В субботу в половине восьмого у Алексея на тумбочке завибрировал телефон. Елена проснулась от этого звука раньше мужа и по привычке протянула руку. На экране висело сообщение от Ларисы Павловны:
«Сегодня окна в зале и на кухне, шторы снять и постирать, холодильник разморозить. И пусть Лена захватит своё средство для плитки, моё не берёт».
Елена положила телефон обратно экраном вниз и полежала ещё минуту, глядя в потолок. Над люстрой третий месяц висела паутина. Дома тоже нужно было мыть окна. Дома тоже стоял нестиранный тюль. Но до своей квартиры у неё руки не доходили давно.
Так продолжалось десять лет. Почти каждую субботу Елена ехала через весь город в трёшку свекрови, надевала старые джинсы, которые держала там специально, и до вечера мыла, тёрла, переставляла. Лариса Павловна ходила следом и показывала пальцем. Если Елена вымыла пол, свекровь находила пятно под диваном. Если отдраила ванну, оказывалось, что пора перебрать антресоли. Работа в этой квартире не кончалась никогда.
Алексей обычно приезжал вместе с ней, садился в зале перед телевизором и время от времени кричал из комнаты: «Мама, может, хватит на сегодня?» Лариса Павловна отвечала: «Ещё чуть-чуть», и это «чуть-чуть» растягивалось до девяти вечера.
Мария, младшая сестра Алексея, появлялась ближе к обеду. Она снимала квартиру с парнем на другом конце города и работала фотографом на свадьбах. Приезжала нарядная, с пакетом из кондитерской, целовала мать, садилась за стол.
— Мамуль, а что у нас сегодня? Ой, голубцы! Лена, ты чего такая лохматая? — смеялась она, глядя, как Елена выходит из ванной с ведром.
Лариса Павловна накладывала дочери полную тарелку, а потом выносила из спальни коробку.
— Машенька, это тебе. Фен хороший, мне в магазине посоветовали.
Елена ни разу не видела, чтобы Марию попросили хотя бы убрать за собой чашку.
— Маше нельзя, — объяснила однажды свекровь. — Ей с камерой работать. А ты всё равно привычная.
В тот раз Елена засмеялась, будто это была шутка. Потом всю дорогу домой смотрела на свои руки с обломанными ногтями.
Работала она технологом на хлебозаводе. Смена начиналась в шесть утра, к пятнице Елена валилась с ног. Получала шестьдесят восемь тысяч и раз в квартал премию, иногда двадцать тысяч, иногда тридцать. Алексей обслуживал лифты в подрядной фирме и зарабатывал около семидесяти пяти. Жили они в съёмной двушке за двадцать шесть тысяч в месяц. Своего жилья у них не было, и десять лет назад они решили, что сначала купят дачу, а потом, может быть, и квартиру. Елене хотелось хоть какой-то клочок земли, где можно будет делать что-то для себя.
Копили на накопительном счёте, который открыл Алексей. Так было удобнее, говорил он, у него в банке ставка выше. Елена каждый месяц переводила туда по пятнадцать тысяч и все премии целиком. Алексей тоже откладывал, но нерегулярно — когда оставалось после маминых переводов и своих трат. Последние два года она не ездила в отпуск, ходила в одних зимних сапогах четвёртый сезон и не покупала себе ничего, что можно было не покупать. Даже кофе по дороге на работу перестала брать. Каждую трату она про себя называла роскошью и откладывала.
— Ещё чуть-чуть, — говорил Алексей, когда она спрашивала, сколько набралось. — Скоро будет.
Свою квартиру за эти годы Елена запустила. В ванной отходила плитка, на кухне сломалась полка, и Алексей третий месяц обещал её повесить. Бельё копилось в корзине до воскресного вечера. Однажды подруга зашла в гости без предупреждения и, оглядевшись, осторожно спросила, не болеет ли Елена.
— Лёша, — сказала Елена в тот вечер, — давай хоть одну субботу в месяц будем оставлять себе.
— Да я же помогаю.
— Ты сидишь перед телевизором.
— Я диван ей двигал в прошлый раз. Лена, ну что ты начинаешь? Мама одна, ей тяжело. В следующий раз я сам всё сделаю, честно.
В следующий раз у него заболела спина. Потом позвонили с работы. Потом он поехал за Марией на вокзал.
Самым обидным Елена до сих пор считала свой прошлогодний день рождения. За две недели она заказала столик в грузинском ресторане на набережной, на семь вечера, у окна. Алексей сам предложил:
— Давай в этот раз по-нормальному. Вдвоём. Я тебя давно никуда не водил.
Она купила платье. Первое за три года. Синее, с длинным рукавом, повесила его на дверцу шкафа, чтобы видеть с утра.
Утром в день рождения в девять позвонила Лариса Павловна. Елена слышала только Алексея:
— Мама, сегодня никак… Срочно? Прямо сегодня?.. Ну ладно. Ладно, сейчас приедем.
Он положил трубку, зашёл на кухню и сказал, что у мамы в коридоре отклеились обои. Соседи сверху протекли, всё вздулось, а завтра к ней придут подруги.
— А ресторан?
— Я уже отменил. Позвонил, они не против. Перенесём на следующие выходные.
Елена посмотрела на синее платье на дверце шкафа.
— Ты отменил, не спросив меня?
— Лена, ну это же мама. Ты видела бы, что там творится.
Весь день она простояла на стремянке. Срывала старые обои, отмачивала, скоблила шпателем. Клей застывал на руках, в волосы набилась побелка. Алексей резал рулоны и носил мусор на лестницу. Мария в тот день не приехала, у неё была съёмка.
Вечером Лариса Павловна прошлась по коридору с телефонным фонариком.
— Тут пузырь. И вот тут стык гуляет. Лена, ты рисунок не совместила. Ну что ж ты так небрежно, я же просила аккуратнее.
Елена ушла в ванную отмывать руки. Клей не смывался, и она долго тёрла ладони щёткой, пока кожа не покраснела. Когда она вышла, глаза у неё были мокрые. Алексей это видел. Он посмотрел на неё и отвернулся к матери.
— Мама, ну пузырь подсохнет, разгладится.
Про день рождения в тот вечер никто не вспомнил. Ресторан на следующие выходные Алексей так и не заказал. Синее платье Елена убрала в шкаф с биркой.
После этого она перестала ждать от праздников чего-то особенного. Дни рождения, Новый год, годовщина свадьбы проходили одинаково. Она запретила себе обижаться, потому что обида ничего не меняла. Держалась только мыслью о даче.
В сентябре подходящий участок наконец нашёлся. Шесть соток в старом садовом товариществе, в сорока минутах от города, с маленьким щитовым домиком и выходом к озеру через калитку. Хозяйка, пожилая учительница, просила восемьсот пятьдесят тысяч и соглашалась подождать до конца октября, пока они соберут остаток.
Елена съездила туда два раза. Во второй раз спустилась к воде и долго стояла на мостках. Вода была тёмная и спокойная, на том берегу кто-то жёг листья.
— Лёша, сколько у нас на счёте? — спросила она вечером. — Хозяйка ждёт ответа до двадцатого.
Алексей долго не отвечал, листал что-то в телефоне.
— Слушай, тут такое дело. Мама хотела кухню поменять. И мебель в зале. У неё гарнитуру тридцать лет, дверцы отваливаются. Я ей перевёл.
— Сколько?
— Ну… почти всё.
Елена поставила чашку на стол.
— Почти всё — это сколько?
— Девятьсот пятьдесят. Лена, она же вернёт. Ну не сразу, конечно. Это же мама. Родной семье надо помогать, мы же не чужие ей.
— А я тебе кто?
— Ты тоже семья. Поэтому я и думал, ты поймёшь.
Елена в ту ночь не спала. Сидела на кухне под сломанной полкой и пыталась вспомнить, когда в последний раз покупала себе что-то просто так. Вспомнила только кофе, от которого отказалась прошлой весной. Тогда она впервые задумалась, сколько вообще стоит её брак и кто за него платит.
Учительнице она позвонила сама и сказала, что не получится. Та помолчала и ответила: «Жаль. Вам там нравилось, я видела».
Через неделю, в пятницу вечером, Алексей вышел из комнаты с телефоном в руке и весёлым голосом сказал:
— Завтра едем к маме. Ей кухню привезли, сборщики всё поставили, а мыть и раскладывать надо. Ещё старую мебель на балкон вынести. Мама просила, чтобы ты пораньше, часов к девяти.
Елена складывала полотенца. Она дошла до конца стопки, выровняла её ладонью и положила на полку.
— Кухню, купленную на наши деньги?
— Ну Лен…
— К твоей маме я больше ни ногой! Хочет помощи — езжай сам и сестрёнку не забудь!
Алексей хмыкнул и потрепал её по плечу.
— Ладно, обиделась, понятно. Завтра остынешь. Лена, ну неправильно так. Это моя мать, она старше. Перед старшими у нас есть обязанности. Она нас вырастила.
— Тебя она вырастила. Не меня.
— Какая разница.
Елена отложила полотенце и села на край дивана.
— Хорошо. Давай по-честному. У твоей мамы двое взрослых детей. Ты и Маша. Давай распределим. Одну субботу ты, одну Маша. Окна, шторы, холодильник, кухня эта новая. Я в этот график больше не вхожу.
Алексей перестал улыбаться.
— Ты серьёзно? Маша работает по выходным, у неё свадьбы.
— А я работаю с шести утра. Пять дней в неделю.
— Это эгоизм, Лена. Самый настоящий. Мать попросила раз в жизни…
— Раз в жизни? Десять лет каждую субботу.
— Ты могла отказаться!
— Вот я и отказываюсь.
Алексей ушёл на балкон курить, хотя бросил полгода назад. Через стекло Елена видела, как он звонит кому-то и машет свободной рукой.
Когда он вернулся, она сказала:
— И ещё. Пусть мама вернёт деньги за участок. Хотя бы часть. Учительница, может, ещё не продала.
— Ты с ума сошла? Она уже всё купила.
— Позвони и спроси.
Алексей набрал мать при ней и включил громкую связь. Видимо, рассчитывал, что Лариса Павловна быстро поставит невестку на место.
— Мама, тут Лена спрашивает… Ну, по деньгам. Сколько у тебя осталось?
— А что такое? — Голос свекрови сразу стал острым. — Кухня пятьсот сорок. Мебель в зал двести десять, диван и стенка. Остальное я Маше отдала, ей холодильник нужен был и стиральная машинка, у них старьё совсем. Лёша, ты что, мне счёт выставляешь?
— Нет, мама, я просто…
— Кухня на кого оформлена? — громко спросила Елена.
На том конце помолчали.
— На меня, а на кого ещё. Я же в ней живу. Ты, Лена, не забывайся. Это мой сын мне помог, а не ты.
Алексей быстро выключил громкую связь, сказал «мама, потом» и положил трубку. Елена смотрела на него.
— Ты знал про Машин холодильник?
Алексей пожал плечами.
— Ну знал. Мама сказала, что поможет ей немного.
— Немного — это двести тысяч из наших денег. Дай телефон.
— Зачем?
— Открой банк. Я хочу видеть все переводы с этого счёта. И с твоей карты тоже.
— Лена, это уже унизительно.
— Открывай.
Он долго держал телефон в руке, потом всё-таки открыл приложение и положил на стол. Отвернулся к окну.
Елена листала историю операций почти час. Сначала она ещё что-то говорила вслух, потом замолчала. Переводы шли годами. «Л. П. Сергеева» пятнадцать тысяч, двадцать, восемь, снова пятнадцать. «М. Сергеева» на телефон, на объектив, «на день рождения», «до зарплаты». Два года назад, в июне, сорок восемь тысяч ушли туристическому агентству. В то лето они отменили поездку в Анапу, потому что Алексей сказал, что денег на неё нет и лучше отложить на дачу. В том же июне Лариса Павловна с Марией ездили в Сочи. Елена тогда ещё радовалась за свекровь.
С накопительного счёта до октябрьского перевода тоже уходило понемногу. По десять, по двадцать, раз в несколько месяцев. Елене Алексей всегда называл сумму на глаз.
— То есть пока я ходила в старых сапогах, — сказала она, — ты оплачивал Маше объектив.
— Он ей для работы был нужен.
— А мои сапоги мне для чего?
Алексей не ответил. Елена вспомнила, как прошлой зимой стояла у витрины обувного и уговаривала себя, что эти ещё походят, подошву можно подклеить. Вспомнила кофе. Отпуск, который они не брали два года. Платье с биркой.
— Ты же понимаешь, — наконец сказал Алексей, — у нас всё общее. Твоя зарплата, моя зарплата. Я распоряжался нашими деньгами, имел право.
— А мамины желания, значит, обсуждению не подлежат.
— Мама — это другое.
Это «другое» Елена потом вспоминала чаще всего. Она встала, положила телефон обратно на стол экраном вниз и ушла в спальню. В ту ночь они спали в разных комнатах.
Утром в субботу Алексей долго ходил по квартире, хлопал дверцами шкафа и громко искал ключи от машины. Елена сидела на кухне с чаем и не поднимала головы.
— Ну что, не едешь? — спросил он из прихожей.
— Не еду.
— Ладно. Сам справлюсь.
Он вернулся в одиннадцатом часу вечера. Сел на табуретку в прихожей и долго развязывал шнурки. Руки у него были в мелких порезах от упаковочного картона.
— Маша не приехала, — сказал он, не глядя на жену. — Написала, что у неё съёмка до ночи. Мама весь день говорила, что ты неблагодарная. Я ей все шкафы перемыл, а она потом сама перемывала.
Елена ничего не ответила. Впервые за десять лет она провела субботу дома. Постирала тюль, разобрала корзину с бельём и выбросила из шкафа два пакета старых вещей. Ей не хотелось торжествовать. Ей просто хотелось, чтобы он хоть раз увидел, как это выглядит изнутри.
В воскресенье позвонила Лариса Павловна. Не Алексею, а Елене, впервые за долгое время.
— Леночка, — начала она мягко, почти ласково. — Я понимаю, ты устала, на работе тяжело. Но так с семьёй не поступают. Лёша вчера чуть живой уехал, у него спина. Ты же жена, ты должна его беречь. Приезжай в следующую субботу, посидим, чаю попьём на новой кухне, помиримся.
— А шкафы мыть не надо будет?
Свекровь замолчала на секунду.
— Ну, раз уж приедешь, посуду бы расставить. Лёша всё не туда поставил.
— Лариса Павловна, кухню вы купили на деньги, которые я откладывала на участок. Расставляйте сами.
— Ах вот как, — голос сразу стал другим. — Значит, ты деньги считаешь. Я так и знала, что ты из этих. Лёшенька зря на тебе женился, я ему ещё тогда говорила.
Елена положила трубку. Руки у неё не дрожали, и это её удивило.
В понедельник после смены она достала из шкафа папку с документами: паспорт, свидетельство о браке, скриншоты переводов, которые сделала, пока листала его телефон. Через неделю, после разговора с юристом, она подала в суд иск о разводе и разделе накоплений.
Алексей узнал об этом из повестки. Он ворвался в комнату с бумагой в руке.
— Ты что творишь? Из-за кухни?!
— Из-за десяти лет.
— Счёт на мне. Деньги на мне. Ты от меня ничего не получишь, ясно? Останешься с голой задницей и своими полотенцами.
Елена убрала бумагу, которую он швырнул на кровать, в ту же папку.
— Посмотрим.
Юриста ей нашла бывшая одноклассница, которая сама прошла через раздел имущества. Немолодой мужчина с усталым лицом выслушал её, полистал выписки и сказал спокойно:
— Деньги, накопленные в браке, общие, неважно, на чьё имя счёт. Если супруг распорядился общими средствами против воли второго и не на нужды семьи, суд может это учесть при разделе. Перевод в девятьсот пятьдесят тысяч матери за неделю до покупки участка, о котором вы договаривались, — это хороший аргумент. Мелкие переводы за годы доказать будет сложнее. Их я бы трогать не стал.
Через суд юрист запросил полные выписки по счёту за три года. Оказалось, что к моменту перевода на счёте лежало миллион двести шестьдесят тысяч. После перевода осталось триста десять. Об этом остатке Алексей Елене вообще не говорил.
На заседаниях Алексей сначала держался уверенно. Объяснял, что у матери разваливалась кухня, что помочь было необходимо, что жена сама согласилась. Елена молча положила на стол распечатку переписки, которую отправила ему той же ночью: «Ты перевёл без меня. Я на это не соглашалась». Лариса Павловна приходила на одно заседание, сидела в коридоре с новой сумкой на коленях и не поздоровалась.
Суд определил расчётную долю каждого в накоплениях — по шестьсот тридцать тысяч. Перевод матери суд учёл как средства, которыми Алексей единолично распорядился не в интересах семьи. Поэтому остаток в триста десять тысяч отошёл Елене, а ещё триста двадцать тысяч Алексей должен был выплатить ей в качестве компенсации. Он взял потребительский кредит и перевёл деньги через два месяца после решения, без единого слова в сообщении.
Квартиру, которую они снимали, хозяйка согласилась оставить за Еленой. Алексей съехал в марте, к матери. Забрал телевизор, приставку и свои инструменты. Полку на кухне он так и не повесил. Елена повесила её сама, через день после его отъезда, по ролику из интернета. Получилось немного криво, но полка держалась.
Теперь уже Лариса Павловна писала по субботам сыну. Елена знала это от общих знакомых и иногда по страничке Марии. Однажды в ленте у неё мелькнуло фото: Алексей в резиновых перчатках стоит на подоконнике в материнском зале, а под фото подпись: «Брат у нас золото!» Мария сама на фото не попала. Судя по всему, она снимала.
Учительница к тому времени участок так и не продала. Покупатели приезжали, смотрели и уезжали: кому-то дорого, кому-то далеко, кого-то пугал старый домик. В апреле Елена позвонила ей снова.
— Ой, это вы, — обрадовалась та. — Да, стоит пока. Только я цену сбросила, семьсот пятьдесят. Приезжайте.
Сделку оформили в мае. Шестьсот тридцать тысяч от раздела, остальное Елена добавила из того, что откладывала с октября. Зарплату и зимнюю премию она теперь держала на своём счёте. Учительница отдала ей связку ключей с деревянным брелоком и тетрадку, где по годам было записано, какие сорта яблок растут вдоль забора.
В первую же субботу Елена приехала туда с утра. Открыла домик, распахнула окна, вынесла на крыльцо старые половики выбивать. Потом спустилась к мосткам и сняла кроссовки.
Телефон завибрировал в кармане. Писал Алексей, впервые с марта.
«Лена, мама спрашивает, ты не могла бы в эту субботу помочь с окнами? У меня спину прихватило, а Машка на съёмке».
Елена прочитала, подумала минуту и набрала:
«Я на даче. У меня свои окна».
Отправила, выключила звук и положила телефон в кроссовку. Окна в домике действительно были грязные, в разводах после зимы. Она вымыла их к вечеру, все четыре, и до самой темноты больше никуда не торопилась.
– Моей молодой жене нужна квартира, а вы и так устроились, – объявил свёкор, переписывая жильё сына на новую супругу