Третью комнату в своей квартире Мария называла мастерской. Это была самая маленькая из трёх, девять метров, с окном во двор, где росла старая черёмуха. Там стоял большой раскройный стол, который ей сделал на заказ знакомый столяр. Две швейные машинки, обычная и оверлок. Манекен в углу, на котором вечно висело что-нибудь недошитое. Стеллаж с рулонами ткани, коробками пуговиц, кружев, лент. На стене пробковая доска с эскизами, приколотыми булавками.
Мария работала старшей закройщицей в пошивочном цехе драматического театра. А по вечерам и в выходные шила на заказ свадебные и вечерние платья. Слава о её платьях шла от одной невесты к другой, и заказов было больше, чем она успевала.
Квартиру она купила в двадцать восемь лет. Трёхкомнатную, в старом кирпичном доме с высокими потолками, на третьем этаже. Взяла ипотеку на пятнадцать лет и закрыла её за семь, работая без выходных. Каждую комнату обставляла сама. Спальню в светлых тонах, с белыми шторами и деревянной кроватью, которую она нашла на распродаже и сама перекрасила. Гостиную с книжным шкафом во всю стену. И мастерскую, где по вечерам горела лампа над столом, а на полу лежали обрезки шёлка и фатина.
С Иваном они познакомились на свадьбе её заказчицы. Он был двоюродным братом жениха. Высокий, спокойный, с большими добрыми руками. Работал инструктором в автошколе. Весь вечер он танцевал только с ней, а в конце сказал, что никогда не видел, чтобы платье так сидело на невесте, и что, наверное, это сшил волшебник. Мария засмеялась и сказала, что волшебник — это она.
Через год они поженились. «Мне тридцать шесть, — думала тогда Мария. — Я уже не девочка. Я знаю, чего хочу». Иван переехал к ней. Свою комнату в коммуналке, где он жил после армии, он продал, а деньги потратил на машину.
Первые два года были хорошими. Правда хорошими. Иван чинил всё, что ломалось. Приносил ей кофе в мастерскую, когда она засиживалась допоздна над очередным подвенечным платьем. По выходным они ездили за город. Мария думала, что наконец-то у неё есть семья.
А потом Ларисе, сестре Ивана, надоело жить с матерью.
Полина Семёновна всю жизнь прожила в своей двушке на окраине. Три года назад она её продала, чтобы помочь Ларисе купить трёхкомнатную. «Будем жить все вместе, — сказала тогда Лариса. — Мама, ты с нами, с внуками, тебе одной зачем двушка». Полина Семёновна переехала к дочери. Квартиру оформили на Ларису и её мужа.
Через три года Лариса позвонила брату и сказала, что больше не может.
— Ваня, забирай её. Я серьёзно. Она мне детей настраивает. Мужу моему каждый день замечания делает. Он уже сказал: или она, или я. Я не могу больше. Пусть у тебя поживёт.
— Лариса, ну как это забирай? Это же мама.
— Вот и забирай, раз мама.
На следующий день Полина Семёновна сидела у подъезда Ларисиного дома на скамейке с двумя сумками. Лариса выставила её вещи за дверь и сменила замок. Иван поехал за матерью, отвёз её к себе на работу, оставил в комнате для инструкторов и позвонил Марии.
— Маша. Тут такое дело. Маму Лариса выгнала. Совсем. Ей некуда идти. Можно она у нас поживёт? Временно. Пока я что-нибудь придумаю. Ну неделю, две.
Мария стояла у окна в театральном цехе с ножницами в руке. Она сразу всё поняла. Полину Семёновну она видела раз пять за два года. На свадьбе. На дне рождения Ивана. На Новый год. Каждый раз свекровь находила, к чему придраться. К тому, что Мария «старая невеста». К тому, что у неё «руки рабочие». К тому, что она «тряпки шьёт, а не настоящим делом занимается». Мария знала: если Полина Семёновна войдёт в её квартиру, обратно она уже не выйдет.
— Ваня, — сказала она осторожно. — Давай мы ей снимем что-нибудь. Комнату. Однушку небольшую. Я помогу деньгами, если надо. Но у нас ей будет плохо. И нам тоже.
— Снимем? — переспросил Иван. — Мать родную в съёмную комнату? Ты что? Она пожилой человек. Ей семьдесят один год. Её родная дочь выгнала. А ты хочешь, чтобы я её к чужим людям отправил?
Полина Семёновна в тот вечер переночевала у знакомой. Потом ещё неделю жила у подруги. А Иван каждый вечер начинал один и тот же разговор.
— Маша, ну у нас три комнаты. Три! Одна вообще пустая стоит.
— Это моя мастерская, Ваня.
— Ну и что? Пошьёшь на балконе. Или в гостиной. Это же временно.
— Временно не бывает. Ты же знаешь свою маму.
— Ты жестокая, Мария. Я не думал, что ты такая. Тебе тряпки твои дороже человека. Моя мать на улице, а ты про мастерскую.
Он говорил это каждый день. Три недели. Обвинял её в равнодушии. В эгоизме. В том, что она, видно, никогда никого не любила, раз так легко может отвернуться от старого человека. Однажды Мария услышала, как он говорит по телефону другу: «Да жена упёрлась. Мать на улицу выгоняет».
На двадцать второй день она сдалась.
Мастерскую она разбирала два вечера. Раскройный стол разобрали и поставили к стене на балконе, под плёнку. Машинки Мария унесла в гостиную, на маленький столик у окна. Стеллаж с тканями перенесли в спальню, в угол. Манекен убрали на антресоль. Пробковую доску с эскизами сняли. В пустую комнату Иван привёз из мебельного кровать, тумбочку и шкаф.
Полина Семёновна приехала в субботу с теми же двумя сумками. Вошла, оглядела прихожую, гостиную, кухню. Заглянула в свою комнату. Поморщилась.
— Маленькая какая. И окно во двор. Ну ничего, переживу.
Порядки она начала устанавливать с первого дня.
Сначала переставила посуду в кухонных шкафах. Тарелки туда, где были чашки. Чашки туда, где были кастрюли. Мария три вечера не могла ничего найти. Потом выбросила её любимую пиалу, старую, с отколотым краешком, которую Мария привезла когда-то из Самарканда. «Битую посуду держать нельзя, это к несчастью». Потом выбросила засушенные цветы из букета, который Иван подарил Марии в день знакомства. «Пылесборник». Потом большую керамическую вазу, которую Марии подарила коллега, переставила из гостиной в прихожую, на пол. «Мешается».
Потом стали пропадать фотографии.
На стене в гостиной у Марии висели снимки в простых деревянных рамках. Она с Иваном на свадьбе. Её мама в молодости. Она сама в двадцать лет, с первым сшитым платьем на выпускном. И бабушка. Бабушка в белом платке на крыльце деревенского дома, с котом на руках.
Однажды вечером Мария пришла с работы, а на стене висели другие фотографии. Иван в первом классе с букетом гладиолусов. Иван в армии. Иван с Ларисой на море. Полина Семёновна молодая, в шляпке, в обнимку с мужем. И икона в серебряном окладе.
— А где мои? — спросила Мария.
— В ящике, — сказала свекровь, не отрываясь от телевизора. — В комоде. Я убрала. Ну что они тут висят, чужие люди какие-то. Это семейная стена должна быть.
Мария достала свои фотографии из ящика. Подержала в руках. Потом убрала обратно. Ей не хотелось скандала. Ей хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось.
Но всё только начиналось.
Полина Семёновна требовала завтрак к восьми, обед к часу, ужин к семи. Сама она не готовила. Вообще. Ни разу.
— Я в своей жизни наготовилась, — говорила она. — Сорок лет на заводской кухне. Теперь мне можно и отдохнуть. Ты молодая, тебе нетрудно.
Мария вставала в шесть, чтобы успеть сварить кашу и сделать сырники до работы. Оставляла в холодильнике суп на обед, подписанный, чтобы свекровь не перепутала. Вечером, едва войдя в дверь, шла к плите. Её заказы, платья для невест, стояли. Две клиентки уже ушли к другой портнихе, потому что Мария не успевала к сроку.
— Ваня, — говорила она мужу. — Может, ты хоть иногда приготовишь? Или мама? Она же может хотя бы яичницу.
— Маша, ну это же моя мама. Её уважать надо. Она пожилой человек. Ей тяжело. Ну что тебе стоит. Ты всё равно на кухне.
Вечером её ждали претензии. Каждый вечер. Суп пересолен. Каша комками. Полотенце в ванной висит не той стороной. Кухонное полотенце лежит на столе, а должно висеть на ручке духовки. Чашка оставлена в раковине. Обувь в прихожей не так стоит.
— Это у вас так принято? — спрашивала Полина Семёновна, держа двумя пальцами кухонное полотенце, как дохлую мышь. — Полотенце на столе? Свинство какое. Меня мама учила: полотенце на ручке, всегда.
Мария молчала. Вешала полотенце на ручку.
Постепенно квартира перестала быть её. Мария приходила домой и не знала, что найдёт. Какую вещь переставили, какую выбросили. Она перестала включать музыку, потому что свекровь жаловалась, что у неё от этого давление. Перестала шить по вечерам в гостиной, потому что стрекот машинки мешал свекрови смотреть сериалы. Перестала приглашать подруг.
А ещё Полина Семёновна входила в спальню. Без стука. В любое время.
В шесть утра, чтобы спросить, будет ли каша на молоке или на воде. В одиннадцать вечера, чтобы сказать, что в ванной капает кран. В воскресенье днём, когда Мария лежала с книжкой, а Иван дремал рядом. Однажды вошла, когда Мария переодевалась. Мария схватила халат и прижала к себе.
— Полина Семёновна, постучите, пожалуйста.
— Ой, да что я там не видела, — махнула рукой свекровь. — Я мать. Я в своём доме.
В своём доме.
Мария тогда посмотрела на Ивана. Тот лежал с телефоном и даже головы не поднял.
— Ваня, скажи маме, чтобы стучала.
— Маша, ну что ты как маленькая. Она же мама. Ей можно.
Прошло пять месяцев. Иван так ничего и не «придумал». Лариса не звонила. Полина Семёновна жила в мастерской и, похоже, никуда не собиралась.
В середине марта Мария пришла с работы поздно, около девяти. На лестничной площадке у мусоропровода стоял мокрый картонный пакет. Порванный, из него высыпалось что-то бумажное. Мария прошла бы мимо, но взгляд зацепился за знакомый уголок. Открытка. Старая, советская, с нарисованными снегирями на ветке рябины.
Она остановилась.
Это была её коробка. Жестяная, синяя, из-под датского печенья. Мария хранила её на верхней полке шкафа в мастерской с тех пор, как переехала в эту квартиру. Там лежали бабушкины открытки. Те, что бабушка присылала ей, когда Мария уехала из деревни учиться в техникум в город. Каждый праздник. На день рождения, на Новый год, на Восьмое марта, на Пасху. Иногда просто так. Бабушка писала крупно, с наклоном, химическим карандашом, который слюнявила. «Машенька, у нас снег выпал, Мурка родила троих котят, одного назвала Маркизом. Ты там кушай хорошо». «Машенька, поздравляю тебя с днём рождения. Будь счастлива. Не давай себя в обиду». «Машенька, приезжай летом. Клубника нынче крупная».
Пятьдесят три открытки. За шесть лет. Последнюю бабушка прислала на выпускной, когда Маша закончила техникум.
Коробку Мария не нашла. Наверное, свекровь выкинула её в мусоропровод, а пакет с открытками не пролез и остался. А может, она высыпала открытки из коробки, а коробку оставила себе. Под пакетом натекла лужа. Кто-то из соседей мыл площадку и вылил грязную воду прямо сюда.
Мария опустилась на корточки. Начала собирать. Открытку за открыткой. Снегири. Подснежники. Деды Морозы. Матрёшки. Восьмёрки с мимозой. Одни были сухие, только помятые. Другие промокли насквозь, химический карандаш расплылся фиолетовыми разводами, и слова уже было не разобрать. Три открытки так размокли, что развалились у неё в руках.
Она собирала их долго. Стоя на коленях на бетонном полу, в пальто, с сумкой на плече. Соседка с пятого этажа вышла выносить мусор, увидела её, остановилась и тихо спросила: «Маша, тебе помочь?» Мария покачала головой.
Она принесла открытки в квартиру, прижимая к груди. Полина Семёновна сидела в гостиной перед телевизором. Иван на кухне ел суп.
— Это вы выбросили? — спросила Мария, остановившись в дверях гостиной.
Свекровь посмотрела на открытки у неё в руках.
— А, это. Да. Я в шкафу порядок наводила. Там коробка с хламом какая-то стояла, бумажки старые. Ну я и выкинула. Зачем тебе этот мусор? Пыль только собирать.
— Это бабушкины открытки.
— Ну и что? Когда это писано было. Двадцать лет лежат. Хлам.
Мария почувствовала, что сейчас закричит. Она развернулась и пошла на кухню. К Ивану.
— Ваня. Твоя мама выкинула бабушкины открытки. В мусоропровод. Половина размокла.
Иван поднял глаза от тарелки. Посмотрел на мокрые открытки. Вздохнул.
— Маша. Ну не надо истерику. Ну выкинула и выкинула. Она не знала. Это же просто открытки.
— Это не просто открытки.
— Ну хорошо, не просто. Но маму не надо из-за этого трогать. Она пожилой человек. Она хотела как лучше. Перестань, пожалуйста. Сядь, поешь.
Мария постояла. Потом молча ушла в спальню.
Там она разложила открытки на кровати. Мокрые отдельно, сухие отдельно. Взяла фен, начала сушить. Осторожно, на слабом режиме, держа далеко. Слёзы капали на открытки, и она отворачивалась, чтобы не намочить их ещё больше.
Ей нужно было побыть одной. Хотя бы час. Хотя бы полчаса. Чтобы никто не входил, не спрашивал про кашу, не говорил, что полотенце висит не так.
Мария встала и закрыла дверь спальни. Повернула маленькую защёлку, которой не пользовалась никогда. Вернулась к открыткам.
Через пять минут ручка двери дёрнулась. Потом ещё раз.
— Маша? — голос Ивана. — Ты чего закрылась? Открой.
— Ваня, мне нужно побыть одной. Немного.
— Открой, говорю.
Мария встала. Открыла дверь. Иван стоял на пороге, нахмурившись.
— Ты что заперлась?
— Ваня, — сказала она. Голос был тихий, усталый. — Я больше не могу. Пять месяцев. Твоя мама входит сюда без стука в шесть утра, в одиннадцать вечера, когда я переодеваюсь. Она выкинула мои фотографии со стены. Выкинула пиалу, цветы, теперь вот бабушкины открытки. Я на кухне с шести утра до десяти вечера. Я хочу закрыть дверь. Хоть на ночь. Хоть в своей спальне побыть одной. Можно?
Иван смотрел на неё так, будто она сказала что-то оскорбительное.
— Не смей закрывать дверь в спальню! — сказал он резко. — Вдруг матери что-нибудь понадобится! Ей семьдесят один год. Ей ночью плохо станет, а мы тут заперлись? Ты что, совсем?
Мария молча смотрела на него.
Она смотрела на человека, который стоял перед ней в дверях её спальни. Который пять месяцев назад обещал «неделю, две». Который ни разу не встал к плите. Ни разу не сказал матери «постучи». Ни разу не заступился. Который только что видел, как его жена держит в руках размокшие бабушкины открытки, и попросил её не устраивать истерику.
Впервые она увидела всё ясно. Как через вымытое окно.
Мама для него важнее. Во всём. Мамино удобство важнее её усталости. Мамины желания важнее её спальни. Мамин покой важнее бабушкиных открыток. А она, Мария, в этой картине вообще не значилась. Она была кухня, стирка, глажка и тихий голос, который можно не слушать.
— Ваня, — сказала она. — Это моя квартира.
— Что?
— Это моя квартира. Я купила её задолго до того, как мы познакомились. Каждую комнату я обставляла сама. На свои деньги. Ипотеку я закрыла сама. Ты здесь живёшь, потому что я тебя пустила. Твоя мама здесь живёт, потому что я её пустила. Ни ты, ни она здесь не прописаны. И в своей квартире я хочу закрывать дверь в свою спальню.
Иван покраснел.
— Ну вот. Вот оно, — сказал он. — Квартирой попрекаешь. Своей. Своей-своей. Мелочная ты, Мария. Жадная. Я не думал, что ты такая. Я думал, ты человек, а ты считаешь, чьи стены.
Из гостиной послышались шаги. В дверях появилась Полина Семёновна в халате, с пультом в руке.
— Что тут за крики? — Она посмотрела на сына, потом на невестку. — Ваня, это она опять? Опять из-за своих бумажек? Ты ей мужик или кто? Поставь её на место. Сколько можно? Она меня в моём доме уже со свету сживает. Ни слова сказать нельзя, ни шагу ступить. Скажи ей.
Иван выпрямился. Посмотрел на Марию.
— Мама права, — сказал он. — Ты вообще забыла, кто в доме мужчина. Значит, так. Дверь не закрывать. Маму не трогать. Открытки свои убери куда-нибудь, чтобы глаза не мозолили. И извинись перед мамой. Она из-за тебя уже второй час переживает.
Полина Семёновна поджала губы и кивнула. На лице у неё было удовлетворение.
Мария посмотрела на них обоих. На мужа и на свекровь, стоящих плечом к плечу в дверях её спальни.
Потом развернулась, подошла к шкафу. Открыла верхнюю дверцу и достала большой чёрный чемодан на колёсиках. Поставила его на пол. Открыла.
Иван хмыкнул. Самодовольно, с облегчением.
— Ну вот. Давай-давай. К маме своей поедешь, что ли? Ну поезжай. Остынешь, вернёшься.
Мария не ответила. Она подошла к шкафу с его стороны. Сняла с плечиков его рубашки. Брюки. Свитера. Джинсы. Сложила в чемодан. Из комода достала его бельё, носки, футболки. Из ванной принесла бритву, зубную щётку, его шампунь и одеколон.
Иван перестал хмыкать.
— Ты что делаешь?
Мария застегнула чемодан. Выкатила его в прихожую, к входной двери.
Потом прошла в мастерскую. Свою бывшую мастерскую. Полина Семёновна шла за ней следом.
— Ты куда? Ты что задумала? Это моя комната!
Мария открыла шкаф, который Иван когда-то привёз для матери. Достала с антресолей две большие клетчатые сумки, те самые, с которыми свекровь приехала. Начала складывать в них её вещи. Кофты. Юбки. Халаты. Ночные рубашки. Тапочки. Лекарства с тумбочки. Икону в серебряном окладе завернула в полотенце и положила сверху. Фотографии со стены в гостиной, все, где был Иван в первом классе и в армии, сняла, сложила стопкой и тоже положила в сумку.
— Ты не имеешь права! — кричала Полина Семёновна. — Ваня! Ваня, ты что стоишь? Она меня выгоняет! Ночью! Старую женщину!
— Мария, — Иван наконец пришёл в себя. — Ты что творишь? Это моя мать! Ты понимаешь, что ты делаешь? Я с тобой разведусь! Слышишь? Разведусь! Ты одна останешься! Ты подумай! У нас семья! У нас обязательства! Ты обещала в загсе!
Мария вынесла обе сумки в прихожую. Поставила рядом с чемоданом.
Потом открыла входную дверь. Широко. Настежь.
— Пожалуйста, — сказала она. — Оба.
На лестнице горел тусклый свет. Пахло сыростью и чужим ужином. У мусоропровода всё ещё стояла лужа.
Иван смотрел на неё. Полина Семёновна смотрела на неё. Потом друг на друга.
— Ты пожалеешь, — сказал Иван. — Ты сильно об этом пожалеешь.
— Может быть, — сказала Мария. — Ключи.
Он не сразу понял.
— Ключи от квартиры, Ваня. И запасные. Те, что ты маме сделал.
Иван достал из кармана куртки свою связку. Снял ключ. Положил на тумбочку. Полина Семёновна долго рылась в кармане халата, потом в сумочке, потом молча бросила свой ключ рядом.
Было без двадцати двенадцать.
Иван вызвал такси. Мария слышала, как он говорит кому-то по телефону: «Лариса. Да. Мы едем к тебе. Нет, я не шучу. Да, мама со мной. Нет, Лариса, это ненадолго».
Они спустились вниз с чемоданом и сумками, не попрощавшись. Мария стояла у окна на кухне и смотрела, как у подъезда останавливается такси, как водитель грузит в багажник сумки, как Полина Семёновна, кутаясь в пальто поверх халата, садится на заднее сиденье. Иван сел вперёд. Машина уехала.
Мария закрыла входную дверь. Повернула замок. Потом второй. Потом накинула цепочку.
Утром, перед работой, она позвонила в фирму, которая меняла замки. Мастер приехал к обеду. Новые ключи, три штуки, Мария положила в ящик кухонного стола.
Вечером того же дня она вернулась в спальню. Открытки лежали на кровати, где она их оставила. За ночь они высохли. Покоробились, некоторые выгнулись дугой, но высохли. Мария взяла утюг, включила его на самый слабый режим. Положила на гладильную доску чистое хлопковое полотенце. И стала проглаживать открытки по одной, через ткань. Медленно. Снегири. Подснежники. Матрёшки. «Машенька, у нас снег выпал». «Будь счастлива. Не давай себя в обиду». «Клубника нынче крупная».
Сорок семь открыток уцелели. Шесть пропали совсем. Последняя, выпускная, высохла хорошо. Только в углу чуть расплылась подпись: «Твоя баба Нюра».
Мария сложила открытки в новую коробку, из-под своих туфель. Подписала маркером: «Бабушкины. Не трогать». И поставила на полку в шкафу.
Потом вернулась в гостиную. Достала из ящика комода свои фотографии. Повесила на прежние гвозди. Свадебную. Мамину. Свою, на выпускном. И бабушку в белом платке, с котом на руках, на деревенском крыльце.
Потом пошла в спальню. Включила лампу на тумбочке. Достала с полки книгу, которую не открывала с сентября.
И закрыла дверь.
Просто закрыла. Повернула маленькую защёлку. Постояла, прислушиваясь. В квартире было тихо. Никто не шёл по коридору. Никто не дёргал ручку. Никто не спрашивал, будет ли каша на молоке.
Мария легла на кровать, открыла книгу и стала читать.
— Ты эгоистка! Нормальные дочери помогают родителям! — кричала мать, требуя оплатить ее кредиты