Во вторник, в два часа дня, в дверь позвонили. Анна открыла. На пороге стояла Галина Петровна с пакетом.
— Я пирожков привезла. Дима дома?
— Дима на больничном. Спит. Простыл.
— Ой, бедный! — Свекровь прошла в прихожую, разулась и направилась в гостиную.
Остановилась на пороге. Посмотрела на диван. На подушки, разложенные у подлокотника. На ноутбук на коленях у Анны, которая уже вернулась на своё место. На второй монитор. На кружку с остывшим чаем. На плед.
Посмотрела на неё сверху вниз и усмехнулась.
— Ну конечно. Лежит. Отдыхает. Муж больной, а она с ноутбуком на диване. Сериалы смотрит.
— Галина Петровна, я работаю.
— Работает она! — Свекровь всплеснула руками. — На диване! В халате! Аня, тебя уволили. Ты никто. Ты ноль. И кем ты теперь стала без своей работы? Обычной нахлебницей!
Из спальни вышел Дмитрий. Заспанный, в майке и трениках, с красным носом.
— Мама? Ты чего кричишь?
— Я не кричу! Я говорю правду! Посмотри на неё! Ты больной, а она тебе даже чаю не сделала! На диване лежит!
Анна закрыла ноутбук. Поставила его на журнальный столик. Встала.
— Галина Петровна. Можно я вам кое-что напомню?
Свекровь подняла брови.
— Три года назад, на Димин день рождения. «Это позор, жена в девять вечера с работы приходит». Год назад, на Новый год. «Аня, увольняйся уже, сиди дома». Полгода назад, по телефону, Дима мне пересказывал. «Когда она наконец уволится?» Вы восемь лет добивались, чтобы я ушла с работы. Восемь лет. Вы говорили, что работающая жена это стыд. Что женщина должна сидеть дома. Месяц назад вы стояли на этой кухне и говорили: «Наконец-то настоящая жена. Не зря тебя сократили, Бог видит». Вы привезли мне тетрадку с рецептами. А теперь я нахлебница?
Галина Петровна открыла рот.
— Я…
— Вы получили то, что хотели. Я дома. Чем вы теперь недовольны?
Свекровь побагровела.
— Не передёргивай! Я хотела, чтобы ты дома сидела и хозяйством занималась! А не на диване лежала! И не на Димкиной шее!
Анна повернулась к мужу. Взяла с журнального столика телефон. Разблокировала. Открыла банковское приложение. Протянула Дмитрию.
— Дима. Посмотри.
Он взял телефон. Посмотрел на экран.
«Накопительный счёт. Остаток: 2 634 180,00 ₽».
Дмитрий молчал долго.
— Это… Это что?
— Мои накопления, Дима. Этот счёт я открыла в двадцать три года, на первой работе, до того как мы познакомились. К свадьбе на нём уже лежала основная сумма, которую я копила десять лет. После свадьбы я туда только проценты получала или перекладывала свои личные добрачные сбережения, а текущую зарплату и премии тратила на семью или держала отдельно. Отсюда я взяла четыреста тысяч на взнос за твою машину. Отсюда я плачу аренду сейчас. Тут хватит на год. Спокойно. Без экономии. Мне не нужно ничего сокращать.
Галина Петровна шагнула ближе и заглянула в телефон через плечо сына. Лицо у неё вытянулось.
— Два с половиной миллиона? — переспросила она тихо.
— Два шестьсот тридцать четыре, Галина Петровна.
Свекровь отступила на шаг. Впервые за восемь лет Анна видела её растерянной. По-настоящему. Без слов.
— И ещё, — сказала Анна. — Я хотела тебе предложить, Дима. Сегодня вечером хотела. Закрыть твой автокредит. Там осталось четыреста десять тысяч. Я посчитала по графику, при досрочном закрытии сэкономим на процентах тысяч восемьдесят. Я хотела тебе помочь.
Дмитрий поднял глаза от телефона. Анна ждала, что сейчас он обрадуется. Обнимет. Скажет «Аня, спасибо».
Он посмотрел на неё с обидой.
— Ты что, скрывала от меня? Два с половиной миллиона? Восемь лет?
— Я не скрывала. Ты никогда не спрашивал.
— Ну, я думал, у тебя там тысяч сто. На мелочи. — Он положил телефон на стол. — Почему они личные, Аня? Мы восемь лет женаты. Мы семья. Почему у тебя счёт, о котором я ничего не знаю?
— Потому что это добрачные деньги, Дима. Я их до тебя копила. По закону они мои. И из этих личных денег я уже дала четыреста тысяч на твою машину. Ни разу не напомнила. Ни разу не попросила спасибо. Помнишь, мама рассказывала всем, что ты сам купил кроссовер?
Дмитрий покраснел. Посмотрел на мать.
— Ну и что, — сказала Галина Петровна, уже придя в себя. — Подумаешь, взнос. Это же для семьи было. А теперь у неё два с половиной миллиона, а Димочка один кредит тянет. Это нечестно. Это семейные деньги.
— Мама права, — сказал Дмитрий. — Это семейные деньги, Аня. Раз мы женаты. Значит, общие. Значит, ты должна была давно ими делиться.
Анна смотрела на мужа. На его красный от простуды нос. На майку. На то, как он стоит рядом с матерью, плечом к плечу.
Пять минут назад она предлагала закрыть его кредит. Сама. Без просьбы. А он стоял и говорил «должна была давно делиться».
— Нет, Дима, — сказала она. — Я не буду закрывать твой кредит.
— Что?
— Не буду. После того, что ты сейчас сказал, не буду. И я прошу вас обоих больше не обсуждать мои личные сбережения. Ни ты, ни Галина Петровна. Это закрытая тема.
Галина Петровна выпрямилась.
— Ну знаешь что, Аня! Если ты так, то я больше Диме помогать не буду! Ни копейки! Пусть сам со своим кредитом разбирается! Раз у него такая жена!
Анна посмотрела на свекровь.
— Галина Петровна. Вы мне за восемь лет ни разу не помогли. Ни разу. Ни деньгами, ни продуктами, ни словом. Только тетрадку с рецептами привезли. Так что мне ваша помощь не грозит.
Свекровь задохнулась. Схватила с пола свой пакет с пирожками и вышла в прихожую. Дверь хлопнула.
Дмитрий лежал ночью и смотрел в потолок. Анна спала в гостиной на диване, ушла туда сама. Два шестьсот. Два шестьсот, а он экономил на бензине. Ездил на работу через объезд, чтобы не стоять в пробках и не жечь лишнего. Ел в столовой за сто восемьдесят рублей. А у неё два шестьсот. И она молчала. Мама права. Это нечестно. Семья должна делиться. Он утром позвонит маме и всё обсудит. Мама знает, как правильно.
Утром он позвонил матери. Анна слышала из кухни.
— Мама, ты права. Я с ней поговорю. Пусть хотя бы половину на кредит. Да. Да, мама. Я понял.
После этого разговора Дмитрий начал давить. Каждый вечер.
— Аня, ну давай обсудим. Ну хоть половину.
— Аня, ну это же нечестно. Я один тяну.
— Аня, мама говорит, в нормальных семьях нет личных денег.
Анна молчала. Работала над моделью для «Северстроя».
На четвёртую ночь она проснулась в три часа. Хотела пить. Встала с дивана и пошла на кухню. В спальне горел тусклый свет. Дверь была приоткрыта.
Дмитрий сидел на кровати с её телефоном в руках. Её телефон лежал вечером на тумбочке в прихожей, на зарядке. Дмитрий знал код разблокировки экрана, но не знал пароль от банковского приложения. Он набирал что-то на экране.
— Дима. Что ты делаешь?
Он вздрогнул. Уронил телефон на одеяло.
— Ань… Я… Я просто хотел посмотреть.
Анна подошла и взяла телефон. На экране было открыто её банковское приложение. Окно ввода пароля. Три неудачные попытки. Приложение заблокировано на час.
— Ты подбирал мой пароль?
— Ну… Я хотел посмотреть, может, там ещё что-то есть. Ну, вдруг ты ещё что-то скрываешь.
Анна стояла у кровати с телефоном в руке и смотрела на мужа. Восемь лет. Она спала рядом с этим человеком восемь лет. А он сидел в три часа ночи и подбирал пароль от её банка.
В эту минуту она поняла, что больше ему не доверяет. Ни в чём. Никогда.
Она ничего не сказала. Вернулась в гостиную, легла на диван. Лежала до утра с открытыми глазами.
Через неделю она подала заявление на развод.
Дмитрий кричал. Обвинял. Говорил, что она разрушает семью из-за денег. Что она эгоистка. Что мама её с самого начала раскусила. Потом звонила Галина Петровна, говорила то же самое, только громче. Анна слушала, не перебивая, и вешала трубку.
Через две недели ей позвонила Лариса Викторовна. Финансовый директор «Северстроя».
— Анна Сергеевна? Здравствуйте. Мне Оксана про вас всё рассказала. И модель вашу я посмотрела. Я её показала генеральному. Он спросил, кто это сделал. Я сказала. Он попросил вас пригласить. Приходите в понедельник на собеседование. У нас вакансия начальника планового отдела.
В понедельник Анна сидела в переговорной «Северстроя». Здесь переговорные назывались не озёрами, а номерами. Номер три. Генеральный, грузный седой мужчина в мятом пиджаке, листал распечатку её модели.
— Анна Сергеевна. Вы это за две недели сделали?
— За две с половиной.
— А почему вас «Север-Ритейл» отпустил?
— Отдел упразднили. Функции в Москву.
Генеральный хмыкнул.
— Их проблемы. Сто восемьдесят. Плюс квартальные. Оксану берёте к себе заместителем? Лариса говорит, вы вместе работаете.
— Беру.
— Тогда выходите со следующей недели.
Анна вышла на работу примерно через три месяца после того, как её сократили, и через неделю после того, как подала на развод. Оксана вышла вместе с ней.
Развод оформили в суде. Дмитрий сначала хотел требовать половину её накоплений. Сходил к юристу. Юрист внимательно изучил выписку по счёту, проверил остаток на дату регистрации брака и движение средств, подтвердив, что основная сумма имеет добрачное происхождение, и посоветовал Дмитрию не позориться. Машину и кредит Дмитрий оставил себе. По мировому соглашению обязался вернуть Анне её четыреста тысяч взноса. Частями, по десять тысяч в месяц, три с лишним года.
Галина Петровна, как и обещала, перестала ему помогать.
Анна сняла однушку в пяти минутах от «Северстроя». Аренду двушки, где они жили с Дмитрием, оставила ему. Договор был на неё, она его расторгла и дала Дмитрию месяц, чтобы найти себе что-нибудь. Он нашёл комнату недалеко от мясокомбината.
В конце ноября, в пятницу, у Анны был день рождения. Тридцать шесть. В обед она сидела в кабинете на четвёртом этаже «Северстроя» над сводным бюджетом на следующий год. Оксана принесла из кондитерской торт и поставила на край стола.
— Аня, ну хоть свечку задуй.
— Сейчас, Оксана. Только эту таблицу сведу.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Галина Петровна».
Анна посмотрела на экран. Свекровь. Бывшая свекровь. Первый раз за два месяца.
Телефон вибрировал. Пять раз. Шесть. Семь.
Анна не взяла трубку. Телефон замолчал. Через минуту пришло сообщение: «Аня, с днём рождения. Перезвони, надо поговорить про Диму».
Анна прочитала, положила телефон экраном вниз и вернулась к таблице. Капитальные вложения на второй квартал не сходились с графиком платежей на четыреста двенадцать тысяч. Она нашла ошибку в ссылке на третьем листе, исправила формулу, и цифры сошлись.
— Всё, — сказала она Оксане. — Давай свечку.
— И куда ты без меня денешься? Работы нет, денег нет, жилья нет. Через месяц приползёшь обратно, — злорадствовал муж