Утром Люда нашла в ванной на своём полотенце след помады. Ярко-малиновой.
Своё полотенце она узнала бы с закрытыми глазами: персиковое, махровое, с вышитой ромашкой в уголке. Подарок дочери на прошлый день рождения. А помада у Люды была бежевая, почти бесцветная. Она и красилась-то только по праздникам.
Люда постояла над полотенцем. Потом аккуратно сняла его с крючка двумя пальцами и опустила в корзину для белья.
Из второй комнаты доносился храп. Женя, брат мужа, спал до обеда, как обычно. А в прихожей под его курткой Люда обнаружила чужие женские туфли на шпильке. Тридцать седьмой размер.
Туфли ушли около одиннадцати. Женя проснулся в два.
— Привет, Люд, — сказал он, выходя на кухню в трусах и мятой футболке. — Кофе есть?
Люде было сорок пять лет. Работала провизором в аптеке на углу. Знала наизусть дозировки, противопоказания, взаимодействия лекарств. Умела сказать человеку «нет», когда он требовал антибиотик без рецепта, и сказать так, что он уходил без обиды.
Двухкомнатную квартиру ей оставила бабушка, ещё до замужества. Двадцать три года назад Олег переехал к ней, потом родилась дочь, Катя. Катя теперь училась в институте в Петербурге, и её комната стояла пустая. Люда иногда заходила туда, садилась на кровать, смотрела на старые плакаты.
Полгода назад в этой комнате поселился Женя.
Евгению был сорок один год. Младший брат Олега. Весёлый, лёгкий, обаятельный, вечный мальчишка. Работал менеджером по продажам в автосалоне, менял работы каждые два года, менял машины, менял женщин. Шесть лет назад наконец женился на Ире, бухгалтере, спокойной и терпеливой.
В феврале Ира его выставила. Как рассказывал сам Женя, «из-за ерунды». Из-за какой именно, он не уточнял. Квартира была Ирина, и Женя оказался на улице с двумя спортивными сумками.
Он позвонил брату в одиннадцать вечера.
— Олег, пусти на пару месяцев. Найду квартиру и съеду. Честно.
— А к маме? — спросил Олег. — У неё же трёшка. Две комнаты пустые.
— К маме? — Женя засмеялся невесело. — Ты чего, Олег. Я к маме не пойду. Она меня за неделю съест. Будет с утра до ночи пилить: почему развёлся, почему работу не держишь, почему в сорок лет ничего своего нет. Я у неё в двадцать лет жил, ты помнишь, чем это кончилось. Я в армию сбежал, лишь бы не дома.
Олег помнил.
На следующий день позвонила Галина Петровна, мать. Люде, не Олегу.
— Людочка, ты уж прости, что я прошу. Пусти Женечку к вам. На время. Ему сейчас так тяжело.
— Галина Петровна, а у вас? У вас же места больше.
— Ой, нет, — сразу сказала свекровь. — У меня давление. Мне покой нужен, тишина. Я после инсульта у соседки на ногах еле стою, мне нельзя нервничать. А Женечка, ты знаешь, какой он. Шумный. И потом, от вас ему до работы ближе, на метро десять минут. А от меня полтора часа с пересадками. И у вас Катина комната пустует. Ну что тебе, жалко?
Люда посмотрела на Олега. Тот виновато развёл руками.
— Пару месяцев, — сказала Люда.
Пара месяцев превратилась в полгода.
Женя оказался удивительно необременительным гостем первые две недели. Мыл за собой чашку. Сам стирал носки. Благодарил за ужин.
Потом он уволился из автосалона. «Начальник козёл». Новую работу искал вяло, по вечерам листая сайты на диване. Вставал к обеду. Посуду складывал в раковину горой. Мокрые полотенца бросал на пол в ванной.
Потом начал водить друзей. Сначала одного, бывшего коллегу, посидеть по-мужски. Потом двоих. Потом в пятницу их было пятеро, они смотрели футбол до трёх ночи, а утром Люда, уходя на смену, перешагивала через пустые бутылки в прихожей.
— Олег, поговори с братом, — сказала она мужу.
Олег поговорил. Женя извинился. Две недели было тихо. Потом снова.
В апреле Люда позвонила свекрови.
— Галина Петровна, полгода прошло. Женя работу не ищет, вчера опять друзей привёл. Я в семь утра на смену встаю, а он до трёх ночи телевизор на всю громкость.
— Людочка, — голос у свекрови стал тяжёлым и печальным. — Ну что ты. Брату мужа некуда идти. Он развёлся, работы нет, ему сейчас хуже всех. Потерпи. Он же родной. Выгонишь его — грех на тебе будет. Я тебе как мать говорю.
— А вам не грех? У вас две комнаты пустые.
— Я старый больной человек, — обиделась свекровь. — Мне семьдесят лет. Мне покой нужен. А ты молодая, здоровая. Тебе терпеть легче.
Люда положила трубку. Посидела на кухне.
Олег, мывший посуду, обернулся.
— Мама?
— Мама. Говорит, грех на мне.
Олег вздохнул и выключил воду.
А в мае было полотенце с малиновой помадой. И туфли на шпильке в прихожей.
Люда стояла в ванной над корзиной с бельём. Внутри у неё не кипело. Наоборот, было очень тихо и холодно. Как бывает, когда в аптеке приходит человек с поддельным рецептом и уверяет, что всё в порядке.
Она вышла на кухню. Женя сидел над кофе, листая телефон.
— Жень, это кто был?
— А, это Лена. — Женя улыбнулся обаятельно. — Ты не против? Она нормальная. Тихая.
— Она моим полотенцем вытиралась.
— Ой. — Женя почесал затылок. — Я ей не сказал, где чьё. Прости, Люд. Больше не повторится.
Люда кивнула. Вымыла его чашку. Поставила в сушилку.
Вечером она сказала Олегу:
— В субботу перевозим Женю к маме.
Олег поднял голову от телефона.
— Как перевозим? Мама же не хочет. Она скажет…
— Она сама сказала, — спокойно ответила Люда. — «Брату мужа некуда идти». «Он родной». «Ему нужна семья». Я с ней полностью согласна. А самая родная семья у него мама. И у мамы две комнаты.
Олег долго смотрел на жену. Потом вдруг засмеялся. Тихо, через силу. Потом громче.
— Люд. Ты страшный человек.
— Я провизор, — сказала Люда. — Я знаю, когда лекарство просрочено.
В субботу в восемь утра Люда заказала грузовую «Газель» с двумя грузчиками. В девять разбудила Женю.
— Жень, вставай. Переезжаешь.
Женя сел на кровати, моргая.
— Куда?
— К маме. Она очень переживала, что тебе некуда идти. Мы с ней поговорили, и я поняла: ты прав был, тебе нужна родная крыша. А у мамы трёхкомнатная, две комнаты пустые. И район у неё тихий, зелёный.
— Люд, ты чего? Мама же…
— Мама будет рада, — твёрдо сказала Люда. — Она сама сказала: ты родной. Вставай, грузчики через час.
Вещи она упаковала ещё накануне вечером. Аккуратно, как в аптеке раскладывают препараты по полкам. Рубашки сложены, носки в пакете, обувь в коробках, ноутбук в чехле. Его кружка с надписью «Лучший продажник» обёрнута в газету. Его подушка в отдельном пакете, потому что Женя спал только на своей.
Отдельно стоял ещё один пакет. Подарок для свекрови.
Олег помогал грузить. Молча. Иногда Люда ловила его взгляд и видела, что он изо всех сил старается не улыбаться.
Галина Петровна открыла дверь в халате и бигуди. Увидела на площадке сына с двумя сумками, Олега с коробками, двух грузчиков с диваном. И невестку с пакетом в руках.
— Это что? — спросила свекровь.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — улыбнулась Люда. — Вы были совершенно правы. Брату мужа некуда идти. Ему нужна семья, родная крыша. Я подумала и поняла: у мамы ему лучше всего. Вы же мать. Вам не грех.
Свекровь открыла рот. Закрыла.
— Людочка, у меня давление…
— Я помню, — кивнула Люда. И протянула ей пакет. — Это вам. Тонометр. Автоматический, японский, самый точный, мы такие в аптеке продаём. А это беруши. Тридцать штук. На ночь, если Женя телевизор смотреть будет.
Галина Петровна взяла пакет, будто он был раскалённый.
Грузчики уже вносили диван в пустую дальнюю комнату. Женя стоял посреди прихожей с сумками и растерянно смотрел на мать.
— Мам, я… это не я придумал.
— Я знаю, что не ты, — сказала Галина Петровна. И посмотрела на невестку долгим, тяжёлым взглядом.
Люда выдержала этот взгляд спокойно.
— Мы поедем, Галина Петровна. Если что понадобится, звоните.
В машине Олег долго молчал. Потом сказал, глядя на дорогу:
— Мама нас теперь возненавидит.
— Не возненавидит, — сказала Люда. — Ей просто будет трудно. Как было трудно нам.
Олег кивнул.
Дома Люда первым делом открыла окна в Катиной комнате. Сняла постельное бельё, на котором полгода спал Женя. Вымыла пол. Повесила на место старые Катины плакаты, которые Женя снял, потому что «давят».
Вечером они с Олегом сидели на кухне. Вдвоём. Было тихо. Так тихо, что слышно, как тикают часы.
— Знаешь, — сказал Олег. — Я полгода не помнил, как это. Когда дома тихо.
Через две недели позвонила свекровь.
— Людочка. Это я. — Голос у Галины Петровны был усталый и какой-то надломленный. — Ты знаешь, что Женя спит до обеда?
— Знаю, Галина Петровна.
— До двух часов! Я в шесть встаю, хожу на цыпочках, а он спит. А потом встаёт и ничего не делает. Сидит в телефоне. Посуду в раковину складывает. Гору. Я вчера три часа мыла.
— Ох, — посочувствовала Люда.
— А в пятницу друзей привёл! — голос у свекрови задрожал. — Четверых! Смотрели футбол до двух ночи. Я в берушах лежала, а всё равно слышно было. Давление утром сто семьдесят. Я тонометром твоим померила.
— Он хороший, тонометр. Точный.
Свекровь помолчала.
— Людочка, — сказала она осторожно. — А может, он к вам обратно? Ну на месяц? Пока работу не найдёт?
Люда стояла у окна аптеки, смотрела на улицу. Мимо шла молодая мама с коляской.
— Потерпите, Галина Петровна, — мягко сказала она. — Брату мужа некуда идти. Он же родной. Вы же сами говорили.
В трубке стало очень тихо.
— Говорила, — сказала наконец свекровь глухо. — Говорила, да.
И положила трубку.
Женя прожил у матери до марта.
Галина Петровна звонила Люде ещё несколько раз. Жаловалась. Про посуду, про громкую музыку, про то, что сын ни копейки не дал на продукты. Люда сочувствовала. Каждый раз говорила одно и то же: «Потерпите. Он родной».
Где-то в феврале свекровь перестала звонить с жалобами. А в начале марта позвонила с другим.
— Людочка. Женя работу нашёл. Менеджером в салон, опять машины продаёт. И комнату снял. На Северной, в коммуналке. Говорит, съезжает в субботу.
— Хорошо, Галина Петровна.
— Это я его выгнала, — вдруг сказала свекровь. Тихо, будто признавалась в чём-то стыдном. — Сказала: Женя, или ищешь работу и съезжаешь, или я с тобой разговаривать перестану. Месяц ему дала. Он нашёл за три недели.
Люда помолчала.
— Тяжело было? — спросила она.
— Тяжело, — сказала Галина Петровна. — Сына родного выгонять. Я ночь не спала. — Она помолчала. — А тебе, наверное, ещё тяжелее было. Полгода. С чужим, считай, мужиком в доме.
Люда ничего не ответила. Смотрела, как за окном аптеки капает с крыши. Весна.
— Ты меня прости, Люда, — сказала свекровь. — Я тебе говорила: грех на тебе. А сама его к себе брать не хотела. Грех-то, выходит, на мне был.
В субботу Женя съехал. Позвонил Олегу, похвастался: комната маленькая, зато своя. Соседка-пенсионерка строгая, но пироги печёт.
А в воскресенье Галина Петровна приехала к ним в гости. Впервые за полгода. С пирогом.
Сидели на кухне втроём. Свекровь пила чай и рассматривала Катину комнату через открытую дверь. Плакаты на стене. Свежие шторы.
— Чисто у тебя, — сказала она. — Тихо.
— Тихо, — согласилась Люда.
Галина Петровна поставила чашку. Полезла в сумку. Достала маленький свёрток. Протянула невестке.
— Это тебе.
Люда развернула. Внутри было махровое полотенце. Персиковое. С вышитой ромашкой в уголке.
— Женя мне рассказал, — сказала свекровь, глядя в сторону. — Про ту… с помадой. Я в магазине нашла похожее. Ромашку сама вышила. Вечером, пока он футбол смотрел.
Люда держала полотенце в руках и не знала, что сказать.
— Спасибо, Галина Петровна, — выдохнула она наконец.
— Это тебе спасибо, — буркнула свекровь. И потянулась за вторым куском пирога. — Я, между прочим, без берушей теперь спать не могу. Привыкла.
Смерти вопреки