Тетрадь была школьная, зелёная, в клетку. На обложке Мария когда-то написала шариковой ручкой «Работа для А. П.», а потом, через пару лет, кто-то из её коллег, увидев тетрадь на столе в комнате отдыха, засмеялся и сказал: «Это что у тебя, трудовая книжка?» С тех пор Мария про себя так её и называла.
На левой странице каждого разворота было записано место. На правой — сколько Алла Петровна там продержалась.
«Гардеробщица, городская поликлиника № 3. Пять дней. Сквозняк, продуло спину».
«Продавец, цветочный павильон у рынка. Четыре дня. Руки мёрзнут от воды».
«Администратор, бассейн «Дельфин». Восемь дней. От хлорки болит голова».
«Вахтёр, общежитие колледжа. Шесть дней. Студенты хамят».
«Консультант, магазин пряжи. Девять дней. Хозяйка придирается».
Всего записей было двадцать три. За пять лет.
А на последних страницах тетради, начиная с конца, шёл второй список. Его Мария начала вести на втором году брака, когда поняла, что иначе запутается. Даты и суммы. Переводы Сергея матери. Иногда по три тысячи. Иногда по сорок.
Мария никому эту часть не показывала. Даже себе старалась не показывать. Просто записывала.
Они с Сергеем снимали однушку на пятом этаже девятиэтажки. Без мебели, потому что без мебели было на восемь тысяч дешевле. Когда въезжали, Сергей сказал: «Ничего, купим постепенно. Зато сэкономим. Через пару лет на свою накопим». С тех пор прошло пять лет. Они спали на матрасе на полу. Вещи висели на металлической стойке с колёсиками, накрытой простынёй от пыли. На кухне было две табуретки и стол, который Мария нашла на сайте объявлений бесплатно и сама перекрасила.
Мария работала старшим кассиром в гипермаркете. Брала дополнительные смены по выходным, иногда ночные, когда шла инвентаризация. Сергей работал электриком в управляющей компании. Вместе выходило около ста двадцати. Обе зарплаты приходили на общий счёт. С него платили аренду, коммуналку, продукты. Остальное должно было копиться.
Должно было.
Алла Петровна вырастила Сергея одна. Его отец ушёл, когда сыну было четыре года. Мать работала тогда в столовой, потом в химчистке, потом продавцом в универмаге. Сергей рассказывал, как она приходила домой поздно, с больными ногами, и всё равно варила ему суп. Мария это уважала. Правда уважала.
Но десять лет назад Алла Петровна уволилась из универмага, сказав, что устала. И с тех пор нигде не задерживалась дольше двух недель. Ей было пятьдесят шесть. До пенсии оставалось ещё несколько лет. Жила она в своей однокомнатной квартире на другом конце города, получала небольшие деньги от сдачи гаража, который остался от её отца, и звонила сыну.
Звонила она по-разному. Иногда жалобно, тихим голосом: «Серёженька, ты не занят? У меня тут холодильник пустой». Иногда раздражённо: «Ты вообще про мать помнишь? Мне за свет платить нечем». Иногда весело, как будто ничего не случилось: «Серёжа, тут такие сапоги в магазине, а у меня старые совсем развалились».
Ещё на первом году Сергей попросил Марию подключить к её карте автоплатёж за мамин телефон и интернет. «Чтобы мама всегда была на связи. Это копейки, Маша, тысяча двести в месяц». Мария подключила. С тех пор каждое пятнадцатое число с её личной карты уходило тысяча двести на номер Аллы Петровны. Мария давно перестала это замечать.
Сергей никогда не отказывал. Он даже не спрашивал Марию. Просто открывал приложение и переводил. А Мария потом видела строчку в выписке и молча записывала её в конец зелёной тетради.
— Серёжа, ну давай я ей работу найду, — сказала она в первый же год. — Нормальную. Чтобы ей самой было на что жить. Она же ещё молодая. Ей тоже, наверное, обидно у сына просить.
— Попробуй, — сказал Сергей. — Я только за. Ей правда надо чем-то заняться.
Мария пробовала. Пять лет. Она искала вакансии с удобным графиком, рядом с домом свекрови, без тяжестей и без ночных смен. Звонила, договаривалась, иногда даже ездила с Аллой Петровной на собеседования. Свекровь соглашалась. Улыбалась. Говорила: «Спасибо, Машенька, ты у нас золото». Выходила на работу.
А через неделю находила причину.
Однажды, на третьем году, Мария не выдержала и спросила прямо. Они сидели вдвоём у Аллы Петровны на кухне, после очередного увольнения, на этот раз из магазина пряжи. Свекровь пила чай из большой кружки с котом и смотрела в окно.
— Алла Петровна. Вам правда не нравится работать? Или просто место не то?
Свекровь поставила кружку.
— Машенька, я своё отработала. Ты не знаешь, как это. Тридцать лет на ногах. Столовая, химчистка, универмаг. Серёжу одна тянула, ни разу на море не съездила, ни одного платья себе нормального не купила. Всё ему. Я думала, вот вырастет, выучится, и я отдохну. Так и должно быть. Мать растит сына, сын потом матери помогает. А ты мне говоришь: иди в гардероб. В моём возрасте. Чужие пальто вешать.
— Но вам же самой не хватает.
— Так Серёжа даёт, — сказала свекровь просто, как говорят о погоде. — Он сын. Ему не трудно.
Мария тогда промолчала. Она поняла, что Алла Петровна совсем не считает себя должницей. Она считала, что ей должны. И все эти работы, которые Мария находила, свекровь принимала только для того, чтобы невестка отстала.
Но Мария всё равно продолжала искать. Ей казалось, что если найти правильное место, всё изменится.
После каждого увольнения начинался одинаковый разговор. Алла Петровна звонила сыну и говорила, что денег нет совсем, что зарплату за эти пять дней ей заплатят только через месяц, а за свет надо сейчас. Сергей переводил. Иногда пять тысяч, иногда двадцать. Мария в тот месяц не покупала себе ничего. Брала ещё две смены.
— Серёжа, ну мы так никогда ничего не накопим, — говорила она.
— Накопим. Мама скоро устроится. Вот увидишь. Ей просто нужно найти своё.
Мария откладывала. Нормальную кровать вместо матраса. Шкаф вместо стойки. Летний отпуск, о котором они мечтали ещё до свадьбы: Сергей хотел на Байкал, Мария на море. Зимнюю куртку она купила себе в позапрошлом году в рассрочку на четыре месяца, потому что сразу девять тысяч с общего счёта выдернуть было нельзя.
В сентябре Мария нашла свекрови, как ей казалось, идеальное место. Её давняя знакомая, Ирина, работала главной медсестрой в частной стоматологии через дорогу от дома Аллы Петровны. Им нужен был администратор на ресепшен. Записывать пациентов, отвечать на звонки, выдавать полотенца. С девяти до трёх. Сорок тысяч. Чистая уютная клиника, кофемашина в комнате для персонала.
— Маша, ну ради тебя возьму, — сказала Ирина. — Только чтоб без фокусов.
— Без фокусов, Ира. Я с ней поговорю.
Мария поговорила. Алла Петровна выслушала, кивала, потом поцеловала её в щёку.
— Машенька, ну ты у нас просто ангел. Конечно, выйду. Через дорогу же. Это мне как раз.
Через шесть дней Ирина позвонила Марии вечером.
— Маша. Ушла твоя свекровь. Сегодня. Даже трудовую не забрала. Сказала, что главврач на неё косо посмотрел, а она к такому отношению не привыкла. Он, кстати, вообще с ней не разговаривал ни разу. Прости, но больше я никого не возьму.
Мария извинилась. Положила трубку. Села на табуретку на кухне и долго смотрела на зелёную тетрадь, которую так и держала на подоконнике. Потом открыла и записала: «Администратор, стоматология «Улыбка». Шесть дней. Главврач косо посмотрел».
Двадцать четвёртая запись.
Вечером того же дня у Сергея зазвонил телефон. Он ответил на кухне, но Мария была в комнате и всё слышала. Однушка была маленькая.
— Да, мама. Да. Ну что поделаешь. Найдём другое. Ты не расстраивайся. Сколько? Пятьдесят? Ну… Хорошо. Хорошо, мама. Завтра утром переведу. Не плачь.
Он положил трубку. Мария вошла на кухню.
— Это что было?
Сергей вздрогнул.
— Мама. Она расстроена очень. Там с этой клиникой нехорошо получилось. Говорит, к ней плохо относились.
— Ира мне звонила, Серёжа. Там никто к ней плохо не относился. Она просто ушла через шесть дней. Как всегда. А пятьдесят тысяч на что?
— Ну… Ей надо. У неё зубы, коронки менять надо. И за квартиру долг. И вообще. Маша, ну она одна. Её нельзя без денег оставлять. Ты что, не понимаешь?
Мария смотрела на мужа. На его виноватое лицо. На телефон в руке, в котором уже, наверное, был открыт банк.
Пять лет. Двадцать четыре записи слева. Длинный столбик справа.
И что-то в ней порвалось.
— Твоя мамаша опять без денег сидит? — сказала она, и голос сорвался почти на крик. — Пусть работать идёт! Я не позволю тебе тащить ей нашу зарплату!
Сергей побагровел. Сначала шея, потом щёки, потом лоб.
— Ты как про мою мать сказала? Мамаша? Ты… Ты извинись. Сейчас же. Слышишь? Перед ней извинись. Это моя мать!
— Нет.
— Маша.
— Нет, Серёжа. Я пять лет молчала. Я ей двадцать четыре работы нашла. Двадцать четыре, Серёжа. Я ездила с ней на собеседования. Я за неё перед людьми просила. Сегодня мне Ира звонила, и мне было стыдно так, что хотелось провалиться. А ты сейчас сидишь и обещаешь ей пятьдесят тысяч. Из наших денег. Которые я по выходным на кассе в ночь зарабатываю.
— Ты жадная, — сказал Сергей. Голос у него стал тихим и злым. — Жадная и жестокая. Ты знаешь, как мама меня растила? Одна. Без мужа. Она ночами шила, чтобы мне на ботинки хватило. Она на двух работах пахала. А ты ей пятьдесят тысяч жалеешь.
— Серёжа. Она тебя растила тридцать лет назад. Ты ей благодарен, я понимаю. Я бы тоже была. Но когда это закончится? Когда ты расплатишься? Тебе тридцать пять. Ты уже расплатился, Серёжа. Много раз.
— Ты обязана уважать мою мать! — закричал он. — Обязана! Это моя семья!
— А я тебе кто?
Он не ответил.
— Ты мне пять лет обещал, — сказала Мария. — Что вот-вот мама найдёт работу. Что вот-вот мы начнём копить. Что вот-вот купим кровать. Мы спим на полу, Серёжа. Пять лет. У нас вместо шкафа стойка под простынёй. Ты знаешь, сколько у нас накоплено? Двенадцать тысяч. На счёте лежит двенадцать тысяч. За пять лет.
— Ну и что? Многие так живут.
Мария не ответила. Она вышла в комнату, взяла с подоконника зелёную тетрадь и вернулась. Открыла её с конца. Положила на стол перед мужем.
— Вот. Смотри.
— Что это?
— Это все твои переводы маме. С самого начала. Я записывала.
Сергей посмотрел на столбик цифр. Даты. Суммы. Страница за страницей. Мелким почерком.
— Ты что, считала? — спросил он, и в голосе было почти отвращение. — Ты за мной следила?
— Я записывала, чтобы не сойти с ума. Внизу итог. Посмотри.
Он посмотрел. Внизу, обведённая в кружок, стояла цифра: один миллион сто восемьдесят четыре тысячи. И это ещё без автоплатежей за мамин телефон — тех самых тысяч двести в месяц, что уходили с её личной карты. Ещё семьдесят две тысячи за пять лет. Сверх того, что переводил Сергей.
Сергей долго смотрел на неё. Потом отодвинул тетрадь.
— Это мелочно, Маша. Это так мелочно, что мне за тебя стыдно. Ты деньги на мать считаешь. Как бухгалтер. Нормальные жёны так не делают.
Мария стояла у окна и смотрела на него.
Она вспоминала прошлое лето. Они тогда почти собрались на море. Мария даже присмотрела путёвку в Геленджик, в маленький гостевой дом в двух шагах от пляжа. Двадцать восемь тысяч на двоих за неделю. За месяц до поездки Алла Петровна позвонила и сказала, что у неё сломалась стиральная машина. Сергей купил ей новую, за тридцать две. Море отменилось.
Она вспоминала куртку в рассрочку. Как стояла в магазине у кассы и подписывала договор на четыре месяца за девять тысяч, и молоденькая продавщица смотрела на неё с жалостью.
Она вспоминала матрас на полу. Как каждое утро, поднимаясь с него, хрустела коленями и думала: «Ничего, скоро».
— Серёжа, — сказала она. — Если ты хочешь помочь маме, помогай. Это твоё право. Но давай со своей зарплаты. Свою часть. А мою не трогай. Пусть моя идёт на аренду и на продукты. А твоя куда хочешь.
Сергей поднял глаза.
— Ты с ума сошла? Моей зарплаты на всё не хватит. Мне тоже надо на что-то жить. Пятьдесят тысяч — это почти вся моя. Нет. С общего. Это семейные деньги.
Вот тогда Мария поняла.
Ему не нужно было её согласие. Ему было удобно, что её деньги лежат там же, где его. Что их можно взять, когда маме нужно. Что Маша возьмёт ещё смену, Маша потерпит, Маша поспит на матрасе ещё год. Её заработок был для него как кран на кухне. Открыл, когда надо, и всё. А мама была важнее. Всегда была важнее. Мария просто раньше не хотела этого видеть.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.
Ночью она почти не спала. Лежала на матрасе на самом краю и смотрела в потолок. Сергей спал рядом и сопел.
Утром она встала в шесть, ушла на смену. В обед, в перерыве, открыла приложение, чтобы оплатить коммуналку за сентябрь. Квитанция пришла ещё неделю назад, срок был до двадцатого. Семь тысяч триста.
На счёте было две тысячи сто.
Мария открыла историю операций. Сегодня, в 07:42, перевод. Пятьдесят тысяч рублей. Получатель: Алла Петровна К.
Двенадцать тысяч накоплений. Её аванс, пришедший позавчера. Всё. Сергей перевёл всё.
Он даже не сказал ей. Ушёл утром на работу, поцеловал в щёку, пока она одевалась. Сказал: «Хорошего дня, Маша». А в автобусе перевёл.
Мария сидела в комнате отдыха гипермаркета, смотрела на экран. До конца перерыва оставалось семь минут. Ей не хотелось плакать. Ей хотелось сделать что-нибудь, но она не знала что. Поэтому она просто доела свой бутерброд и пошла обратно на кассу.
Вечером Сергей вернулся в семь. Мария ждала его на кухне. На столе лежал телефон с открытой историей операций.
— Ты перевёл, — сказала она.
Сергей снял куртку, повесил на крючок. Пожал плечами.
— Перевёл. Я же сказал вчера, что переведу. Мама ждала.
— Серёжа. У нас коммуналка не оплачена. Срок до двадцатого. Аренда через неделю, двадцать две тысячи. На счёте две тысячи сто. Ты понимаешь?
— Ну, займём где-нибудь. Ты же получишь зарплату скоро.
— Я получу. А ты?
— И я получу. Маша, ну не начинай опять.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он посмотрел на неё. И что-то в её голосе, видно, задело его, потому что он сразу взорвался.
— Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать? Это моя мать! Моя! Я ей помогать буду, что бы ты ни говорила! Ты хочешь, чтобы она голодала? Чтобы она под забором жила? Ты эгоистка! Тебе только твои деньги важны! Ты разрушаешь нашу семью своими тетрадками! Своей жадностью! Своими подсчётами!
Он кричал долго. Мария стояла у окна и слушала. И впервые за пять лет ей не хотелось оправдываться. Ей не хотелось объяснять, что она устала. Что она пять лет работает по выходным. Что у неё болит спина от этого матраса. Что ей стыдно перед Ирой. Что она хочет просто спать на нормальной кровати и один раз в жизни поехать на море. Он и так всё это знал. Он просто считал, что это не важно.
Когда он замолчал, Мария сказала:
— Я завтра уеду, Серёжа.
— Куда ты уедешь? Тебе некуда.
— Найду.
Она нашла в тот же вечер. Через сайт объявлений, маленькую студию на первом этаже в старом доме, недалеко от гипермаркета. С мебелью. С кроватью, шкафом, столом и двумя стульями. Двадцать тысяч в месяц. Хозяйка согласилась подождать с залогом до зарплаты, потому что Мария честно ей всё рассказала по телефону.
На следующий день, после смены, Мария собрала вещи. Сняла с металлической стойки свою одежду. Сложила в две сумки и коробку. Зелёную тетрадь положила сверху. Сергей сидел на табуретке на кухне и смотрел, как она носит вещи к двери.
— Ты вернёшься, — сказал он. — Через неделю вернёшься. Куда ты одна.
Мария ничего не ответила. Вызвала такси. Отдала ему ключ.
Через неделю она подала заявление на развод. Сергей сначала не поверил, потом позвонил и долго кричал в трубку, что она всё испортила. Потом приехал к её студии и стоял у подъезда час, но она не вышла. Потом написал длинное сообщение о том, что она его не понимает, что мама — это святое, что у неё нет сердца. Мария прочитала и не ответила.
Значимого совместного имущества у них не было. Ни квартиры, ни машины, ни накоплений. Только матрас на полу и металлическая стойка. Мария сказала, что ничего из этого ей не нужно.
Через месяц Сергей позвонил снова. Голос у него был другой. Усталый.
— Маша. Слушай. Тут такое дело. Я за аренду не заплатил. Хозяин грозится выселить. И коммуналка за два месяца. Я у Витьки с работы занял, но ему тоже отдавать надо. А мама… Мама опять звонила. Ей на санаторий надо, говорит, путёвку ей подруга нашла. Тридцать тысяч. Я не знаю, что делать. Может, ты бы…
— Нет, Серёжа.
— Ну хоть немного. Ты же всегда…
— Я всегда, — сказала Мария. — Пять лет. Больше нет.
Он помолчал.
— Мама на тебя обижена, — сказал он наконец. — Говорит, ты её бросила.
— Передай маме, что в «Улыбку» её больше не возьмут, — сказала Мария. — А в магазине пряжи, кажется, опять ищут консультанта. Пусть позвонит.
Она отключилась.
В тот же вечер, пятнадцатого числа, телефон пискнул. «Автоплатёж выполнен. Мобильная связь, номер +7 9** *—17. 1 200 ₽». Мария посмотрела на уведомление. Шестьдесят раз за пять лет оно приходило, и она ни разу не обращала на него внимания.
Она открыла приложение. Раздел «Автоплатежи». «Мама Серёжи, телефон и интернет». Отключить. Банк переспросил. Она подтвердила.
На следующий день Алла Петровна позвонила ей сама, впервые за все пять лет.
— Маша, а у меня интернет не работает. И телефон пишет, что на счёте минус. Это что такое?
— Я отключила автоплатёж, Алла Петровна. Теперь вам нужно платить самой. Или пусть Серёжа.
— Как это отключила? Ты что, совсем? Мне же сериал не посмотреть!
— До свидания, Алла Петровна.
В ноябре их развели. Мария забрала из ЗАГСа свидетельство и поехала домой, в свою студию. По дороге она заехала в гипермаркет, но не на смену, а за продуктами. Купила творог, яблоки, хорошего чаю. Потом, повинуясь чему-то, зашла в отдел, где продавали постельное бельё, и купила комплект. Новый, хлопковый, светло-серый, с мелкими белыми звёздочками. Две тысячи сто.
Ровно столько оставалось на общем счёте в тот день, когда Сергей перевёл матери пятьдесят тысяч.
Дома она сняла с кровати старое хозяйкино бельё и застелила новое. Расправила одеяло, взбила подушку. Кровать была самая обычная, деревянная, с невысокой спинкой. Ничего особенного. Но она стояла на ножках. Высоко. Не на полу.
Вечером Мария открыла зелёную тетрадь. Перелистала до последней записи слева. «Администратор, стоматология «Улыбка». Шесть дней. Главврач косо посмотрел». Подумала. Потом перевернула тетрадь и под итоговой суммой, под обведённым кружком, написала:
«Всё».
Закрыла тетрадь и положила её в ящик стола.
А потом легла на кровать. Повернулась на бок. Подтянула одеяло к подбородку. Матрас был мягкий и пружинил, когда она двигалась. Ей не нужно было, вставая утром, хвататься за стену.
За окном проехала машина, и по потолку прошёл свет фар.
Мария закрыла глаза и уснула.
Я купила себе сапоги на свои деньги, и семья устроила мне разнос. Пришлось принять решение