Внизу трижды просигналили. Коротко и требовательно, как подзывают официанта.
Я сняла обручальное кольцо, положила его в шкатулку к маминой брошке и посмотрела на руку. На безымянном пальце осталась белая полоска, гладкая и какая-то чужая. Провела по ней большим пальцем и пошла вниз.
Глеб сидел в своей «Тойоте» и барабанил пальцами по рулю. Дверцу он не открыл. Он вообще никогда её не открывал, ни разу за тридцать один год брака. Подъезжал, давил на гудок три раза и ждал, а я бежала, на ходу застёгивая пальто.
– Сама не безрукая, – сказал он, когда я села. – Ну что, не передумала?
– Нет.
– Нинка, ну куда ты денешься? – Он тронулся, не глядя на меня. – Тебе пятьдесят четыре. Квартира моя, от бабки досталась. Машина моя. Вклад на моё имя. А у тебя что? Половник?
Пять лет он повторял это «куда ты денешься» и ещё «без меня ты пропадёшь». С тех пор как сын Артём уехал в Екатеринбург, а Глеб сказал: «Деньги теперь держу я, ты в них всё равно не понимаешь». Если считать по разу в неделю, набегало двести шестьдесят раз. Я не считала. Просто однажды заметила, что начинаю в это верить.
Три года назад я уже уходила. К сестре, в её однушку, где за шкафом-перегородкой целыми днями бубнил телевизор её мужа. На карте у меня было одиннадцать тысяч, а за съём просили сразу за два месяца. Через четыре дня я вернулась. Глеб открыл дверь, посмотрел на мою сумку и сказал: «Я же говорил». И потом три года вспоминал мой побег при каждом удобном случае.
А тридцать первого августа я сказала ему, что с первого сентября меня назначили заведующей производством. Двенадцать лет я простояла у плиты в школьной столовой, и директор наконец решилась. Пятьдесят две тысячи вместо тридцати восьми.
– Это до пяти вечера там торчать? А ужин кто будет делать? Откажешься.
– Не откажусь.
– Тогда разводись, раз такая самостоятельная! – Он хлопнул ладонью по колену.
Слово «разводись» я слышала от него и раньше, раза три. Это был его кнут: я пугалась, извинялась, и жизнь катилась дальше. А в тот вечер я сказала: «Давай». И увидела, как у него дёрнулась щека.
Сейчас я смотрела на белую полоску на пальце и думала: а если он прав? Если через неделю я опять приду с сумкой и услышу «я же говорил»?
В ЗАГСе пахло свежей краской и чьими-то сладкими духами. Сотрудница с аккуратным пучком положила перед нами бланки.
– Девушка, вы её не торопите, – весело сказал Глеб. – Она через неделю сама прибежит заявление забирать. У нас так уже было.
Сотрудница вежливо улыбнулась и промолчала. А у меня загорелись уши, будто мне снова двенадцать и меня отчитывают у доски.
Я взяла ручку. Глеб тут же выдернул её у меня из пальцев.
– Дай сюда. Напутаешь, потом переделывать.
Пальцы так и остались сложенными, словно ручка ещё была в них. Я смотрела на них и вспоминала, сколько бумаг заполнила этими пальцами: квитанции за свет, его больничные, его анкету на загранпаспорт, заявление на вычет за лечение его же зубов.
– Отдай, – сказала я.
– Чего?
– Ручку. Тридцать один год я заполняю за тебя бумажки, Глеб. Свою фамилию я как-нибудь напишу сама.
Я забрала ручку. Он не удержал, скорее от неожиданности. Свою часть я заполнила быстро, тем же почерком, каким пишу накладные на капусту и творог. Госпошлину, пять тысяч, оплатила своей картой через терминал у окна. Глеб смотрел, как я прикладываю карту, и молчал.
– Выбирайте дату регистрации, – сказала сотрудница. – Не раньше чем через месяц.
– Второе октября. В одиннадцать.
– Ты хоть знаешь, какой это день? – хмыкнул Глеб.
– Пятница. У меня по пятницам короткий день.
На крыльце он крутанул на пальце ключи: «Садись, довезу». Я сказала, что поеду на автобусе. Он пожал плечами, сел и уехал, посигналив на прощание, как всегда.
До остановки было метров двести. Прохладный сентябрьский ветер лез под воротник, пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями, а мне почему-то хотелось смеяться. Ничего ещё не решилось. Но ручку я забрала.
К школе я добралась к десяти, ко второму завтраку. У чёрного входа стояла старенькая чистая «Нива», и Семён, наш поставщик овощей, выгружал ящики с морковью. Увидел меня, перехватил ящик одной рукой, а другой открыл передо мной тяжёлую дверь столовой.
– Проходите, Нинель Аркадьевна. Морковь нынче сладкая, вы такой ещё не пробовали.
Два года он возил нам картошку, лук и морковь из фермерского хозяйства брата. И два года открывал мне эту дверь. Я ни разу об этом не задумывалась. А сегодня почему-то задумалась.
В обед телефон звякнул. Сообщение от Глеба: «Месяц. Потом не плачь».
***
Однушку я нашла на третий день. Перед этим пересмотрела одиннадцать объявлений, и в каждом было что-то не так: то хозяин против «одиноких женщин в возрасте», то в ванной грибок, то двадцать пять тысяч за комнату с видом на гаражи.
А эта была хорошая. Пятый этаж кирпичной пятиэтажки, окна на тополя, семнадцать тысяч плюс свет и вода. Хозяйка, полная женщина в вязаной кофте, показала кухню, где пахло хозяйственным мылом и яблоками, и сказала: «Залог в субботу, и заезжайте хоть с первого». Я прошлась по пустой комнате, послушала, как гулко отзываются шаги на крашеном полу. Пусть съёмное. Зато без чужого «куда ты денешься».
Дома я молчала. Не от страха, просто не хотела раньше времени. Глеб эти дни жил так, будто ничего не случилось: ел мои котлеты, смотрел футбол, по вечерам барабанил пальцами по столу и на всю кухню рассказывал другу по телефону, что «бабы сейчас пошли бешеные, а потом сами назад просятся».
Мой телефон дома всегда лежал где придётся. Пароля на нём не было: Глеб считал, что у мужа с женой секретов быть не должно. Его собственный, правда, открывался только по отпечатку пальца, но это, как он объяснял, «по работе».
В субботу утром я сложила в кошелёк карту, взяла паспорт и позвонила хозяйке уточнить время.
– Так вы же передумали, – удивилась она. – Ваш муж вчера трубку взял, сказал, что у вас всё хорошо и квартира не нужна. Просил вас больше не беспокоить. Я вечером другим отдала, они сразу и перевели.
– А во сколько он взял трубку?
– Часов в девять. Сказал, вы в душе.
В девять я действительно была в душе. Телефон заряжался на кухне, на подоконнике, рядом с банкой огурцов.
Я вошла на кухню. Глеб сидел над тарелкой с моими же сырниками и листал новости.
– Ты ответил на мой телефон.
– Ну ответил. Звонят – я беру. – Он даже головы не поднял. – Нинка, ну какая квартира? Ты там через неделю с тоски взвоешь. Я тебе, дуре, добра хочу. Без меня ты пропадёшь.
Внутри всё стало горячим и тяжёлым, как будто я наклонилась над котлом с кипящим компотом. Большой палец сам нашёл на безымянном пустое место от кольца и вдавился в него так, что стало больно. Одиннадцать объявлений. Три вечера после смены. Хозяйка, которая уже ждала меня с ключами. И всё это он перечеркнул одной фразой, между сырниками и новостями.
Кричать я не стала. Взяла телефон, при нём зашла в настройки и поставила пароль. Шесть цифр, и уж точно не дату свадьбы.
– Это ещё зачем? – Глеб наконец оторвался от тарелки.
– Потому что у тебя от меня секреты по работе. А у меня теперь будут по жизни.
– Ты из-за какой-то хаты?
– Не из-за хаты. Из-за того, что ты решаешь за меня, где мне жить.
Два вечера подряд я сидела в столовой после смены, когда посудомойки уже расходились и становилось тихо, только гудел холодильник с молоком. Листала объявления, звонила, записывала адреса в заметки телефона. В понедельник нашла вторую однушку: девятиэтажка возле рынка, четвёртый этаж, те же семнадцать тысяч. Поехала сразу после работы, посмотрела и перевела залог со своей карты прямо на лестничной площадке, не выходя из подъезда.
Дома сказала Глебу одно:
– Двадцать шестого я съезжаю.
– Куда это?
– Тебя это больше не касается.
Он хохотнул, но как-то неуверенно, и закрутил на пальце связку ключей. Ключи звякали, а он молчал. Наверное, первый раз за много лет не знал, что сказать.
Ночью я долго не могла уснуть. Но не от обиды. Я лежала и думала, какие занавески повешу на новой кухне. Жёлтые, наверное. Чтобы утром казалось, что солнце, даже если за окном дождь.
Во вторник Семён снова привёз картошку. Поставил мешки у весов, отряхнул ладони и посмотрел на меня внимательно.
– Вы что-то грустная, Нинель Аркадьевна. Или мне кажется?
– Переезжаю, – сказала я. Сама не знаю, зачем сказала.
– Так у брата «Газель» по выходным без дела стоит. Перевезём, и денег не надо.
– Спасибо, Семён Ильич. Я сама.
Он кивнул, не стал уговаривать. И мне это понравилось больше, чем если бы уговаривал.
А вечером Глеб положил передо мной на стол телефон с открытым календарём, где было отмечено тринадцатое сентября.
– В воскресенье маме семьдесят девять. Вся родня будет. Не придёшь – все узнают, что ты от мужа сбегаешь.
Я решила пойти. Тридцать один год я пекла свекрови «Наполеон» на день рождения. И уходить молча, будто я в чём-то виновата, не хотелось.
***
В воскресенье Глеб снова посигналил под окном. Я выглянула, помахала ему рукой и поехала к свекрови на маршрутке, с коробкой «Наполеона» на коленях.
У Антонины Сергеевны было тесно и жарко. Пахло холодцом, селёдкой под шубой и свежим пластиком: в обеих комнатах стояли новые окна, ещё с наклейками на стёклах. Двоюродные сёстры Глеба, их мужья, соседка с третьего этажа. Тринадцать человек за раздвинутым столом, и все тридцать один год одни и те же разговоры.
– Окна-то какие, Тонечка! – ахала соседка.
– Глебушка на днях оплатил, – свекровь расцвела. – Тройной стеклопакет! И ещё на книжку мне положил, на чёрный день. Сын у меня золотой. Не то что некоторые.
На слове «некоторые» она посмотрела на меня. Я не придала этому значения. Мало ли что она говорит про «некоторых» последние тридцать лет.
Глеб встал с рюмкой. Он всегда говорил тосты раскатисто, с напором, чтобы слышали и в коридоре.
– За маму! И за мою Нинку. Она у нас теперь самостоятельная, квартиру сняла. – За столом зашевелились, кто-то хихикнул. – Спорим, к Покрову обратно приползёт? В прошлый раз четыре дня продержалась!
Засмеялись все. Не зло, скорее неловко, но все. Двоюродная сестра Глеба, Люба, прикрыла рот салфеткой. Соседка покачала головой с видом «ох уж эти бабы».
– Глебушка тебя тридцать лет кормил, – добавила свекровь, промокнув глаза. – А ты от него бегать надумала. Неблагодарная.
Я сидела и чувствовала, как к щекам поднимается жар, и привычно складывала ладони одна на другую под столом. Тридцать лет кормил. А готовила все эти годы, интересно, кто? Кто каждый вечер жарил ему котлеты, по субботам пёк пироги, а на этих самых днях рождения резала по тазику оливье?
Когда принесли горячее, Глеб сгрёб со стола грязные тарелки, поставил стопку передо мной и сказал на весь стол:
– Убери-ка. Ты ж у нас повар, тебе привычно.
И снова смех. Короче, но громче.
Я посмотрела на эту стопку. Верхняя тарелка была в свекольных разводах от шубы, на краю висел кусок селёдочной шкурки. Внутри что-то тяжело и вязко поднялось к горлу. Не обида. Усталость, которая копилась пять лет и наконец нашла выход.
Я встала. Взяла стопку и поставила её обратно, прямо перед Глебом.
– Глеб, пять лет ты говоришь, что я без тебя пропаду, – сказала я спокойно, и стало вдруг очень тихо, даже вилки перестали звякать. – Я каждый день кормлю четыреста детей. В шесть утра принимаю продукты, в восемь первая раздача, в одиннадцать вторая. С одной однушкой я как-нибудь справлюсь. А тарелки сегодня пусть уберёт сын именинницы. С днём рождения, Антонина Сергеевна.
Я взяла сумку и вышла. Никто меня не остановил.
На лестнице пахло кошками и чьей-то жареной картошкой. Я спускалась осторожно, держась за холодные перила, потому что ноги вдруг стали как ватные. На втором этаже остановилась и поняла, что улыбаюсь. Сказала. При всех. И ничего не рухнуло.
В маршрутке позвонил Артём.
– Мам, папа звонил, жаловался, что ты его опозорила. Ты как?
– Нормально, сынок. Даже хорошо.
– Ну и правильно, – сказал он после паузы. – Держись, мам.
А во вторник случилось то, чего я никак не ждала. Глеб пришёл домой раньше обычного с букетом жёлтых хризантем. Пять штук, на длинных стеблях. Последний раз он дарил мне цветы на пятидесятилетие, и то потому, что Артём напомнил.
– Погорячился я в воскресенье, – сказал он тихо, без своего обычного раската. – Мать накрутила, выпил лишнего. Нин, давай по-человечески разойдёмся. Без войны. Вклад пополам: там миллион двести сорок, тебе шестьсот двадцать. Второго, у ЗАГСа, при тебе и переведу. Слово даю.
Он даже сам помыл за собой тарелку. Я стояла, держала эти хризантемы, вдыхала их горьковатый осенний запах и думала: а вдруг? Вдруг ему тоже трудно, и он наконец что-то понял? Тридцать один год всё-таки, не неделя. Может, зря я так жёстко?
В ту ночь я впервые за две недели спала спокойно.
А в четверг у меня была запись к юристу. Я записалась на платную консультацию ещё десятого сентября и уже хотела отменить, раз Глеб обещал всё сам. Но жалко было двух тысяч предоплаты.
Юрист, сухая женщина в очках, выслушала меня и задала только один вопрос:
– Скажите, а матери вашего мужа в последнее время крупные суммы не приходили?
***
Новые окна. «И ещё на книжку мне положил, на чёрный день».
Я сидела напротив юриста и чувствовала, как холодеют ладони. Рассказала про окна и про «чёрный день». Она кивнула, как будто ничего другого и не ждала.
– Вклад открыт в браке, значит, это общие деньги, пополам, – сказала она и постучала ручкой по столу. – Если муж после подачи заявления перевёл их матери без вашего согласия, суд такие суммы учитывает при разделе так, будто они остались у него. Обещание у ЗАГСа – не документ. Подавайте иск о разделе сейчас. Переведёт – отзовёте. Не переведёт – вы уже в суде.
Иск я отнесла в канцелярию районного суда на следующий день, восемнадцатого. Стояла в очереди сорок минут с папкой под мышкой и думала, что Глеб в это время, наверное, обедает в заводской столовой и рассказывает мужикам, какую жену приручил одним букетом.
Глебу я ничего не сказала. Хризантемы стояли на кухне ещё неделю, пока не опустили головы.
Двадцать шестого я переехала. Вызвала через приложение грузовое такси, две тысячи четыреста рублей, и за полтора часа мы с водителем вынесли всё моё: мамину швейную машинку, два чемодана, коробки с посудой, зимнее пальто, кастрюли, которые я когда-то покупала на свои. Глеб сидел в комнате перед телевизором и барабанил пальцами по подлокотнику. Не вышел ни разу. Ключи от его квартиры я повесила на крючок в прихожей.
А в последний день сентября у чёрного входа столовой Семён поставил ящик с луком, выпрямился и сказал, глядя мне прямо в глаза:
– Нинель Аркадьевна, я человек прямой. Можно я за вами ухаживать буду? Не сейчас. Когда у вас всё закончится.
Я растерялась. Мне за пятьдесят, и последний раз меня об этом спрашивали в девяносто пятом году.
– Второго в одиннадцать у меня всё закончится, – сказала я наконец. – Заберёте меня в половине двенадцатого от ЗАГСа? Мне на работу к обеду.
– Заберу, – сказал он просто.
Второго октября всё прошло быстро. Пятнадцать минут, две подписи, два свидетельства в прозрачных файлах. Сотрудница с пучком, та же самая, посмотрела на меня чуть дольше, чем на Глеба, и, по-моему, едва заметно кивнула.
На крыльце было солнечно и ветрено. Клёны у ЗАГСа уже облетели наполовину, под ногами шуршали жёлтые листья. Глеб застегнул куртку и полез за ключами.
– Глеб, – сказала я. – Ты обещал перевод.
– Какой перевод? – Он поднял брови, будто не понял. – Нет никаких денег, Нинка. Мать окна поставила, на даче крышу перекрыли. Остальное у неё на счету, на чёрный день. Это теперь её деньги, понимаешь? Мамины.
– Ты же слово давал.
И тут он захохотал. Раскатисто, на весь двор, как за столом на дне рождения. Голуби с козырька ЗАГСа сорвались и улетели.
– Без меня ты пропадёшь! – Он вытер глаза. – Ну куда ты пойдёшь? Квартиры нет, денег нет, тебе пятьдесят четыре! Через месяц сама приползёшь, вот увидишь!
Я стояла и слушала этот хохот. Большой палец нашёл белую полоску на безымянном. Ещё две недели назад я поверила бы ему. Ещё две недели назад я, наверное, расплакалась бы прямо здесь, на ступеньках, под этими голубями.
– Иск о разделе вклада я подала восемнадцатого сентября, – сказала я, когда он отсмеялся. – В районный суд. Повестка придёт тебе по прописке. Суд запросит выписку из банка и увидит, куда после второго сентября ушёл миллион двести сорок. Такие деньги считают, как будто они у тебя остались. Половина моя. Шестьсот двадцать тысяч.
Он перестал улыбаться. Не сразу: сначала замолчал, потом рот у него ещё какое-то время оставался растянутым, а глаза уже стали другими.
– Если бы ты перевёл сегодня, я бы иск отозвала, – добавила я. – Честно. Я правда этого ждала.
– Ты юриста наняла? – хрипло спросил он. – На мои деньги?
– На свои. Две тысячи рублей. Квартиру я сняла, вещи вывезла, ключи висят у тебя на крючке. С первого сентября я заведующая производством. И знаешь, Глеб, я без тебя уже целый месяц не пропадаю.
Он открыл рот и тут же закрыл. Пальцы его забарабанили по крыше «Тойоты», быстро-быстро, как дождь по жестяному подоконнику.
В эту минуту к крыльцу подъехала старенькая чистая «Нива». Ровно в половине двенадцатого. Семён вышел, обошёл машину, поднялся на две ступеньки и кивнул Глебу. Потом открыл передо мной переднюю дверцу.
– Здравствуйте, Нинель Аркадьевна. Карета подана. Правда, картошкой немного пахнет.
– Это ещё кто? – выдавил Глеб.
– Человек, который открывает дверь, – сказала я и села.
Семён аккуратно закрыл дверцу, без хлопка. Мы тронулись. В боковом зеркале я видела Глеба: он так и стоял у своей машины с ключами в руке и не садился. Маленький, растерянный, в начищенных на парад ботинках.
Я опустила стекло. В машину ворвался ветер с запахом опавших листьев. Тридцать один год я садилась в машину сама. Оказывается, бывает по-другому.
***
В декабре районный суд вынес решение после двух заседаний. Выписка из банка показала всё: десятого сентября Глеб перевёл матери всю сумму одним платежом. Мне присудили шестьсот двадцать. Обжаловать он не стал. Говорят, Антонина Сергеевна сняла со своей книжки всё, что ещё не успела потратить, и отдала сыну: чёрный день всё-таки пришёл, только не тот, на который она копила.
В ноябре Глеб позвонил мне сам. Первый раз за полтора месяца.
– Нин, а как показания счётчиков передавать? И где квитанции за газ?
Я объяснила, где лежат квитанции и куда вбивать цифры. Сказала «всего доброго» и положила трубку. Кнопка была маленькая, а нажалась легко.
Я по-прежнему снимаю ту однушку на четвёртом этаже у рынка. На кухне висят жёлтые занавески. Утром в шесть я принимаю в столовой молоко и капусту, в пять вечера ухожу домой, и никто не спрашивает, где ужин. По субботам мы с Семёном ходим на концерты в Дом культуры или гуляем в парке, пока он рассказывает, какая морковь уродилась у брата. Не спешим. Нам некуда спешить.
Белая полоска на пальце почти сошла. Вчера я провела по ней большим пальцем и не нашла.
А сегодня утром, пока я застёгивала пальто, во дворе трижды просигналила чья-то машина. Коротко и требовательно. Я даже не повернула головы. Не мне.
Семён никогда не сигналит. Он поднимается на четвёртый этаж и звонит в дверь.
– Я не собираюсь содержать всю твою родню! Пусть собирают вещи и уезжают! – высказала всё мужу