Муж сломал инструменты, от которых зависел мой заказ, и собрался поставить игровой компьютер на рабочий стол. Когда он обнаружил на аукционе свою драгоценную коллекцию, до конца торгов оставалось меньше суток. Он приехал за журналами, уверенный, что сумеет остановить продажу.
— Твои кисти сломаны, займись уборкой! — гоготал муж, стоя у моего рабочего стола. — Освободишь место, тогда и поговорим о твоих картинах. Здесь пройти невозможно.
Я смотрела не на него, а на шесть кистей, разложенных рядом с банкой для промывки. У четырёх были переломлены ручки, у двух расплющены металлические обоймы. Тонкие пучки колонкового волоса торчали в стороны. Ещё вчера этими кистями я подбирала тон на местах утрат в старом семейном портрете. Заказчик должен был забрать работу в понедельник.
— Ты их уронил? — спросила я, хотя по обломкам уже видела ответ.
— Я их убрал, Марина. Ты неделю обещаешь разобрать стол, а я всё хожу между банками и тряпками. Палочки мешали, вот я их и переломил. Не надо смотреть на меня так, будто я картину испортил.
Геннадий отодвинул ногой пустую коробку. Соседний стол, который я использовала для фотографий и записей о реставрации, он уже освободил наполовину. Там стоял его монитор, принесённый из дома. На подоконнике лежала игровая клавиатура.
— Ты зачем сюда компьютер принёс? Мы договорились, что вещи твои здесь только хранятся.
— Мы договаривались, когда у тебя была одна картина в месяц. Теперь ты заняла весь пол, все полки, ещё и домой тащишь свои банки. Я здесь стеллажи собирал, проводку помогал делать. Мне что, за собственным столом посидеть нельзя?
Мастерская находилась на первом этаже старого дома. Нежилое помещение досталось мне от бабушки ещё до свадьбы. Геннадий действительно помог поставить стеллажи и закрепить светильники. Я была благодарна ему за это много лет, даже когда он начал называть мою работу увлечением, а свои компьютерные игры отдыхом после тяжёлых смен.
Он работал дворником в жилом комплексе, дежурил сутки через трое. Работа у него была непростая, особенно зимой. Но после смены он спал до обеда, а потом мог часами сидеть перед экраном. Я никогда не ломала его клавиатуру, когда мне мешал звук игры.
— Шесть таких кистей стоят около восьми тысяч, — сказала я. — И дело не только в цене. Мне завтра нужно продолжать ретушь. Ты поможешь купить новые и вернёшь ключ от мастерской.
Геннадий перестал улыбаться.
— Восемь тысяч за несколько кисточек? Ты сама слышишь, что говоришь? Покупай из своих денег. И ключ я не отдам, пока мои вещи здесь стоят.
Он кивнул на металлический стеллаж у дальней стены. На нём лежали девять комиксов в плотных пакетах, каждый с картонной подложкой. Я хранила их вдали от окна, потому что Геннадий боялся, что страницы выцветут. Иногда он просил меня надеть чистые перчатки, прежде чем подать ему нужный выпуск. Рядом стоял узкий запирающийся шкаф для фотоархива и документов по заказам. Ключ от него был только у меня.
Я подняла сломанную кисть за уцелевшую часть ручки. Геннадий уже натягивал куртку и сердился, что я не собираюсь продолжать уборку. На портрете оставалось восстановить несколько небольших участков у воротника и на фоне. Работа была тонкая, но выполнимая за выходные, если у меня будут инструменты и никто больше не тронет стол.
— Сегодня вечером обсудим, как ты возместишь ущерб, — сказала я. — А компьютер забери. Здесь я работаю.
— Сначала наведи порядок. Тогда разговор будет, — ответил он и вышел, оставив дверь открытой.
Я закрыла её сама. Потом сфотографировала кисти рядом с чеком из магазина, который нашла в телефоне. Руки дрожали не от страха перед Геннадием. Я всё никак не могла принять, что человек, проживший со мной пятнадцать лет, сломал мои инструменты специально и даже не попытался это скрыть.
Вечером я положила перед мужем фотографии, список новых кистей и распечатку стоимости. Он сидел на кухне за ноутбуком, проверяя, не подешевела ли какая-то редкая серия. На экране мелькали обложки с нарисованными героями, а рядом с тарелкой лежал защитный пакет для очередного журнала.
— Посмотри хотя бы, что именно испортил, — попросила я. — Мне не нужны извинения для вида. Мне нужно закончить заказ, а тебе придётся признать, что ты сделал.
Геннадий подвинул бумагу двумя пальцами, словно она мешала ему видеть экран.
— Я признаю, что у тебя в помещении беспорядок. Ты художник, а ведёшь себя так, будто не умеешь вещи по местам раскладывать. Я хотел освободить стол и сделал это. Можешь считать, что помог тебе начать уборку.
— Ты сломал инструменты, которыми я зарабатываю. Давай я завтра возьму твою клавиатуру и выломаю на ней половину кнопок. Ты тоже назовёшь это уборкой?
— Только попробуй прикоснуться к моим вещам. Там оборудование, за которое я платил.
Он произнёс это быстро и отчётливо. Мне даже не пришлось искать следующую фразу: разницу между моим и его он объяснил сам.
— Клавиатура у тебя дорогая, а кисти у меня дешёвые только потому, что ты не знаешь, для чего они нужны?
— Я знаю, что на эти деньги можно нормальную неделю прожить. Ты постоянно покупаешь материалы, а потом говоришь, что заказчики задерживают оплату. И не начинай про мастерскую. Я пятнадцать лет рядом, всё там делал вместе с тобой.
— Стеллажи ты собрал. Помещение мне оставила бабушка, и заказ выполняю я. Ты можешь забрать свои журналы домой, если из-за них не отдаёшь ключ.
Геннадий отодвинул ноутбук и посмотрел на меня впервые за весь разговор.
— Дома для них места нет. А в мастерской они никому не мешают. Зато твой второй стол мне нужен. В четверг поставлю системный блок, и хватит об этом спорить.
В четверг он собирался на очередное суточное дежурство. Значит, до смены намеревался переставить мои вещи, а потом оставил бы всё как есть. Я могла вызвать слесаря уже утром. Но после покупки новых инструментов на карте оставалось совсем немного, а с заказом я не хотела рисковать. И ещё мне хотелось услышать от мужа хотя бы одну фразу, в которой он признает право другого человека на его собственную работу.
— Верни ключ сегодня, — сказала я. — Если не готов возместить кисти, хотя бы не приходи без моего разрешения.
— Я ничего возвращать не собираюсь. Не захочешь уступать, сама будешь искать, куда свои картины переносить.
Он снова открыл страницу с комиксами. Я увидела цену одного из выпусков и вспомнила, как несколько лет назад Геннадий уговаривал меня не жалеть денег на покупку сразу всей серии. Тогда мы складывали доходы на общий счёт. Он называл это вложением, а мне нравилось, что у него есть дело, которое по-настоящему радует.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Продать его журналы было не то же самое, что забрать из мастерской забытый монитор. Он собирал коллекцию годами. Но мы покупали выпуски в браке, в том числе из общих денег. Я не собиралась притворяться, будто они принадлежат только мне. Я искала выход, который он хотя бы заметит, раз все остальные слова проходили мимо.
Утром в среду я приехала в мастерскую раньше обычного. Сначала проверила портрет: картина оставалась в закрытом рабочем шкафу, куда Геннадий обычно не заглядывал. Затем достала с верхней полки коробку с комиксами. Девять выпусков, ни одного согнутого уголка. На каждом пакете его рукой была написана дата покупки.
Я сфотографировала обложки и обороты, записала состояние, сверила номера. В телефонной переписке с мужем нашлись старые сообщения о переводах на покупку коллекции. Он сам когда-то присылал мне ссылки, радуясь, что очередной выпуск дорожает. Никакой неожиданной находки не было. Просто впервые я смотрела на его сокровища так же внимательно, как он должен был смотреть на мои кисти. После съёмки сложила выпуски в нижний отсек шкафа для фотоархива, заперла дверцу и убрала ключ к остальным ключам в сумку. Пакеты с журналами занимали там меньше одной полки.
На площадке, где коллекционеры устраивали торги, я разместила один лот из девяти выпусков. Указала честное состояние, фотографии и срок окончания через сорок восемь часов, в пятницу утром. Я не скрывала от себя, что продаю вещи без согласия Геннадия. Это могло обернуться спором о деньгах, а может быть, и попыткой оспорить сделку. Перед тем как нажать кнопку размещения, я минут десять смотрела на экран.
Потом всё-таки опубликовала объявление.
В тот же день я позвонила в магазин для художников. Нужные кисти обещали отложить до пятницы, весь набор обходился примерно в восемь тысяч. Слесарь назвал четыре с половиной тысячи за замену двух замков на двери мастерской и согласился приехать в пятницу после обеда, если деньги у меня будут. Я предупредила, что подтвержу заказ утром.
Первые ставки появились ещё до вечера. Один коллекционер спросил о сохранности обложек, другой попросил фотографию корешков. Я отвечала подробно, не пытаясь выдать старые журналы за идеальные музейные экземпляры. К четвергу цена поднялась до двадцати двух тысяч.
В четверг незадолго до обеда Геннадий вошёл в мастерскую без стука. В руках он держал телефон. Я как раз пересчитывала оставшиеся материалы, чтобы понять, какую работу могу сделать до покупки кистей.
— Ты выставила мои комиксы на продажу? — спросил он, повернув экран ко мне. — Это же наши выпуски, мои номера на пакетах. Ты решила меня напугать?
— Я выставила девять выпусков одним лотом. Торги заканчиваются завтра утром.
— Сними объявление немедленно. Ты понимаешь, сколько времени я их собирал? Такой комплект второй раз не найти.
Геннадий обернулся к стеллажу и сразу увидел пустую полку. Монитор по-прежнему стоял на втором столе, а коробка с системным блоком ждала у двери. Муж подошёл к шкафу для фотоархива и потянул ручку.
— Ты спрятала их здесь? Открывай, я сейчас заберу все выпуски домой.
— Выпуски в целости. До конца торгов я их не отдам, а шкаф открывать не стану.
Он дёрнул дверцу ещё раз, сильнее. Металл коротко звякнул, но замок выдержал.
— Ты заперла от меня мои же вещи? Я могу сейчас всё это закончить, если просто заберу коллекцию.
— Я поэтому её и закрыла. И не советую ломать шкаф вслед за кистями. Фотографии того, что случилось во вторник, у меня сохранены.
Геннадий посмотрел на мой телефон, лежавший рядом с распечаткой чека. Руку с дверцы он убрал, но от шкафа не отошёл.
— Ты понимаешь, сколько времени я училась работать с живописью? — спросила я. — Сколько времени уходит, чтобы восстановить несколько миллиметров утраченной краски так, чтобы не затронуть авторскую? Ты даже не спросил, зачем мне те кисти.
— Не сравнивай журналы, которые собирались годами, с расходниками. Новые кисти купишь, а эти выпуски исчезнут навсегда.
— Значит, ты понимаешь, что не всё можно заменить другой вещью. Когда я об этом говорила во вторник, ты смеялся.
Геннадий положил телефон на стол и придвинулся ближе.
— Коллекция наша общая, но ты не можешь её продавать, когда я против. Если не отменишь торги, я потребую вернуть деньги. И покупателю можешь проблемы устроить.
— Я знаю, что согласия у меня нет. И понимаю, что спор на этом не закончится. Но объявление отменять не буду.
— Ты всерьёз готова из-за кистей развалить семью?
— Я просила тебя оплатить испорченное и вернуть ключ. Ты отказался и решил забрать половину рабочего стола. Теперь почему-то выходит, что семью разрушаю я.
Он ещё несколько минут убеждал меня, что собирался только помочь с порядком. Потом напомнил, как крепил светильники, как носил коробки после бабушкиной смерти, как однажды забирал мой заказ на машине. Я помнила всё это. Только ни одно доброе дело не давало ему права ломать мои инструменты.
— Я могу сегодня же забрать твой монитор из мастерской, — сказала я. — Но портрет и рабочее место останутся здесь. Ты должен это принять.
— Сначала убери объявление, потом поговорим. А если завтра продашь хоть один выпуск, не рассчитывай, что я забуду.
Он забрал со стола телефон и вышел. Монитор и коробка с системным блоком остались в мастерской. До вечернего дежурства ему было ещё несколько часов, и я не знала, вернётся ли он с инструментами, чтобы открыть шкаф. У него оставался ключ от входной двери, поэтому я продолжила работу в мастерской, не оставляя её пустой.
Вечером пришло его сообщение: «Я заступил на смену. До утра можешь одуматься». Он дежурил сутки и должен был освободиться только в пятницу вечером. Я посмотрела на закрытый шкаф и наконец вернулась к рабочему столу.
Потом подошла к портрету. Из повреждённых кистей не годилась ни одна. Я попробовала провести тонкую линию запасной синтетической, но её кончик был слишком широким для нужного участка. Пришлось отложить ретушь и закончить записи о состоянии картины. Теперь задержка стала не только семейным спором. Я могла не успеть к понедельнику, и заказчик имел полное право быть недовольным.
Незадолго до ухода домой я ещё раз открыла страницу торгов. Отмена была простой: несколько нажатий, и мне не придётся объясняться из-за проданных вещей. Я могла занять денег и заменить замки за свой счёт. Но тогда Геннадий снова убедился бы, что достаточно надавить, чтобы я отступила. Теперь мне предстояло довести до конца своё решение и отвечать за последствия, даже если он решит спорить о коллекции официально.
В пятницу без двадцати десять Геннадий прислал ещё одно сообщение: «Вернусь со смены, и разговор будет другим». Я несколько минут смотрела на экран, пока на площадке продолжали расти ставки. В десять торги закрылись на двадцати пяти тысячах рублей. Покупатель по имени Дмитрий жил в нашем городе и предложил забрать всю партию в тот же день. Я согласилась на встречу в мастерской, но отдельно написала, что выпуски передам только после оплаты и проверки их состояния.
В три часа Дмитрий пришёл с небольшой сумкой и аккуратно достал из неё чистые перчатки. Я открыла шкаф, достала девять выпусков и разложила их на чистом столе. Покупатель рассматривал каждый журнал так бережно, как Геннадий никогда не рассматривал мои кисти. У одного выпуска уточнил год печати, у другого проверил корешок. Ни о нашей ссоре, ни о несогласии мужа он ничего не знал. Я не рассказывала ему о семейных делах. Мы проверили состояние выпусков и условились об оплате.
— Всё соответствует фотографиям, — сказал он наконец. — Комплект редкий. Я давно искал именно эти номера вместе.
Он перевёл деньги при мне. Я дождалась уведомления от банка, пересчитала журналы и только потом передала пакет. Когда Дмитрий вышел, стеллаж у дальней стены остался пустым, а шкаф для фотоархива я снова заперла. Мне было не радостно от этой пустоты. Я хорошо знала, как человек привыкает к вещам, с которыми связано много лет жизни. И знала, что в пятницу вечером мне ещё придётся посмотреть Геннадию в глаза.
В магазине я забрала отложенные кисти, заплатив восемь тысяч рублей. Потом вернулась и позвонила Сергею, слесарю, подтвердить заказ. Он приехал чуть позже пяти, осмотрел дверь и спросил документы на помещение. Я показала выписку о собственности, которую приготовила заранее. Мы обсудили два замка: верхний и нижний. Старые механизмы Сергей снял, новые поставил и несколько раз проверил, как они закрываются.
— Оба ключа ходят нормально, — сказал он, передавая комплект. — Попробуйте сами, пока я здесь.
Я открыла и закрыла дверь несколько раз. За работу перевела четыре с половиной тысячи. Из двадцати пяти у меня оставалось двенадцать с половиной тысяч. Я не собиралась тратить их на себя. Если Геннадий потребует свою долю или обратится за помощью в споре, отмахнуться от него словами о справедливом наказании не получится.
К половине седьмого я убрала новые кисти в чистый футляр и достала портрет из рабочего шкафа. Поставила его на мольберт, сверила состояние с фотографиями до реставрации. Я собиралась закончить работу в выходные. Договориться с заказчиком о лишних днях было бы неприятно, но теперь я хотя бы могла продолжать.
В семь с небольшим в замке провернулся чужой ключ и остановился. Потом ещё раз. Я стояла у стола, когда снаружи раздался стук.
— Марина, открой! Что ты сделала с дверью?
Я подошла и открыла сама. Геннадий стоял на площадке после дежурства, с рабочей сумкой через плечо. Он посмотрел на новые накладки замков и сразу перевёл взгляд на пустой стеллаж.
— Где мои журналы? — спросил он. — Я в дороге проверял торги, увидел, что всё закончилось. Ты действительно их отдала?
— В три часа покупатель забрал все девять выпусков. Он заплатил двадцать пять тысяч.
— Ты их продала за двадцать пять? Я столько лет собирал эту коллекцию, а ты одним днём всё перечеркнула. В том наборе был выпуск, который я почти три года искал. Ты хоть представляешь, что сделала?
— Теперь я представляю это гораздо лучше, чем во вторник. Ты тогда сказал, что мои кисти мешают, и переломил их. Я тоже могла бы назвать твои журналы ненужной бумагой. Но не назову: для тебя это были важные вещи. Жаль, что ты не смог признать того же за мной.
Он шагнул к порогу. Я не отступила и подождала, пока он остановится. Потом открыла дверь шире, чтобы он мог забрать оставленную технику.
— У меня здесь вещи остались. Ты не имеешь права просто отобрать ключ, когда тебе захотелось. Я помогал тебе обустраивать это помещение.
— Твой монитор, клавиатура и системный блок сложены в коробки у входа. Можешь забрать их сейчас. Мастерская моя, я получила её от бабушки ещё до нашего брака. Ты сам можешь решать, что делать со своими вещами, но распоряжаться моим рабочим помещением больше не будешь.
Геннадий посмотрел на коробки, потом на портрет, который я уже поставила на мольберт. Его выражение изменилось. Впервые за эти дни он, кажется, увидел в мастерской не беспорядок, а вещи, предназначенные для конкретной работы.
— Ты могла просто попросить меня уйти, — сказал он уже тише. — Зачем было трогать коллекцию?
— Я просила вернуть ключ. Я просила не переносить мой стол. Я просила заменить то, что ты сломал. Ты ответил, что сначала я должна убрать свои инструменты.
— Я не думал, что ты это настолько серьёзно воспримешь. Эти кисти ведь можно купить в магазине. Я бы потом помог тебе с деньгами, если бы ты попросила без скандала.
— Я попросила во вторник. Ты ответил, чтобы я покупала из своих денег. Новые кисти я сегодня купила. Но ты до сих пор говоришь о них так, будто я сама их испортила и ещё должна была правильно попросить о помощи.
Он положил сумку на пол и потёр лицо ладонями. Несколько секунд я видела перед собой не человека, который привык командовать, а уставшего мужа, у которого только что забрали то, чем он дорожил. От этого моё решение не стало легче.
— Я буду требовать деньги за комиксы, — произнёс он. — Мы покупали их в браке, и ты прекрасно это знаешь.
— Я это знаю. У меня осталось двенадцать с половиной тысяч. Остальное ушло на новые кисти и смену замков. Я сохранила переписку, чеки и сведения о продаже. Если мы не сумеем договориться, будем разбираться официально. Я не собираюсь утверждать, что ты не имеешь никаких прав на деньги.
— Значит, ты всё заранее просчитала? Продала мои журналы, заплатила за свою дверь и ещё оставила себе деньги?
— Я заранее решила, что ты больше не будешь ломать мои инструменты и распоряжаться мастерской. Продажу я не считаю безупречным поступком, и с твоими денежными требованиями придётся разбираться. Но ключа от мастерской ты не получишь, даже если мы поссоримся из-за этого ещё сто раз.
Он молчал, глядя на пустую полку. Потом подошёл к столу, где лежали сломанные кисти, и осторожно взял одну за уцелевшую ручку. Покрутил её между пальцами, увидел перекошенную обойму и положил обратно. Ни оправданий, ни обещаний я от него больше не услышала. Он забрал две коробки с техникой, поставил одну на другую и перехватил их поудобнее. Клавиатуру я положила в верхнюю коробку заранее.
— Я ночевать дома буду. Не думай, что ты можешь и оттуда меня выставить, — сказал он.
— Из нашей квартиры я тебя не выставляю. Сейчас мы говорим о моей мастерской. А о том, как жить дальше, будем разговаривать отдельно, когда перестанем угрожать друг другу.
Геннадий ушёл с коробками, не попрощавшись. Я закрыла дверь и проверила оба замка. Потом вернулась к портрету, достала из футляра новую тонкую кисть и поднесла её к краю заполненной утраты возле воротника. Впереди оставались два рабочих дня, разговор дома и, возможно, спор о деньгах. Но теперь я могла работать, не прислушиваясь к шагам за дверью.
В воскресенье к вечеру я закончила реставрацию и сделала последние фотографии для отчёта. В понедельник заказчик забрал портрет в согласованное время. Когда я убирала инструменты после его ухода, сломанные кисти всё ещё лежали в отдельном конверте с чеком. Я не выбросила их: вопрос о причинённом ущербе оставался открытым. А новую тонкую кисть вымыла, высушила и положила в футляр, где ей и было место.
— Опять задержка зарплаты! Так что Нин, доставай кошелёк, — буркнул Андрей, пряча глаза.