Моя четырёхлетняя Настя в тонкой хлопковой майке и трикотажных колготках на босу ногу сидела прямо на пыльном бетонном полу около мусоропровода. В крошечных побелевших пальцах она сжимала сухую горбушку нарезного батона за тридцать пять рублей. Из щелей лифтовой шахты тянуло промозглым октябрьским сквозняком.
— Мамочка… — дочка едва разомкнула пересохшие губы, мелко вздрагивая всем тельцем. — Меня баба Поля и папа за дверь вывели. Сказали, что у них с тётей Олесей праздник, а мне виноград со стола брать нельзя… Сказали тут посидеть, пока чужие тёти не придут.
Я опустила дорожную сумку на лестничную площадку.
— Вставай, маленькая. Вставай ко мне на руки, — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Ножки совсем ледяные?
— Очень холодно, мамочка. Я бабе Поле стучала в дверь, а она крикнула, что ремня даст, если пикну.
Из-за металлической двери семьдесят четвёртой квартиры, где звенела моя собственная фамилия на заводской квитанции, на весь подъезд гремели басы магнитофона. Плясала задорная кабацкая музыка, перемежаясь визгливым женским хохотом и звоном стеклянной посуды.
Я вставила связку ключей в нижний сувальдный замок, повернула дважды и толкнула тяжёлое полотно. В нос сразу ударил густой чад жареной рыбы, сладковатый запах дешёвого игристого вина и чужой пудры с приторным ароматом земляники.
— Ярослав! — позвала я, переступая порог и прижимая дрожащую дочь к шерстяному лацкану своего пальто.
В прихожей валялись чужие ярко-красные туфли на шпильках тридцать седьмого размера. На вешалке висело незнакомое дутое пальто канареечного цвета.
Из зала, пританцовывая с высоким бокалом, выплыла свекровь Пелагея Павловна. На её груди колыхались крупные пластиковые бусы, а щеки пылали густым хмельным румянцем.
— Опаньки! — свекровь даже не поперхнулась вином, нагло окинув меня масляным взглядом с ног до головы. — А ты чего припёрлась раньше времени? Поезд же только ночью должен был прийти!
— Я летела самолётом. Завод оплатил экспресс-рейс, — я аккуратно поставила Настю на коврик у тёплой батареи. — Почему мой четырёхлетний ребёнок полуголый сидит на цементе у мусоропровода?
Из гостиной, пошатываясь, вывалился мой муж Ярослав. В расстёгнутой рубашке, с масляным пятном на вороте, он держал в руке надкусанную виноградину.
— Майка? — он моргнул мутными глазами и сразу засуетился, пряча руку за спину. — Ты это… чего без предупреждения? Мы же договаривались, что ты завтра к обеду вернёшься.
— Я спросила: почему Настя была на лестнице? — повторила я, не повышая тона на полтона.
— А ну закрой рот! Приехала она, права качает! — Пелагея Павловна с размаху опустила бокал на тумбочку для обуви, так что янтарные брызги полетели на обои. — Ты где четыре дня шлялась, пока мы тут с внучкой сидели, спину гнули? Нагулялась по своим гостиницам?
— Я была на пусконаладке новой капсульной линии в Новосибирске. И оставила вам двадцать тысяч на питание Насти.
Из зала донёсся сдавленный шорох. В дверном проёме показалась тоненькая девица лет двадцати пяти. На её плечах небрежно висел мой тёмно-синий шёлковый пеньюар, купленный в прошлом году в фирменном магазине за девять тысяч. В руках она сжимала вилку с наколотым куском мяса.
— Ой, Ярик, а это кто?.. — девица испуганно моргнула густо подведёнными ресницами и вжалась в дверной косяк.
— Олеся, уйди в комнату! — рявкнул на неё Ярослав и тут же шагнул ко мне, пытаясь плечом оттеснить меня назад к тамбуру. — Майя, не начинай при людях! Олеся — учётчица с нашей оптовой базы, мы просто отчёт закрываем, мама стол накрыла по-человечески!
— В моём шёлковом белье? — я посмотрела мужу прямо в зрачки.
— Да плевать на твои тряпки! — взвизгнула Пелагея Павловна, грузно шагнув вперёд и тыча пальцем с облупленным перламутровым лаком мне в грудь. — Ты на часы посмотри! Без пяти восемь! Мы сейчас сюда комиссию ждём — опеку из районной администрации и полицию! Я лично час назад на горячую линию позвонила и дежурному заявила, что ты бросила дочь, явилась невменяемая, ломишься в дверь и выставила Настю на холод!
Ярослав опустил голову и уставился на линолеум, тяжело дыша перегаром:
— Май, ну ты сама виновата… Не надо было уезжать. Мы акт составим, что ребёнку с отцом лучше.
— Ты хочешь заявить, что это я выставила дочь? — спросила я, чувствуя, как холодный воздух из открытого подъезда овевает мои щиколотки.
— Не хочу, а уже заявила! — торжествующе осклабилась свекровь. — И от твоего пальто за версту дешёвой сивухой несёт, я сама лично позаботилась! Лишат тебя прав, как миленькую! А квартира заводская нашему Ярику останется, потому что ребёнок с отцом прописан! Пошла вон отсюда, пока наряд тебя в наручниках не вывел!
Чужой счёт на детские деньги
Настя за моей спиной тихо всхлипнула, судорожно запихивая обглоданную горбушку хлеба в крошечный кармашек синих трикотажных штанишек.
— Мамочка, не уходи… — прошептала она, ухватившись пальчиками за край моей шерстяной юбки.
Я опустилась перед ней на корточки, расстегнула пуговицы своего дорожного пальто и плотно закутала её в мягкую подкладку.
— Я никуда не уйду, Настёна. Зайди в детскую и посиди на диванчике. Я сейчас закрою за тобой дверь на задвижку, чтобы никто не шумел.
— А баба Поля опять будет кричать?
— Баба Поля сейчас будет разговаривать со мной, — я поднялась во весь рост.
В понедельник утром, перед самой посадкой на служебный микроавтобус до аэропорта, всё выглядело совсем иначе. Пелагея Павловна явилась без звонка, с огромной клетчатой сумкой и недовольно поджатыми губами.
— Ты мать или кто? — выговаривала она мне тогда, перебирая детские вещи в шкафу. — Оставляешь четырёхлетнюю девочку на мужика! Ярик на базе ящики таскает, устаёт как собака, а ты в Сибирь порхать надумала!
— Это не прогулка, Пелагея Павловна. Завод монтирует новый участок фасовки антибиотиков, я ведущий технолог проекта.
— Да хоть генеральный директор! — свекровь тогда резко захлопнула створку шкафа. — Ты мне двадцать тысяч на карту прямо сейчас переведи через СБП. Ребёнку творожки нужны фермерские, говядина свежая, фрукты. А то сунешь свои макароны из Пятёрочки, а потом удивляешься, что девочка бледная.
Я тогда сильно спешила. Водитель снизу уже дважды нажал на клаксон. Я открыла приложение банка, пальцы путались от усталости после трёх бессонных смен подготовки документации, и перевела ей двадцать тысяч рублей одной транзакцией.
— Вот, перевела. Ярослав знает, где лежат полис и сменная обувь для садика.
— Разберёмся без твоих указок, — буркнула свекровь, не сказав даже дежурного спасибо.
Я видела тогда, краем глаза, как Ярослав прятал свой телефон в карман трико и переглядывался с матерью, но промолчала. Мне было проще откупиться этой суммой, сделать вид, что всё нормально, лишь бы не слушать двухчасовую нотацию перед рейсом. Это была моя ошибка. Я знала, что Ярослав получает на складе тридцать восемь тысяч рублей и половину спускает на ставки и посиделки в гаражах, но надеялась, что ради собственной дочери он удержит мать в рамках.
На второй день командировки, около девяти вечера, я набрала номер мужа из гостиничного номера. В трубке звенела незнакомая танцевальная музыка, громко стучали бокалы.
— Ярик, привет. Как там Настя? Она уснула?
— А? Что? — голос мужа был заплетающимся и тягучим. — Спит твоя Настя, чего ей сделается. В девять уложили.
— А кто там у вас смеётся? Женский голос какой-то на заднем плане.
— Тебе послышалось, Майка! У нас телевизор на кухне орет, сериал про ментов смотрим! Не выдумывай вечно!
Трубку перехватила Пелагея Павловна. Её тон был сухим и язвительным:
— Ты чего мужика дергаешь по пустякам? Человек после смены расслабиться не может! А ты сама подумай: у тебя смена по двенадцать часов, ты с этими реакторами и пробирками дочку видишь полчаса перед сном, когда она уже глаза слипает. Ребёнку нормальная семья нужна, где мать дома сидит, а не командировочная тётка с чемоданом!
Я тогда задохнулась от обиды, но проглотила эти слова, ничего не ответив. Потому что глубоко внутри сидел страх: а вдруг она в чём-то права? Вдруг я действительно слишком много отдаю заводу? Ведь эту двухкомнатную квартиру завод выделил мне именно по льготной программе: восемьдесят процентов стоимости гасило предприятие, но за это я обязана была отработать пять лет на пусковых объектах. Оставался ровно год до снятия обременения.
А вчера вечером на мой телефон посыпались банковские уведомления. Пелагея Павловна расплачивалась моей картой, привязанной к общему счёту для детских расходов. В чеках не было ни творожков, ни говядины.
Первая покупка — рыбный гастроном на Московской: камчатский краб глубокой заморозки и красная икра на сумму семь тысяч восемьсот рублей. Вторая — винный супермаркет: четыре бутылки полусладкого игристого и коньяк пятилетней выдержки на шесть тысяч четыреста рублей. Третья — магазин восточных сладостей: крупный кишмиш и клубника на две тысячи триста рублей.
Когда я набрала мужа, он лишь злобно огрызнулся в трубку:
— Мама знает, как питаться, не считай копейки в семье! Мы не нищие, чтобы один суп хлебать!
И вот теперь всё это великолепие стояло посреди моей гостиной.
Пять минут до восьми
Я шагнула мимо свекрови в глубину коридора.
— Стоять! — взвизгнула Пелагея Павловна, вытягивая руки, словно пытаясь загородить проход. — Куда попёрла в уличной обуви?
— Отойдите от меня, — сказала я очень тихо, но так, что свекровь невольно отшатнулась, задев бедром обувную полку.
Я взяла Настю за руку, отвела её в детскую, включила мягкий ночник в форме грибка и усадила девочку на кровать. На тумбочке стоял мой дорожный термос из нержавеющей стали, где ещё оставался горячий чай с чабрецом, налитый утром в аэропорту.
— Пей маленькими глоточками, — я налила чай в пластиковую крышку-чашку. — И сиди здесь. Дверь я закрою. Никому, кроме меня, не открывай.
— Мама, а папа сказал, что ты плохая и нас бросила… — дочка прижала горячую кружку к груди. — А тётя Олеся сказала, что теперь она будет со мной гулять, если я мешать не буду.
— Никто с тобой гулять без меня не будет, — отрезала я.
Я вышла в коридор и повернула внутреннюю задвижку детской комнаты. Щёлкнул металлический язычок.
В гостиной стол буквально ломился от объедков. На большом фарфоровом блюде из моего свадебного сервиза валялись разломанные панцири крабовых клешней, раздавленные ягоды дорогого винограда и пустые жестяные банки из-под оливок. В воздухе стоял тяжёлый дух застарелого табачного дыма и перегара.
Олеся испуганно топталась у книжного стеллажа, комкая пальцами подол моего шелкового пеньюара.
— Ты кто такая? — спросила я, глядя ей прямо в переносицу.
Девица открыла рот, но не издала ни звука. Она только судорожно втянула голову в плечи и перевела дикий взгляд на Ярослава.
— Майя, не трогай её! — муж подскочил ко мне, обдав волной кислого водочного духа. — Олеся тут ни при чём! Мы просто… мы любим друг друга, понятно тебе? Ты всё время на своём заводе, у тебя одни чертежи и формулы в башке! А мне женщина нужна живая!
— Любишь? — я усмехнулась одними уголками губ. — Поэтому вы на детские деньги крабов жрёте, пока Настя в подъезде сидит?
— Настя не переломилась бы! — рявкнула от дверей свекровь. Она распахнула платяной шкаф в прихожей, схватила моё осеннее драповое пальто и демонстративно поднесла к лицу. — Полюбуйтесь! Пахнет от неё! Мы всё рассчитали, дорогая моя! Я полбутылки казанской водки прямо на воротник вылила, пока ты по лестнице поднималась! Сейчас опека войдёт, участковый майор зафиксирует: мать в невменяемом состоянии, ребёнок беспризорный на этаже, в доме скандал!
— Вы в своём уме? — я посмотрела на женщину, которая пять лет улыбалась мне на семейных обедах. — Вы собственную внучку выкинули на цемент ради фальшивки?
— Ради счастья моего сына! — Пелагея Павловна вызывающе задрала подбородок. — Эта квартира ведомственная, но Ярик в ней прописан! Если тебя признают социально опасной и ограничат в правах, завод не имеет права выгнать несовершеннолетнего ребёнка с отцом на улицу! Жильё передадут Ярославу как единственному законному представителю! А ты катись в своё общежитие при лаборатории!
Ярослав нервно дернул щекой:
— Май… ну отдай квартиру по-хорошему. Напиши отказ в пользу Насти и меня. Мы с Олесей её вырастим, честное слово. Тебе же карьера важнее.
— Ты правда думаешь, что вырастишь её? — я посмотрела на мужа с брезгливой жалостью.
В этот момент в прихожей раздался резкий, требовательный звонок домофона, а следом — тяжёлый стук кулака в наружную дверь тамбура.
— Приехали! — свекровь хищно осклабилась, поправляя растрёпанные крашеные волосы. — Ну всё, инженериха, отлеталась! Ярик, открывай! Пусть берут тёпленькую!
Олеся за спиной мужа задрожала ещё сильнее, вжавшись спиной в шкаф и не смея шелохнуться. Она молчала, вцепившись побелевшими пальцами в тонкую ткань пеньюара.
Я не сдвинулась с места. Не стала метаться, не побежала смывать запах водки с воротника. Я просто достала из кармана джинсов рабочий планшет в противоударном чехле, сняла блокировку и открыла системное приложение безопасности.
Два дня назад, перед самым отъездом, я лично смонтировала над нашей входной дверью компактный облачный видеоглазок с панорамной оптикой и инфракрасной подсветкой. Соседи снизу жаловались, что на лестнице стали пропадать курьерские пакеты, и я решила обезопасить квартиру. Ни Ярослав, ни его мать даже не обратили внимания на маленькую чёрную точку над металлической притолокой.
Экран планшета мигнул, высвечивая шкалу видеозаписи за последние два часа.
Две статьи на пороге
Ярослав дрожащими руками повернул защелку и распахнул тяжелую входную дверь.
На пороге стояли двое. Впереди — сухощавая женщина лет сорока пяти в строгом темно-сером пальто с объемной кожаной папкой в руках, за ней — высокий, широкоплечий майор полиции в расстегнутом форменном бушлате с нагрудным видеорегистратором.
— Здравствуйте. Подразделение по делам несовершеннолетних, майор Воропаев, — офицер окинул цепким взглядом прихожую, сразу задержавшись на чужих красных туфлях и валяющейся пустой бутылке из-под шампанского. — Поступил экстренный вызов от гражданки Нестеровой Пелагеи Павловны. Оставление малолетнего в опасности, нахождение матери в состоянии токсического или алкогольного опьянения.
— Проходите, проходите, товарищи дорогие! — заголосила свекровь, мгновенно ссутулившись и состроив жалобное, перекошенное страданием лицо. — Вот она, полюбуйтесь! Четыре дня где-то шаталась, бросила ребёнка! Только что ввалилась, пьяная в дымину, Настеньку нашу маленькую на бетон вытолкнула, орала на весь дом! Вон, понюхайте её пальто в шкафу, там же дышать нечем, сплошной спирт!
— Я как отец подтверждаю! — поддакнул Ярослав, едва держа равновесие и пряча трясущиеся руки в карманы. — Она невменяемая! Мы боимся за жизнь дочки!
Инспектор опеки нахмурилась, доставая из папки типовой бланк акта первичного обследования условий проживания:
— Где находится ребёнок?
— В детской комнате, за закрытой дверью, — спокойно ответила я, выходя в коридор.
— Гражданка Нестерова? — майор посмотрел на меня с профессиональным прищуром. — Выпивали сегодня?
— Я не употребляю спиртное в принципе. Работа на фармацевтическом предприятии категории А исключает алкоголь даже в праздники.
— Да врет она всё, врет! — заверещала Пелагея Павловна, подступая к инспектору. — Пальто её понюхайте! Она в тамбуре падала! Лишать её надо, немедленно изымать и Ярику опеку передавать!
— Гражданка, отойдите на два шага и не мешайте сотрудникам, — осадил её майор Воропаев. Он достал из кармана бушлата сертифицированный алкотестер с одноразовым пластиковым мундштуком. — Гражданка Нестерова Майя Вячеславовна, прошу пройти освидетельствование на месте.
— С удовольствием, — я сделала глубокий выдох в пластиковую трубку.
Прибор пискнул, обрабатывая пробу. На цифровом табло высветились четкие зеленые нули: ноль целых, ноль десятых промилле.
Свекровь поперхнулась заготовленной фразой:
— Это… это у вас прибор сломался! Она духами замазала!
— Теперь вы, гражданин Нестеров, — майор повернулся к моему мужу, сменив мундштук.
Ярослав попятился:
— А я… я дома нахожусь! Имею право в выходной день бокал вина выпить!
— Дышите в прибор, гражданин. Вы находитесь рядом с малолетним ребёнком.
Муж судорожно дунул. Алкотестер издал протяжный тревожный сигнал, замигав красным индикатором. Табло показало одну целую сорок две сотых промилле — состояние средней степени алкогольного опьянения.
— Так, — майор сделал пометку в блокноте. — А теперь по поводу оставления ребёнка на лестничной клетке.
— Вот документы, — я протянула инспектору опеки плотный бумажный конверт. — Мое командировочное удостоверение с круглой печатью завода и отметкой службы безопасности аэропорта Толмачево. Посадочный талон на рейс шестьсот двенадцать. Время приземления в нашем городе — девятнадцать часов двадцать пять минут. Квитанция официального такси с фиксацией посадки в девятнадцать сорок три и высадки у нашего подъезда ровно в девятнадцать пятьдесят пять. Я переступила порог квартиры ровно двенадцать минут назад.
Инспектор опеки внимательно изучила штампы и подняла холодный взгляд на побледневшую свекровь:
— Гражданка Нестерова Пелагея Павловна, ваш звонок на пульт дежурного зафиксирован в девятнадцать часов десять минут. Вы утверждали, что нетрезвая мать выставила ребёнка в подъезд сорок минут назад. В это время самолёт гражданки ещё даже не коснулся посадочной полосы.
— Я… я перепутала время! — свекровь начала судорожно хватать ртом воздух, пятясь к кухонному столу. — Она всё равно плохая мать! Она бросила семью!
— А теперь самое интересное, — я положила планшет на стол прямо перед майором и нажала кнопку воспроизведения.
На ярком экране с разрешением высокой четкости развернулась немая, страшная сцена.
Вот девятнадцать часов восемь минут. Дверь квартиры распахивается. Пелагея Павловна с перекошенным лицом грубо выталкивает за плечи маленькую Настю в одной майке на грязную площадку. Девочка плачет, тянет ручки, а свекровь шипит ей прямо в лицо: — Сиди тут, пока тетки не приедут! Пикнешь — уши надеру!
Вот Ярослав, шатаясь, выходит в прихожую с бутылкой водки в руке, открывает платяной шкаф и обильно поливает висящее там драповое пальто жены, весело приговаривая: — Пусть понюхают, как инженериха наша расслабляется!
А вот в кадре появляется Олеся в моем шелковом халате, жующая виноградину: — Ярик, а двушку точно на тебя перепишут? Мне надоело по съемным углам мотаться.
И голос свекрови, громкий, отчетливый, записанный чувствительным микрофоном: — Как миленькие перепишут! Ребёнка Ярику оставят, её прав лишат, а завод жильё отцу не посмеет отобрать! Заживем по-человечески!
В комнате повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая лишь всхлипываниями Олеси. Девица сползла по стене, закрыв лицо ладонями, боясь пошевелиться под строгим взглядом полицейского.
И в эту секунду из детской комкано выбежала Настя. Она подбежала к столу, всхлипнула и выронила из кулачка на скатерть обглоданную, грязную горбушку хлеба. Сухие крошки брызнули в разные стороны, упав прямо на тарелку с недоеденным камчатским крабом.
— Товарищ майор… — забормотал Ярослав, внезапно рухнув на колени прямо на линолеум прихожей. Из его глаз брызнули пьяные слезы. — Это не я! Это мама всё придумала! Она сказала, что Майка зазналась, что завод квартиру отберет, если мы не подсуетимся! Мама заставила водку вылить! Я Настю люблю, я не хотел её на холод!
— Ах ты щенок неблагодарный! — взвизгнула Пелагея Павловна, бросаясь на собственного сына с кулаками, но майор ловко перехватил её сухую руку. — Да я для кого старалась? Для кого? Я тебя одна в девяностые на гроши билетного контролера тянула, ночами не спала, куска не доедала! А она пришла на всё готовое, деньгами швыряется, на заводе командует, а ты у неё на побегушках, без угла своего в тридцать лет! Если бы она тебя бросила, ты бы под забор пошел! Я мать, я за своего ребёнка зубами рвать буду!
— Прекратить балаган, — ледяным тоном оборвал её майор Воропаев. Он достал рацию: — Дежурный, это Воропаев. Семьдесят четвертая квартира. Срочно пришлите дополнительный автопатруль для доставки троих граждан в отдел.
Майор повернулся ко мне:
— Майя Вячеславовна, здесь явные признаки двух уголовных составов. Статья сто двадцать пятая Уголовного кодекса — заведомое оставление малолетнего в опасности, совершенное группой лиц. И статья триста шестая — заведомо ложный донос с искусственным созданием доказательств обвинения. Видеозапись мы изымаем в установленном законом порядке.
Инспектор опеки подошла к Насте, присела перед ней и тихо спросила:
— Малышка, тебе сейчас ничего не болит? Животик не голодный?
— Мама мне чаю дала, — Настя крепче вжалась в мои колени. — А баба Поля злая. Она хлеб мне бросила и сказала сидеть в темноте.
— Девушка в халате, — майор строго посмотрел на замершую Олесю. — Пять минут на то, чтобы переодеться в свои вещи и выйти в коридор с паспортом. Поедете в отдел как соучастница и ключевой свидетель.
Олеся, давясь немыми слезами, пулей метнулась в спальню, судорожно стягивая с себя чужой шелк.
Новый цилиндр в замке
Я стояла в пустой прихожей с узкой крестовой отверткой в руках.
На часах было одиннадцать утра следующего дня. Металлический дверной замок лежал на табурете разобранным: старую личинку с поцарапанным никелированным покрытием я извлекла и выбросила в мусорное ведро вместе с ключами, которые вчера следователь изъял из кармана Ярослава.
Новый латунный цилиндр словенского производства за две тысячи сто рублей с пятью перфорированными ключами встал в паз с приятным, плотным щелчком. Я затянула длинный крепежный винт, проверила ход ригелей. Механизм слушался идеально, выдвигая три массивных стальных пальца на три полных оборота.
В зале пахло не рыбой и не чужими земляничными духами. Пахло хлоркой и морозным воздухом: я вымыла полы с дезинфицирующим средством трижды, протерла все дверные ручки и настежь распахнула балконную дверь.
Свадебный сервиз с объедками краба и пустые бутылки отправились в мусорные баки во дворе еще на рассвете. Вещи мужа — две спортивные сумки с полинявшими футболками, рабочей спецовкой и старыми кроссовками — стояли на лестничной площадке около лифта в ожидании его сестры, которой я отправила сухое текстовое сообщение.
На кухонном столе зажужжал смартфон. На экране высветилась фамилия начальника юридического отдела нашего завода:
— Майя Вячеславовна, доброе утро. Сводку из районного отдела полиции мы получили, генеральный директор в курсе ситуации.
— Здравствуйте, Петр Николаевич. Что с ведомственным договором?
— Заводская жилищная комиссия провела внеочередное заседание полчаса назад. Поведение гражданина Нестерова признано грубым нарушением условий социального найма ведомственного жилья. Мы аннулировали его право пользования квартирой в одностороннем порядке на основании возбуждения уголовного дела. Более того — профсоюзный комитет ходатайствовал о досрочной передаче квартиры в вашу стопроцентную собственность без ожидания окончания пятилетнего срока. Документы на регистрацию в Росреестре будут готовы в следующий вторник.
— Спасибо, Петр Николаевич.
— Это вам спасибо за пуск линии в Новосибирске. Отдыхайте, Майя Вячеславовна. Вам положено три дня отгулов за командировку.
Я нажала кнопку отбоя и вошла на кухню.
Настя сидела на высоком табурете в теплых фланелевых штанишках и желтой кофточке. Перед ней лежал альбомный лист и коробка с восковыми мелками, купленная утром в канцелярском отделе за углом. Девочка старательно выводила ярко-оранжевое круглое солнце с кривыми, длинными лучами.
— Мамочка, смотри, это наш дом, — дочка ткнула пальчиком в нарисованный внизу листа неровный синий квадрат с большим окном. — А где папа?
— Папа уехал далеко, Настя. Очень далеко. Он больше не будет здесь жить.
— И баба Поля не придет?
— Никто из них сюда больше никогда не придет.
Девочка помолчала несколько секунд, разглядывая свой рисунок, а потом взяла зеленый мелок и принялась рисовать траву возле синего домика:
— Хорошо. А то баба Поля все время сердилась, когда я мелки на стол клала.
Я подошла к входной двери, закрыла её на три оборота нового ключа и опустила тяжелую стальную задвижку. В квартире стояла тишина — простая, рабочая тишина живого дома, где больше не нужно было оглядываться на чужую злобу и бояться чужого шага на пороге.
— Ты сменила замки? От собственной семьи закрываешься? — закричала свекровь прямо в подъезде