Галина Петровна сказала это, подавая Ольге пустую салатницу. На дне осталось немного свёклы и майонеза. Ольга машинально взялась за хрустальный край, но не встала.
— Мам, ну зачем ты так, — протянул Сергей.
Он улыбался.
Ольга посмотрела на него. Рядом кто-то тихо засмеялся, будто за столом действительно прозвучала удачная шутка.
— Да я любя, — ответила свекровь. — Оленька у нас умная, понимает.
Ольга поставила салатницу обратно. Потом положила вилку.
Она не собиралась ничего рассказывать. Ещё утром, укладывая в багажник пакеты, думала только о том, как пережить этот день без неприятностей. Галине Петровне исполнялось шестьдесят пять. Людей пригласили много, квартира была маленькая, холодильник старый, а половина приготовленного не помещалась на полках.
Три дня Ольга отвечала на сообщения свекрови. Нужно было купить рыбу в определённом магазине, забрать торт, найти салфетки без рисунка и привезти большой противень. Между этим она работала, проверяла Мишины школьные принадлежности и напоминала Лизе, чтобы та не забыла записаться на пробный экзамен.
Сергей спросил только, во сколько приезжать.
— Нам бы с утра, — ответила Ольга.
— Мне надо машину помыть. Я вас отвезу, потом за тортом съезжу.
В результате торт тоже забрала она. Сергей задержался на мойке, затем позвонил родственнику, который не мог найти дом, потом выяснил, что дома забыты складные стулья.
Ольга уже не спорила. Поставила телефон к сахарнице, включила громкую связь с заказчицей и одной рукой выравнивала крем на боку торта, слегка смятый крышкой.
— Да, я пришлю исправления вечером. Нет, размеры остаются прежними.
Из комнаты выглянула Галина Петровна.
— Оленька, ты можешь хоть сегодня не отвлекаться на свою работу? У меня праздник всё-таки.
Ольга прикрыла микрофон пальцем.
— Две минуты.
— У тебя всегда две минуты. А курица сама себя не поставит.
Лиза, стоявшая у раковины, подняла голову.
— Я поставлю, бабуль. Мам, говори.
Свекровь поджала губы, но ушла.
К двум часам стол был накрыт. К трём собрались гости. Сергей принимал пальто, обнимал родственников, открывал бутылки, говорил, как прекрасно выглядит мать. Ольга успела переодеться в бордовую блузку и провести расчёской по волосам. На запястье краснел след от горячего противня.
Место ей оставили с краю, возле прохода на кухню.
— Тебе так удобнее, — сказала Галина Петровна. — Горячее подносить.
Ольга села. Миша придвинул к ней свой стул, Лиза устроилась по другую сторону. Сергей сидел напротив матери, рядом с младшим братом Ильёй.
Всё шло привычно. Тосты, воспоминания, просьбы передать хлеб. Галина Петровна сияла в светлой блузке с брошью. Получив в подарок красивый плед, посетовала, что теперь хоть возле окна можно будет сидеть: из старых рам опять тянет.
— Я же тебе говорил, надо менять, — сказал Сергей.
— Говорить легко. Сейчас такие цены.
Ольга как раз вернулась из кухни и услышала конец разговора.
— Мы можем помочь, — сказала она. — Только сначала замерщика вызовем. Я недавно заказ закончила, часть денег можно отложить.
Она предложила это спокойно. Не для похвалы. Зимой у свекрови действительно холодно, Миша после ночёвки у бабушки кашлял, а сама Галина Петровна заклеивала щели ватой и малярной лентой.
И тогда прозвучало про нищету.
Ольга смотрела на пустую салатницу и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Сейчас надо улыбнуться. Сказать: «Конечно, отблагодарим». Унести посуду, постоять у раковины, дождаться, пока лицо перестанет гореть.
Так она делала много лет.
— Не обижайся, — сказал Сергей, встретившись с ней глазами. — Мама просто шутит.
— Нет, — ответила Ольга.
Он не сразу понял.
— Что нет?
— Это не шутка. И я больше не хочу делать вид, что мне смешно.
За столом стали стихать разговоры. Тётя Рая, рассказывавшая соседке о своей даче, замолчала на середине фразы.
Галина Петровна поправила брошь.
— Господи, Оля. Каждое слово теперь взвешивать?
— Хотя бы те, которые говорите обо мне.
Сергей поставил бокал.
— Давай не сегодня.
Ольга вдруг вспомнила, сколько раз слышала это «не сегодня».
Не на Новый год — праздник портить нельзя. Не в гостях — люди смотрят. Не после работы — он устал. Не перед поездкой — настроение собьётся. Не при детях. Не при матери. Не сейчас.
За десять лет так и не нашлось подходящего дня.
Первые годы Галина Петровна говорила иначе. Что сыну повезло с хозяйственной женой. Что Ольга самостоятельная, не капризная. А потом семейная история начала меняться. Сначала осторожно: «С Серёжей ты хоть человеком себя почувствовала». Потом увереннее: «Он вас всех тянет». Последние годы свекровь уже не сомневалась, что невестка пришла к её сыну с пустыми руками и с тех пор только пользуется.
Сергей ни разу не поправил.
— А когда? — спросила Ольга.
— Потом поговорим.
— Мы уже говорили потом. Ты каждый раз объяснял, что я неправильно поняла.
Миша придвинулся к ней ближе. Ольга положила ладонь ему на спину, стараясь не менять голос.
— До того как мы с Сергеем стали жить вместе, у меня была работа. Была машина. Были накопления. Я снимала квартиру сама и ни у кого не просила меня спасать.
Галина Петровна усмехнулась.
— Ну да, все мы когда-то работали.
— Я и сейчас работаю.
— Оль, хватит, — сказал Сергей.
Она посмотрела на него.
— А у тебя тогда был кредит. О котором ты сказал мне после переезда.
Илья перестал накладывать себе салат.
Галина Петровна перевела взгляд на сына.
— Какой кредит?
Сергей отодвинул тарелку.
— Древняя история. Всё давно закрыто.
— Да, закрыто, — согласилась Ольга. — Но не потому, что деньги появились сами.
Она помнила тот разговор до мелочей. Им было чуть больше двадцати. Сергей переехал к ней в съёмную однокомнатную квартиру с двумя спортивными сумками и компьютерным столом, который не проходил в лифт. Она обрадовалась, что теперь не нужно по вечерам прощаться у подъезда.
Через неделю он признался, что у него ежемесячный платёж. Не страшный, «разберётся». Потом выяснилось, что платёж больше названного, а работа приносит меньше обещанного.
Ольга тогда не рассердилась. Удивилась, что он не сказал раньше, но поверила: не хотел омрачать начало совместной жизни. Она была влюблена и видела в его смущении честность, хотя честным было бы предупредить до переезда.
Первые восемь месяцев аренду платила она.
— Ты продукты покупал, — сказала Ольга. — Я помню. Иногда коммуналку оплачивал. Я не говорю, что ты лежал на диване. Но за жильё платила я, потому что твои деньги уходили на долг. И когда не хватало на очередной платёж, я добавляла.
— А зачем сейчас это вытаскивать? — спросил Сергей. — Мы семьёй были.
— Именно. А сегодня оказывается, что ты меня откуда-то вытащил.
Тётя Рая опустила глаза. Напротив неё муж двоюродной сестры осторожно поставил бутылку на стол, так и не налив.
Галина Петровна выпрямилась.
— Мой сын всегда старался. Он просто не бегает с каждым рублём напоказ.
— Я тоже не бегала. Поэтому вы не знаете.
Слова выходили ровно, и от этого Ольге самой было непривычно. Внутри всё дрожало, а голос не срывался.
— Потом мы решили брать квартиру. Сергей говорил, что ещё немного, и его проект пойдёт. Я продала машину. Всё, что у меня было накоплено, тоже внесла. Это был первый взнос.
— У нас общий был взнос, — быстро сказал муж.
— Тогда скажи, какая часть была твоя.
Он посмотрел на брата, потом на мать.
— Я потом платил.
— Платил. Но сейчас мы говорим о взносе.
Ольга не хотела превращать вечер в суд. Не принесла папку, не готовила речь, не собиралась вычислять проценты владения прямо среди салатниц. Она просто не могла ещё раз согласиться с чужой версией собственной жизни.
— Первые два года ипотеку мы платили не поровну, — продолжила она. — Я вносила больше. Потому что ты ждал расчёта по заказам, потом менял работу, потом снова начинал проект. Я тебя поддерживала. Не считала это позором.
Сергей наклонился к столу.
— А сейчас считаешь?
— Сейчас я считаю неправильным молчать, когда твою поддержку стирают, а тебя называют нахлебницей.
— Никто тебя так не называл! — возмутилась свекровь.
Ольга повернулась к ней.
— А как называется женщина, которую, по вашим словам, вытащили из нищеты и которая теперь должна всю жизнь благодарить?
Галина Петровна открыла рот, но ответил Сергей:
— Ты специально всё переворачиваешь.
У Ольги задрожала рука. Она убрала её со стола, чтобы гости не заметили.
Лиза заметила.
— Мам, воды?
— Спасибо.
Дочь налила из графина. Её движения были быстрыми, сердитыми. Шестнадцать лет — возраст, когда несправедливость ещё не умеют удобно складывать на полку «ну человек такой».
— Ты и в декрете не отдыхала, — сказала Лиза.
Сергей резко посмотрел на неё.
— Лиза, не лезь.
— Почему?
— Потому что взрослые разговаривают.
— А слушать, как бабушка про маму говорит, можно? Это мне по возрасту?
— Лиза, — начала Ольга.
Но дочь уже смотрела на отца.
— Я помню, как Миша маленький был. Мама ночью работала. Он засыпал — она ноутбук открывала. Я вставала воды попить, а у неё свет горел. И утром она тоже с нами была. А бабушка говорила, что ей дома хорошо сидится.
Мише было семь. Он не помнил себя младенцем, зато хорошо знал мамин ноутбук, который стоял на одном краю стола, пока на другом он рисовал.
— Мам, ты из-за меня не спала? — спросил он тихо.
Ольга сразу повернулась к нему.
— Не из-за тебя. Взрослым нужно было работать. Ты ни в чём не виноват.
Ей стало тяжело оттого, что дети оказались внутри разговора. Но они давно были внутри этой жизни. Только раньше взрослые делали вид, что дети не слышат слов и не замечают выражений лиц.
— При Лизе тоже работала, — сказала она уже тише. — Когда могла. Тогда заказов было меньше, я только начинала брать их сама. После рождения Миши уже были постоянные клиенты. Я не могла всё бросить. Нам нужны были деньги каждый месяц, а не когда-нибудь, когда наконец получится большой проект.
— То есть я вас голодом морил? — спросил Сергей.
— Нет. Я этого не говорила.
— Но именно так у тебя выходит.
— У меня выходит, что мы оба работали. А в рассказах твоей матери работал только ты.
На другом конце стола звякнула ложечка. Кто-то слишком старательно размешивал остывший чай.
Илья отодвинул салатницу.
— Серёг, Оля правду говорит.
Сергей повернул к нему голову.
— А тебя кто спрашивал?
— Никто. Но я тогда был рядом. Я знаю, откуда первый взнос.
Галина Петровна посмотрела на младшего сына с таким изумлением, будто он вдруг заговорил на чужом языке.
— И ты туда же?
— Мам, я помогал машину продавать. Показывал покупателю, на осмотр возил. Олина машина была. И деньги пошли в квартиру.
— Ну и что? Потом-то Сергей всё устроил.
Илья помедлил.
— И я ему тогда денег давал. Пока с работой не получалось.
— Зачем ты это говоришь? — Сергей побагровел.
— Потому что это не стыдно. Ты потом вернул. А вот делать вид, что ты один всех обеспечивал, неправильно.
Ольга посмотрела на деверя. За эти годы они никогда не были особенно близки. Встречались на праздниках, обменивались короткими поздравлениями, иногда просили друг друга о мелочах. Она не ждала, что он вмешается.
Илья не выглядел довольным. Не улыбался, не торжествовал. Ему тоже было неловко. Но он не замолчал.
— Мама могла не знать, — добавил он. — Но ты-то знал.
Сергей сдвинул челюсти.
— Спасибо. Очень помогли. Все вместе.
Галина Петровна встала. Стул скрипнул по полу.
— На моём юбилее решили сына опозорить. Прекрасный подарок. Прямо спасибо.
Ольга подняла глаза.
— Я предложила помочь вам с окнами. Вы ответили, что мне надо благодарить за спасение. Я сказала, что было на самом деле.
— Можно было промолчать!
Тётя Рая кашлянула. Сергей посмотрел на мать, но опять ничего ей не сказал.
— Я и молчала, — ответила Ольга. — Долго.
Она вдруг поняла, что больше не может сидеть на этом стуле возле кухни. Не хочет уносить пустые блюда, доставать торт, резать его на ровные куски и улыбаться, чтобы все почувствовали себя лучше.
Ольга встала.
— Я поеду домой.
— Ну конечно, — сказал Сергей. — Устроила и уходишь.
Она взяла телефон с подоконника.
— Я ухожу, потому что сейчас больше ничего хорошего не скажу. Дети остаются с тобой. Привезёшь их домой.
Лиза сразу поднялась.
— Я с тобой.
Ольга посмотрела на Мишу. Он сидел неподвижно, прижимая ладони к коленям. Ему хотелось домой, но он ещё ждал обещанного торта и не понимал, можно ли хотеть торт после такой ссоры.
— Лиз, побудь пока с Мишей, пожалуйста. Папа вас привезёт. Мне нужно немного побыть одной.
Дочь нахмурилась.
Ольга взяла её за руку и отвела на шаг от стола.
— Ты не должна никого успокаивать. И за брата отвечает папа. Просто посиди с ним, если можешь. Если захочешь уехать раньше — позвони, я закажу вам машину с папой или сама приеду.
Лиза посмотрела на мать, потом на брата.
— Хорошо. Только ты ответишь?
— Конечно.
Ольга поцеловала Мишу в макушку.
— Я дома буду. Всё нормально.
И тут же поправилась:
— Мы поссорились. Но ты ничего плохого не сделал. Слышишь?
Он кивнул.
В прихожей ей помог найти пальто Илья.
— Подвезти?
— Нет. Спасибо. Я такси вызвала.
— Оль…
Она обернулась.
Илья помял в руке её шарф.
— Я раньше тоже мог сказать.
Ольга взяла шарф.
— Мог.
Он кивнул. Не стал оправдываться.
Из комнаты доносился голос Галины Петровны. Она говорила, что никогда бы не позволила себе такого при свекрови. Кто-то успокаивал её, кто-то предлагал чай.
Ольга застегнула пальто и вышла.
На улице оказалось прохладнее, чем утром. Ольга застегнула верхнюю пуговицу и посмотрела на экран: машина будет через четыре минуты.
Четыре минуты, в которые от неё никто ничего не хотел.
Не надо было нести горячее. Не надо отвечать, куда положили ложки. Не надо следить, чтобы Миша не пролил сок на праздничную скатерть. Не надо делать лицо, по которому окружающим станет понятно, что ничего серьёзного не случилось.
Ольга вдруг почувствовала, как сильно болят ноги.
Водитель спросил адрес. Она подтвердила и села сзади. Пока машина выезжала со двора, смотрела на свои руки. На пальце засохло маленькое пятнышко свекольного сока, которое она не отмыла перед переодеванием.
Ей захотелось позвонить кому-нибудь и рассказать. Потом стало стыдно. В сорок лет сидеть в такси и жаловаться, что свекровь обидела за столом, казалось несерьёзным.
Но дело было не в одной фразе. Она уже знала это, хотя пока не могла объяснить без длинного перечня лет, платежей и ночей.
Ольга открыла переписку с Лизой.
«Я еду. Ты как?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Норм. Миша ест торт. Папа молчит».
Следом:
«Ты правильно сказала».
Ольга долго смотрела на эти слова. Ей было приятно и одновременно горько. Защитить её первым должен был не ребёнок.
«Спасибо, что поддержала. Но тебе не нужно нас разбирать. Я люблю тебя».
Лиза прислала сердечко.
Дома Ольга сняла пальто и поставила сумку на тумбочку. В квартире было тихо. На диване лежала Мишина пижама, на подоконнике стоял стакан с Лизиными кистями. На кухонном столе — её ноутбук, оставленный утром открытым.
Она подошла к нему, нажала клавишу. На экране появился макет, который нужно было отправить заказчице. Посмотрела на недоделанную страницу и закрыла крышку.
Потом села прямо на пол возле дивана и заплакала.
Не красиво, не с одной слезой по щеке. С закрытым ладонями лицом, неровно, с долгими паузами, когда казалось, что уже всё, а потом снова начинало трясти.
Она плакала не по проданной машине. Машина была старая, и квартиру тогда хотелось сильнее. Не по деньгам, которые добавляла Сергею. Она помогала потому, что любила, и не считала каждую помощь ошибкой.
Больно было другое: всё, что она отдала добровольно, с годами превратилось в доказательство, что ей нечего было отдавать.
Она вспомнила первый взнос. Как они стояли у банковского отделения, Сергей обнимал её, говорил: «Теперь всё получится». Как она смеялась, хотя переживала из-за денег, которых на счёте больше не было. Он тогда прекрасно понимал, откуда они взялись.
Вспомнила, как после рождения Лизы пыталась работать по вечерам, пока дочь спала. Сергей иногда забирал малышку гулять, и она благодарила его за два свободных часа. Потом появился Миша, заказов стало больше, работа ночами — привычнее. Ольга научилась отвечать на письма одной рукой и засыпать, не успев снять очки.
Галина Петровна называла это «сидеть дома».
Однажды, когда Мише было полгода, свекровь пришла днём. Ольга не успела вымыть пол. На столе лежал договор, возле стула — детский плед. Галина Петровна осмотрела кухню и сказала:
— Серёжа, бедный, на работе, а здесь даже порядка нет.
Вечером Ольга рассказала мужу. Он ответил: «Ну она привыкла, что дома чисто. Что теперь?»
Ольга помнила, как стала объяснять, что ребёнок почти не спал, что заказчик срочно попросил правки, что пол она вымоет завтра.
Сейчас ей хотелось вернуться к той уставшей женщине и сказать: не объясняй. Тебе не нужно доказывать, что ты имела право не вымыть пол.
Но прошлое не менялось от хороших ответов, придуманных слишком поздно.
Она встала, умылась и набрала заказчице короткое сообщение: отправит работу утром. Извинилась за перенос, назвала точное время. В ответ получила: «Хорошо, спасибо, что предупредили».
Никто не потребовал объяснений. Ольга поймала себя на удивлении этому обычному ответу.
Пока закипал чайник, позвонил Сергей.
— Ты дома?
— Да.
— Мы скоро выедем.
— Хорошо.
— Мама плачет.
Ольга прикрыла глаза.
Всё-таки эта фраза прозвучала. Она ждала её с того момента, как вышла из подъезда.
— Я тоже плакала, — сказала она.
Муж помолчал.
— Ты понимаешь, у неё юбилей. Все родственники.
— Сергей, поговорим дома. Только не в машине при детях.
— Ладно.
Она положила телефон на стол и налила воду в чашку. Чай забыла положить. Посмотрела на прозрачную воду, вылила, достала пакетик и попробовала ещё раз.
Никакого торжества от произнесённой правды не было. Только усталость и страх: теперь нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло.
Через полчаса в замке повернулся ключ.
Первым вошёл Миша с контейнером в руках.
— Тебе торт привезли.
Ольга присела перед ним.
— Спасибо.
— Я сказал, чтобы тебе положили. С вишней.
Она обняла сына. От него пахло чужой квартирой, сладким кремом и морозным воздухом.
— Ты хороший мой.
Лиза молча сняла куртку и подошла следом. Ольга обняла и её. Несколько секунд они стояли втроём посреди прихожей, пока Сергей убирал обувь.
— Мы сейчас будем ругаться? — спросил Миша.
— Мы с папой поговорим, — сказала Ольга. — Вам с Лизой не нужно в этом участвовать.
— Только не кричите.
— Постараемся. Если тебе будет страшно, скажи.
Сергей потянулся к пакету.
— Я фрукты в кухню отнесу.
Ольга посмотрела на него.
Он всё ещё избегал самого простого: ответить сыну, что услышал его. Не жене, не матери, не родственникам — собственному ребёнку.
Лиза увела Мишу переодеваться. Ольга пошла в ванную и ещё раз сполоснула лицо прохладной водой. Когда вернулась, Сергей стоял у окна на кухне.
— Ну что, легче стало? — спросил он.
Ольга остановилась в дверях.
— Ты действительно хочешь это узнать?
Он пожал плечами.
— Ты же добилась своего. Все теперь знают, какой я был бесполезный.
— Я ни разу не сказала, что ты бесполезный.
— Не обязательно говорить прямо.
— Зато твоей матери можно было говорить прямо. И тебя это не беспокоило.
Сергей отвернулся к окну.
— Она не со зла.
Ольга села за стол.
— От этого я должна была чувствовать себя лучше?
— Ты могла мне сказать, что настолько обижаешься.
— Я говорила.
— Не так.
Она подумала. Вспомнила разговор после того визита, когда не был вымыт пол. Потом — после Нового года, когда Галина Петровна сказала Лизе: «Мама у вас удачно замуж вышла». Потом — в машине после дачи. Каждый раз Ольга начинала осторожно, стараясь не настроить мужа против матери.
— Ты прав, — сказала она. — Не так. Я говорила тише. Подбирала слова. Сначала объясняла, что твоя мама, конечно, хорошая. Потом просила не позволять ей так говорить. Ты отвечал, что я придираюсь.
Сергей провёл ладонью по волосам.
— У неё такой характер.
— А у меня какой?
Он посмотрел на жену.
— В смысле?
— Мой характер кто-нибудь учитывает? То, что я могу устать, обидеться, не захотеть больше слушать?
Сергей отодвинул стул и сел напротив.
— Я не знаю, что ты сейчас хочешь от меня услышать.
Ольга не ответила сразу. В коридоре хлопнула дверца шкафа, Миша что-то спросил у сестры. Лиза тихо ответила. Дома было слишком слышно всё.
— Почему ты ни разу её не поправил? — спросила Ольга.
— Что поправлять? Она мать. Она меня хвалит.
— За мой счёт.
— Я не воспринимал это так.
— Когда она сказала, что ты меня из нищеты вытащил, что ты воспринимал?
Сергей смотрел на край стола.
— Что она преувеличивает.
— И тебе было приятно?
Он помолчал.
— Не в этом дело.
— А в чём?
— Я не считал это важным, Оля. Вот честно. Мы живём нормально. Квартира есть, дети. Я работаю. Зачем с мамой спорить из-за того, что было сто лет назад?
Ольга откинулась на спинку стула.
Ответ оказался простым. Не сложная семейная травма, не тайная благодарность, не страх причинить матери непереносимую боль. Ему было удобнее не спорить. А её обиды казались менее важными, чем несколько неприятных минут разговора.
— Для меня это были не сто лет назад, — сказала она. — Я и сегодня приехала раньше всех. Купила, приготовила, подала. Предложила помочь с окнами. И меня снова поставили на место женщины, которой надо помнить, кому она обязана.
Сергей потянулся к солонке, зачем-то повернул её и поставил обратно.
— Мама, наверное, неудачно выразилась.
— Не надо сейчас исправлять за неё фразу. Ответь за себя.
Он поднял глаза.
— Я должен был сказать, что это неправда.
Ольга кивнула.
— Да.
Он словно ждал, что после этого станет легче. Что она улыбнётся, скажет «ну вот», и дальше можно будет обсуждать, кто завтра отвезёт Мишу в школу.
Но Ольга сидела молча.
— Я ведь не отрицаю, что ты помогала, — добавил Сергей.
Она устало посмотрела на него.
— Я не помогала тебе жить нашу жизнь. Я её жила. Работала, рожала детей, платила за жильё, выбирала школу, договаривалась с врачами. Это не дополнительная услуга к твоему главному труду.
Он нахмурился, но не перебил.
— И я не хочу поменяться с тобой местами в этой истории, — продолжила Ольга. — Не хочу рассказывать всем, что это я тебя спасла, а теперь ты должен до смерти благодарить. Мне не нужно, чтобы ты стал маленьким, а я большой. Мне нужно, чтобы меня перестали делать маленькой.
Сергей опустил голову.
Из детской вышла Лиза.
— Миша спрашивает, папа завтра дома будет?
— Буду, — ответил Сергей.
— Он хотел конструктор собирать.
— Соберём.
Дочь не уходила.
Ольга посмотрела на неё и поняла: вопрос был не только о конструкторе.
— Мы здесь, — сказала она. — Сегодня никуда не уезжаем. И никаких решений без разговора с вами не будем объявлять. Иди отдыхай.
Лиза кивнула, потом повернулась к отцу.
— Я не хотела тебя позорить.
Сергей открыл рот, но дочь закончила раньше:
— Я хотела, чтобы ты маму услышал.
Она ушла.
Ольга посмотрела на мужа. Впервые за вечер на его лице было что-то, кроме обиды. Но она больше не хотела угадывать за него, что именно.
— Завтра ты поговоришь с детьми, — сказала она.
— О чём?
— О сегодняшнем дне. С Лизой — о том, почему ты сказал ей не лезть, когда она говорила правду. С Мишей — что он не виноват и не должен думать, будто из-за его рождения мама не спала и родители теперь ссорятся.
— Я не говорил, что он виноват.
— Но он так спросил. Ты слышал.
Сергей кивнул.
— И с мамой, — добавила Ольга.
Он сразу напрягся.
— Завтра? Она сейчас на взводе.
— Завтра. Не когда забудется, не через месяц, когда удобнее. Ты сам ей скажешь, что её рассказ обо мне неправда. Что у нас была общая жизнь и мой вклад в неё не меньше заслуживает уважения. Без «Оля обиделась» и «давай при ней больше так не будем».
— Ты хочешь, чтобы я перечислял ей все платежи?
— Нет. Ты можешь начать с простого: «Мама, ты сказала неправду, и я должен был сразу тебя поправить».
Он помолчал.
— Она решит, что ты меня заставила.
Ольга почувствовала, как снова подступают слёзы, но на этот раз удержала их.
— Вот в этом и вопрос, Сергей. Ты сам так считаешь или только повторишь за мной, чтобы я успокоилась?
Он не ответил.
Тишина затянулась. Холодильник включился с лёгким гулом. На стене отсчитывали секунды часы, которые они когда-то купили вместе на распродаже.
— Я могу сама поговорить с твоей мамой, — сказала Ольга. — Могу ещё раз объяснить, почему мне больно. Могу придумать для тебя слова, написать их, напомнить, когда позвонить. Только я больше этого не буду делать.
Сергей смотрел на неё.
— Ты взрослый человек. Ты знаешь, как всё было. Дальше решай сам, что с этим делать.
— А если я не позвоню?
Ольга посмотрела на него долго, без вызова.
— Тогда я буду знать, что и после сегодняшнего разговора ты не считаешь это важным.
Он отвернулся.
Ей захотелось добавить что-то мягкое. Успокоить, объяснить, что она не угрожает, что любит его, что всё ещё можно исправить. Это движение было таким привычным, почти телесным: если рядом человеку тяжело, нужно подложить что-нибудь мягкое между ним и последствиями его поступков.
Ольга осталась сидеть.
Она не знала, хочет ли разводиться. Не знала, сможет ли простить годы молчания, если Сергей наконец заговорит. Не знала даже, что почувствует утром, когда придётся идти на кухню, собирать детей и отправлять обещанный макет.
Она знала только, что больше не согласна возвращаться на прежнее место возле кухонного прохода. Не в буквальном смысле: подавать горячее ей не трудно. Трудно быть человеком, чей труд нужен всем, а голос мешает празднику.
На телефоне высветилось сообщение от Ильи:
«Доехала? Прости, что раньше молчал».
Ольга ответила: «Доехала. Спасибо, что сегодня сказал».
Сергей увидел имя брата, но ничего не спросил.
Она поднялась и включила чайник. Достала свою чашку, потом, по привычке, его кружку с выцветшей надписью. Поставила обе на стол.
— Ты теперь так со мной и будешь? — спросил муж.
— Как?
— Будто чужая.
Ольга опустила пакетик в чашку.
— Я сейчас не знаю, как с тобой быть. Я очень устала.
Это был честный ответ. Не холодная игра, не попытка наказать. У неё действительно не осталось сил изображать близость только для того, чтобы он не чувствовал неловкости.
Чайник закипел.
Сергей сидел, глядя на пустую кружку. Завтра ему предстояло позвонить матери. Поговорить с дочерью. Сесть рядом с сыном и объяснить то, от чего прежде можно было отмахнуться словами «взрослые сами разберутся».
Ольга не стала спрашивать, понял ли он. Не напомнила ещё раз. Не закончила разговор примирительной фразой.
Она налила чай только себе и села у окна.
«Помои, а не еда!» Свёкор вылил мой суп, а я вылила в унитаз кастрюлю борща