В четверг вечером Ксения задержалась в клинике до половины десятого. Последний пациент пришёл с острой болью без записи, врач остался, и она осталась вместе с ним. Старший администратор уходит последним.
По дороге к остановке она зашла в обувной магазин в торговом центре. Те самые сапоги стояли на прежнем месте, на второй полке у кассы. Тёмно-коричневые, на невысоком устойчивом каблуке, с мягким голенищем. Одиннадцать тысяч девятьсот.
— Мерить будете? — спросила продавщица. Она уже узнавала Ксению.
— В следующий раз.
Старые сапоги она носила пятую зиму. На левом треснула подошва, и Ксения заклеила её «Моментом», а сверху прошлась чёрным маркером.
Дома Дмитрий лежал на диване с телефоном. На плите стояла пустая кастрюля из-под макарон.
— Ксения, мама звонила, — сказал он, не поднимая головы. — Зовёт нас на выходные. Говорит, отец баню затопит, шашлыки сделаем. Поехали? Ты же сама говорила, что устала как собака.
— Говорила.
— Ну вот. Два дня ничего делать не будешь. Мама сказала: пусть Ксюша отдохнёт, она у нас и так работает без продыху. Спать будешь до обеда. Обещаю.
Ксения посмотрела на мужа. Он улыбался той же улыбкой, что восемь лет назад, когда они познакомились на дне рождения общей подруги.
— Поехали, — сказала она.
Восемь лет брака Ксения могла бы пересчитать через выходные, которые они провели у родителей Дмитрия в Луговом. Свадебное путешествие в Сочи отменилось, потому что Григорию Павловичу нужно было перекрывать сарай. На шестидесятилетие матери Ксении в Кострому Дмитрий не поехал: у отца как раз привезли машину дров, а колоть одному тяжело. Майские праздники уходили на картошку, августовские выходные на огурцы и заготовки, ноябрьские на то, чтобы утеплить дом к зиме.
— Они у меня старые, Ксюша, — говорил Дмитрий. — Кто им ещё поможет? Я у них один.
Ксения соглашалась. Свёкры действительно были немолоды. Тамара Ивановна тридцать лет проработала поваром в школьной столовой и теперь жаловалась на спину. Григорий Павлович, бывший водитель автобуса, на пенсии без конца что-нибудь перестраивал на участке. Ксении казалось, что если она будет терпеливой, однажды Дмитрий оценит это и встанет на её сторону, когда ей это понадобится.
Своих детей они откладывали. Сначала надо было встать на ноги, потом купить жильё. Жили на съёме, в однушке на третьем этаже панельной девятиэтажки, за двадцать восемь тысяч в месяц. Копили четыре года. Счёт был открыт на Ксению, потому что Ксения умела не трогать деньги, а Дмитрий не умел. К весне позапрошлого года там лежал миллион сто пятьдесят тысяч. Они ездили смотреть двушку в новом доме на Заречной, получили предварительное одобрение ипотеки. Ксения уже знала, где будет стоять детская кроватка.
В апреле позвонила Тамара Ивановна. Плакала в трубку. Зимой у них два раза отключался старый котёл, и они ночевали в куртках. Крыша над верандой потекла ещё осенью, а теперь, после снега, потекла и над спальней. Окна были деревянные, сорокалетние, рамы гнилые, из щелей дуло так, что на подоконнике замерзала вода в стакане.
Дмитрий после того звонка ходил по квартире два вечера. На третий сел напротив Ксении на кухне.
— Ксения. Я всё понимаю. Квартира, ипотека. Но они ещё одну такую зиму не переживут. Я серьёзно. Отцу шестьдесят три, у матери давление. Давай сделаем им дом. Крышу, окна, отопление. А квартиру через год купим, накопим ещё.
— Дмитрий, это все наши деньги.
— Я знаю. Но это мои родители. И потом, ты же понимаешь, дом всё равно нам останется. Это мы, считай, в своё вкладываем.
Ксения думала неделю. Потом согласилась. Ей было жалко двушку на Заречной, но ещё сильнее она представляла себе свекровь в куртке под одеялом.
Всем занималась она. Дмитрий сказал, что не разбирается в бумагах и у него на работе завал. Ксения сама нашла кровельщиков, сама ездила в оконную фирму и выбирала профиль, сама обзванивала газовиков. Договоры подписывала на себя, платила со своего счёта. Крыша из металлочерепицы с утеплением обошлась в четыреста десять тысяч. Девять окон вместе с подоконниками и откосами в двести девяносто. Новый газовый котёл, трубы и радиаторы по всему дому в триста шестьдесят. Миллион шестьдесят тысяч. Оставшиеся девяносто через полгода ушли на ремонт коробки передач в Диминой машине.
Летом, когда кровельщики уехали, Тамара Ивановна обняла Ксению на крыльце и долго не отпускала.
— Ксюшенька. Ты нам теперь как дочь. Родная. Я тебе это никогда не забуду.
Григорий Павлович стоял рядом, смотрел на новую крышу, тёмно-вишнёвую, ровную.
— Это вы в своё вложились, — сказал он. — Дом-то Димкин будет.
Прошло два года.
Они по-прежнему жили в однушке на третьем этаже. Ставки по ипотеке за это время выросли, и двушку на Заречной давно продали кому-то другому. Дмитрий про потраченные деньги не вспоминал. Ни разу не сказал «спасибо» отдельно от матери, ни разу не завёл разговор о том, как им теперь снова копить. Он работал мастером в сервисном центре, чинил стиральные машины и холодильники, получал около пятидесяти и считал, что этого достаточно.
Ксения взяла дополнительные смены. Два воскресенья в месяц, иногда три. Вечерние часы, когда кто-то из девочек-администраторов заболевал. За два года на счёте снова набралось двести сорок тысяч. Каждая тысяча давалась тяжело. Она перестала ходить с подругами в кафе, отказалась от абонемента в бассейн, покупала себе одежду только на распродажах.
В июне у свёкров была годовщина свадьбы, сорок лет. Дмитрий подарил им телевизор. Пятьдесят пять дюймов, пятьдесят четыре девятьсот девяносто. Ксения узнала об этом, когда увидела коробку в багажнике.
— Дмитрий, мы же договаривались не тратить крупные суммы без обсуждения.
— Это из моей зарплаты, — сказал он. — Я что, родителям подарок не могу сделать? Сорок лет, Ксюша. Раз в жизни бывает.
Ксения промолчала. Она в тот месяц второй раз отложила покупку сапог.
В пятницу они выехали в Луговое после работы. Дорога заняла полтора часа. Дом стоял на краю улицы, за зелёным забором, и новая крыша была видна ещё с поворота. Окна светились. Из трубы котла поднимался лёгкий пар.
Тамара Ивановна встретила их на крыльце в фартуке.
— Приехали, мои хорошие! Проходите, я пирогов напекла. С капустой и с яблоками.
Ужин был тёплым. Григорий Павлович хвалился, что зимой держат в доме двадцать три градуса, а газа уходит меньше, чем на старом котле. Тамара Ивановна подкладывала пироги.
— Ксения, а ты завтра во сколько встаёшь? — спросила свекровь, когда убирали со стола.
— Не знаю. Дима обещал, что высплюсь.
— Ну-ну, — сказала Тамара Ивановна и улыбнулась.
В субботу в десять минут восьмого в дверь комнаты постучали. Ксения открыла глаза. Дмитрия рядом не было.
— Ксения, вставай, — сказала свекровь из коридора. — Завтрак на столе.
Ксения спустилась вниз. На кухне у порога стояли два ведра, стопка тряпок, бутылка средства для стёкол, средство для плиты, резиновые перчатки и стремянка, прислонённая к холодильнику.
— Это что? — спросила Ксения.
— Это на сегодня, — сказала Тамара Ивановна, наливая ей чай. — У Гриши в следующую субботу шестьдесят пять. Сестра моя из Твери приедет с мужем, кумовья, соседи. Надо, чтобы дом блестел. Окна все помыть, полы, кухню. Шкафы бы протереть внутри, там с весны не разобрано. И шторы снять, я постираю.
— Тамара Ивановна, — Ксения поставила чашку. — Мне Дима обещал, что я отдохну.
— Ну так отдохнёшь. Вечером баня. Что тебе, трудно? Молодая. А у меня спина, ты знаешь. Я наклониться не могу.
Ксения вышла в большую комнату. Дмитрий и Григорий Павлович сидели на диване перед новым телевизором. Шла передача про рыбалку. Свёкор держал на коленях миску с семечками.
— Дмитрий, — сказала Ксения. — Можно тебя?
— Ксюша, ну помоги маме, — сказал Дмитрий, не вставая. — Чего тебе стоит. У неё спина больная. Мы с батей потом шашлык поставим.
— Ты мне обещал.
— Ну обещал. Кто ж знал, что у отца юбилей. Ну правда, Ксюша. Пару часов.
Можно было отказаться сразу. Ксения не отказалась. Восемь лет привычки сработали быстрее. Она надела перчатки и взяла ведро.
Сначала была кухня. Плита, духовка, кафель над мойкой, вытяжка с застывшим жиром. Потом окна. Девять окон, белых, пластиковых, с широкими подоконниками. Ксения помнила, как выбирала для них фурнитуру и спорила с менеджером о том, нужны ли москитные сетки. Теперь она стояла на стремянке и мыла эти окна с двух сторон, а за стеклом в большой комнате работал телевизор.
К часу дня она вымыла шесть. Спина затекла, руки покраснели от средства. В комнату зашла Тамара Ивановна, посмотрела на стекло против света.
— Ксения, тут разводы. И тут. Перемой, пожалуйста. Гости придут, стыдно.
Ксения спустилась со стремянки. Сняла перчатки. Положила их на подоконник.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»?
— Я больше не буду мыть. Я приехала отдыхать. Мне это пообещали. Я работаю шесть дней в неделю, чтобы снова накопить на квартиру. Те деньги, которые мы копили четыре года, ушли сюда. На эти окна, на крышу, на котёл. Миллион шестьдесят тысяч. Я два года хожу в сапогах с заклеенной подошвой. Я не готова ещё и полы здесь мыть вместо выходных.
Тамара Ивановна выпрямилась. Лицо у неё стало красным.
— Ах вот как. Попрекать нас будешь? Деньгами? Я так и знала. Я Грише говорила: вот увидишь, она ещё припомнит. Мы тебя что, просили? Сама предложила!
— Меня Дима просил. Вы при нём плакали в трубку.
— Я плакала, потому что мы мёрзли! А ты, значит, считала. Каждую копейку считала. Мы тебя в семью приняли как родную, а ты нам счёт выставляешь. Неблагодарная.
В дверях появился Дмитрий. За ним Григорий Павлович.
— Что тут? — спросил Дмитрий.
— Твоя жена мне деньгами в лицо тычет, — сказала Тамара Ивановна. — За крышу. За окна. Мол, она купила, а я ей теперь должна.
Дмитрий посмотрел на Ксению.
— Ксения, ты что, с ума сошла? Извинись перед мамой. Сейчас же.
Он сказал это так, как говорил всегда. Спокойно, чуть устало, без сомнения в том, что она послушается. Восемь лет она после таких слов извинялась. Перед свекровью за пересоленный салат. Перед свёкром за то, что поставила машину не туда. Перед Дмитрием за то, что расстроила его мать.
— Нет, — сказала Ксения.
Стало тихо. В большой комнате по телевизору кто-то вытаскивал из воды щуку.
Григорий Павлович прошёл в комнату, взял пульт и выключил телевизор. Потом вернулся и встал рядом с женой.
— Быстро собирайте манатки и освобождайте дом! — сказал он.
— Такие неблагодарные родственники ничего хорошего не заслуживают, — добавила Тамара Ивановна. — Приехали, понимаешь, и указывают. В нашем доме.
Ксения посмотрела на мужа. Он стоял в дверях, засунув руки в карманы спортивных штанов. Смотрел в пол, потом на отца, потом снова на неё.
— Ксения, — сказал он наконец. — Слушай. Езжай, наверное, одна. Остынь. Подумай над своим поведением. А я тут останусь, отцу завтра забор доделать надо. Вечером в воскресенье приеду, поговорим нормально.
— Ты меня отправляешь?
— Я тебя не отправляю. Я говорю, тебе надо подумать. Ты маму обидела.
Ксения кивнула. Повернулась и пошла на второй этаж.
Сумку она собирала долго, хотя вещей было немного. Руки не слушались. Снизу через пол было слышно, как Тамара Ивановна говорит что-то быстро и громко, как Григорий Павлович отвечает ей коротко, басом. Потом голос Дмитрия:
— Мама, ну успокойся. Ну я же говорил тебе, у неё характер.
Тяжелее всего оказалось это «я же говорил». Значит, он и раньше говорил. Где-то на этой кухне, за пирогами, без неё.
Ксения застегнула сумку. Посмотрела на комнату. Новое окно с белым подоконником, тёплая батарея под ним. Она тогда выбрала батареи с боковым подключением, потому что так было дешевле на восемь тысяч.
Она спустилась и надела куртку. Дмитрий сидел на кухне с матерью. Он поднял глаза, когда она проходила мимо.
— Ты автобус знаешь где? — спросил он.
— Знаю.
До калитки он её не проводил. Не предложил довезти до трассы, хотя ключи от машины лежали на полочке у двери. Ксения сама закрыла за собой калитку.
До остановки у магазина было полтора километра. Рейсовый в город шёл два раза в день, утром и в шесть десять вечера. Был третий час. Ксения села на лавочку под навесом и поставила сумку рядом.
Через полчаса из магазина вышла пожилая женщина с пакетом. Остановилась, присмотрелась.
— Вы Тамарина невестка? Я вас видела, когда у них крышу делали. Валентина Семёновна я, через два дома.
— Здравствуйте.
— Автобуса ждёте? Так он только вечером. Пойдёмте ко мне, чаю попьёте, чего на ветру сидеть.
Ксения хотела отказаться, но было холодно. Она пошла.
У Валентины Семёновны был маленький дом с печкой и кошкой на табуретке. Хозяйка поставила чайник и достала варенье.
— Хорошую вы им крышу сделали, — сказала она. — Тамара всем хвалится. Говорит, Димка у них золотой, всё сам оплатил, и окна, и котёл. Целый миллион, говорит, сын отдал. Вот, мол, какого вырастила.
Ксения поставила чашку на блюдце.
— Сам, значит.
— Ну да. А что, не сам?
— Не важно, — сказала Ксения. — Спасибо за чай.
В автобусе было тепло и почти пусто. Ксения сидела у окна и смотрела, как темнеет над полями. Она думала о том, сколько раз за восемь лет Дмитрий говорил «мы купим», «мы заведём ребёнка», «мы потом поедем на море». Вспоминала, как лежала после операции в больнице, а он приехал один раз, потому что в Луговом сажали картошку. Как на шестидесятилетии её мамы в Костроме за столом стоял пустой стул с табличкой «Дима».
Восемь лет. Ни одного раза, когда он выбрал её.
И даже сегодня, когда выбирать было проще всего, когда надо было просто сказать матери «мама, хватит», он предпочёл, чтобы ему было спокойно на родительском диване.
Автобус пришёл на автовокзал в половине девятого. Ксения доехала до дома на маршрутке, поднялась на третий этаж, открыла дверь. В квартире было темно. На плите стояла та же пустая кастрюля из-под макарон.
Она не плакала, и это её саму удивило. Переоделась, поставила чайник и достала из шкафа папку, в которой хранила документы на ремонт. Договор с кровельщиками. Договор на окна. Договор на монтаж отопления. Акты. Банковские выписки со всеми платежами, распечатанные ещё тогда, на всякий случай. Чеки на радиаторы. Гарантийный талон на котёл, тоже на её имя.
Ночью она не спала. Утром позвонила коллеге Оксане.
— Оксана, у твоей тёти комната ещё сдаётся? Которая на Гагарина?
— Сдаётся вроде. А что случилось?
— Потом расскажу. Можешь узнать, можно ли сегодня въехать?
Комната оказалась в трёхкомнатной квартире в десяти минутах пешком от клиники. Двенадцать метров, старый шкаф, раскладной диван и окно во двор с тополем. Оксанина тётя Нина Аркадьевна жила в другой комнате, третью занимала студентка медколледжа. Пятнадцать тысяч в месяц.
К вечеру воскресенья Ксения перевезла всё на грузовом такси. Ключи от однушки положила на тумбочку в прихожей. Квартира была съёмная и записана на Дмитрия, оплату он вносил со своей карты, а Ксения переводила ему половину. Платить дальше она не собиралась.
Дмитрий позвонил в десятом часу вечера.
— Ксения, ты где? Тут шкафы пустые. Что происходит?
— Я съехала.
— В смысле съехала? Куда?
— Я сняла комнату. Дмитрий, я подаю на развод.
Он помолчал. Потом засмеялся, коротко и нервно.
— Ты серьёзно? Из-за чего? Из-за окон? Ксения, ну мама погорячилась, отец тоже. Ты сама их довела. Ты могла просто помыть эти несчастные окна, и ничего бы не было. А ты устроила скандал. Ты вообще понимаешь, как ты их обидела? Мама весь вечер с давлением лежала.
— Дмитрий. Ты мне сказал ехать одной и подумать над поведением. Я подумала.
— Ксения, это неблагодарно. Они к тебе как к родной…
— Они Валентине Семёновне рассказывают, что крышу оплатил ты.
Он не ответил.
— Ну и что, — сказал он наконец. — Какая разница, кто. Мы же семья.
— Вот именно, — сказала Ксения и положила трубку.
Он звонил ещё неделю. Сначала злился, потом уговаривал. Потом приехал в клинику в обеденный перерыв, с букетом хризантем из киоска у метро.
— Ксения, выйди на минуту.
Она вышла на крыльцо.
— Слушай, — сказал Дмитрий. — Я с мамой поговорил. Она готова тебя простить. Если ты приедешь на юбилей и извинишься при всех. Ну, перед ней и перед отцом. Просто скажешь, что была неправа, устала, нервы. И всё. Они не злопамятные.
Ксения смотрела на хризантемы. Они были жёлтые, с подсохшими краями.
— Дмитрий. Я не приеду.
— Ну и зря. Куда ты денешься? Мама говорит, через месяц сама вернёшься. Тебе тридцать четыре, у тебя ни квартиры, ничего.
— Мама говорит, — повторила Ксения. — Иди, Дмитрий. У меня пациенты.
На развод через ЗАГС Дмитрий идти отказался. Сказал, что ничего подписывать не будет и что она передумает. Ксения подала заявление мировому судье. Детей у них не было, делить, кроме старого Логана, было почти нечего, и спорить о машине она не стала. Через три недели Дмитрию пришла повестка. Он позвонил в тот же вечер.
— Ты что, правда в суд подала?
— Правда.
— Ты с ума сошла. Ну ладно. Посмотрим.
Ещё до первого заседания Ксения пошла на консультацию к юристу, которую посоветовала Оксана. Ирина Олеговна долго листала папку, перечитывала выписки, делала пометки карандашом.
— Документы у вас хорошие, — сказала она. — Платили вы, договоры на вас, всё видно. Но есть сложности, и я вам скажу честно. Во-первых, деньги были накоплены в браке. Значит, это общие деньги супругов, и половина формально была вашего мужа. С его согласия они ушли на дом его родителей. Он, как я понимаю, против этого ничего не имеет.
— Не имеет.
— Во-вторых, взыскать с родителей вы можете попробовать, как неосновательное обогащение. Но они почти наверняка скажут, что это был подарок. А закон не позволяет вернуть деньги, если человек отдавал их добровольно и знал, что никто не обязан их возвращать. Суд будет разбираться, была ли договорённость о возврате или о чём-то взамен. Письменно что-то есть? Расписки? Переписка, где они обещают вернуть?
— Нет. Было «вы в своё вкладываете, дом Димкин будет».
— Это слышали при свидетелях?
— Муж слышал. Он рядом стоял.
— Тогда он ваш главный свидетель. Если он подтвердит, что деньги давались с расчётом на то, что дом перейдёт вашей семье, а не в дар, шансы есть. Без него очень слабо. И даже с ним дело может идти долго. Год, может, больше. Я не хочу вам обещать того, чего не могу гарантировать.
Ксения позвонила Дмитрию вечером того же дня. Говорила спокойно, без упрёков. Объяснила, что ей нужно. Только подтвердить в суде то, что он слышал и что сам ей говорил тогда, на кухне: «дом всё равно нам останется».
— Ты на моих родителей в суд подать хочешь? — спросил он медленно. — На мать с отцом? Ты в своём уме?
— Я хочу вернуть свою половину. Пятьсот тридцать тысяч. Это мои деньги, Дмитрий. Я четыре года их откладывала.
— Это и мои деньги были, — сказал он. — И я их родителям отдал. И ничего обратно не хочу. Я против своих родителей не пойду. Ни в каком суде. Даже не думай.
— Ты же сам говорил, что дом нам останется.
— Ну мало ли что я говорил. Нет больше никакого «нам». Ты сама так решила.
Она положила трубку. Посидела в своей двенадцатиметровой комнате, глядя на тополь за окном. Странно, но ей стало легче. Всё, о чём она боялась думать последние годы, он только что сказал сам, вслух, без её подсказки.
В середине октября ей позвонили с незнакомого номера.
— Ксения Андреевна? Сервисная служба «Теплогазсервис». У вас договор на ежегодное техническое обслуживание газового котла, адрес — Луговое, улица Садовая, двенадцать. Подходит срок. Когда вам удобно, чтобы мастер приехал?
Ксения сначала даже не поняла, о чём речь. Потом вспомнила: при установке котла монтажники предложили сразу оформить договор на обслуживание, и она подписала его, как подписывала всё остальное.
— Я хочу расторгнуть этот договор, — сказала она. — Что для этого нужно?
— Заявление. Можно в офисе, можно на почту. Но тогда владельцам дома нужно будет заключить новый договор на себя.
— Я им передам, — сказала Ксения.
Она отправила заявление в тот же день. Потом подумала и написала короткое сообщение Григорию Павловичу. Свекрови писать не стала.
«Григорий Павлович, договор на обслуживание котла был оформлен на меня. Я его расторгла. Вам нужно заключить свой в «Теплогазсервисе», телефон прилагаю. Гарантийный талон на котёл и инструкции лежат в верхнем ящике комода в прихожей. Ксения».
Через час позвонила Тамара Ивановна. Ксения не ответила. Свекровь позвонила ещё три раза, потом пришло голосовое сообщение на две минуты. Ксения его не открыла. Вечером пришло сообщение от Григория Павловича. Одно слово: «Понял».
Первое заседание у мирового судьи было в начале декабря. Дмитрий пришёл, сел на скамью напротив. Он похудел и как будто постарел. Когда судья спросила, согласен ли он на расторжение брака, он сказал, что не согласен и просит время на примирение. Судья отложила дело на месяц.
Месяц прошёл тихо. На Новый год она поехала к маме в Кострому и первый раз за восемь лет просидела с ней на кухне до трёх ночи, перебирая старые фотографии. Мама ни о чём её не спрашивала. Только перед сном сказала:
— Я ведь его стул тогда, на юбилее, так и не убрала. Весь вечер стоял.
В январе судья спросила Ксению, не изменила ли она решение. Ксения сказала, что нет. Дмитрий на этот раз сидел молча и смотрел в окно. Брак расторгли.
На выходе из здания суда он догнал её на ступеньках.
— Ксения. Последнее. Ты в суд на родителей подаёшь или нет? Мама из-за этого спать не может.
Ксения остановилась. Она думала об этом весь месяц. Без Дмитрия шансов было мало. Она представила себе ещё год, а то и два, заседаний. Тамару Ивановну в коридоре суда. Григория Павловича, рассказывающего судье, что невестка сама навязалась с ремонтом. Дмитрия, который будет сидеть рядом с ними. И то, как каждое утро она будет просыпаться и думать о Луговом.
— Нет, — сказала она. — Не подаю. Можешь им передать. Пусть спят спокойно.
— Ну вот, — сказал Дмитрий. Лицо у него стало облегчённым и почти довольным. — Вот это правильно. Я знал, что ты нормальная.
Он решил, что она уступила, как уступала всегда.
— Пока, Дмитрий, — сказала она и пошла к остановке.
Больше они не разговаривали.
Папку она не выбросила. Положила на верхнюю полку шкафа, под коробку с зимними шапками.
Весь год она работала так же много, только теперь знала, на что. Комната на Гагарина стоила пятнадцать тысяч, никто не просил переводов на подарки и бензин до Лугового, и деньги впервые оставались. Нина Аркадьевна оказалась тихой и по вечерам звала Ксению на оладьи. К следующей осени на счёте было шестьсот восемьдесят тысяч. Ипотечный менеджер в банке сказал, что с её зарплатой и таким взносом она вполне может рассчитывать на однушку в новом доме. Ксения записалась на просмотр.
В конце октября, в субботу, она проснулась в половине десятого. Без будильника. Полежала, глядя, как ветка тополя качается за окном. Смен в эти выходные она не брала. Ехать никуда не было нужно. Никто не стучал в дверь.
Она сварила кофе, позавтракала не торопясь и пошла в торговый центр.
Сапоги стояли на той же полке у кассы. Модель за год немного поменялась: каблук стал чуть выше, голенище чуть уже. Теперь они стоили тринадцать четыреста.
— Мерить будете? — спросила продавщица. Это была уже другая девушка.
— Буду. Тридцать седьмой.
Сапоги сели хорошо. Ксения прошлась в них до зеркала и обратно. Посмотрела на свои старые, с подошвой, замазанной чёрным маркером, которые стояли рядом с примерочной банкеткой.
— Скидки на эту модель, наверное, к январю будут, — сказала продавщица. — Если хотите, могу записать ваш телефон, позвоню.
— Не надо, — сказала Ксения. — Я в них пойду. А старые, если можно, выбросьте.
Она вышла из торгового центра в новых сапогах. Было сухо и солнечно. До вечера оставался целый день, и он был её.
— Моя квартира, завещанная мне, — это не общежитие для родни мужа, которую я вижу впервые, — крикнула Анна.