Голубцы Лидия Павловна разворачивала вилкой. Аккуратно, слой за слоем, как будто искала внутри что-то запрещённое. Отделила капустный лист, посмотрела на фарш, понюхала.
— Рис недоваренный, — сказала она. — И мясо жёсткое. Ты какое брала, Полина? Наверное, самое дешёвое. Никита, ты это ешь?
Никита ел. Он сидел напротив матери и молча жевал, глядя в тарелку.
— Ну, в столовой работаешь, — продолжала свекровь, отодвигая тарелку. — Вот и готовишь как в столовой. На поток. Без души. Я своему мужу каждый день свежее делала, и никогда никто не жаловался. А тут голубцы, как резиновые. Ладно, я чай попью. Торт хоть магазинный?
Полина встала и пошла ставить чайник. Голубцы она крутила вчера до полуночи. Капусту бланшировала, фарш перемешивала руками, как учила бабушка. Тушила в томате с морковкой и сметаной. Никита в детстве их любил, это она знала от самой Лидии Павловны.
Когда свекровь уехала, Полина перемыла посуду. Десять тарелок, кастрюлю, сковородку, салатники, чашки. Никита лежал на диване с телефоном.
— Ну зачем ты при маме такое лицо сделала? — спросил он, когда она вошла в комнату. — Весь вечер испортила. Мама расстроилась, я видел. Могла бы и потерпеть.
Полина ничего не ответила. Она вернулась на кухню, села на табуретку у окна и заплакала. Тихо, чтобы не было слышно. Просидела так почти до утра. Никита ни разу не вышел.
Это было в марте.
Квартиру Полина купила за четыре года до знакомства с Никитой. Однокомнатную, на седьмом этаже панельного дома, с кухней, которая выходила окном на парк. Ипотеку взяла на десять лет и выплатила за шесть, работая технологом в столовой при машиностроительном заводе и подрабатывая по выходным на банкетах. Каждый угол в этой квартире она обставляла сама. Сама выбирала обои, сама собирала шкаф, сама вешала полки. Кухню заказала по своим размерам, светлую, с длинной рабочей поверхностью, чтобы было где раскатывать тесто.
С Никитой она познакомилась на свадьбе общей подруги. Он был весёлый, смешно танцевал и весь вечер приносил ей с фуршетного стола канапе с сёмгой, потому что она сказала, что любит рыбу. Он работал менеджером в салоне связи. Жил с мамой в двухкомнатной квартире на другом конце города.
После свадьбы Никита переехал к ней. Прописку оставил у матери, сказал, что так проще с документами. Первые полгода всё было хорошо. Они вместе готовили по выходным, смотрели фильмы, гуляли в парке под окнами. Никита говорил, что у неё самая уютная квартира на свете.
Потом стала приходить Лидия Павловна.
Сначала раз в месяц. Потом раз в две недели. Потом почти каждую пятницу. Она никогда не звонила заранее. Никита сообщал жене ближе к вечеру: «Мама сегодня заедет». Или вообще ничего не сообщал, и Полина, вернувшись с работы, обнаруживала свекровь сидящей на её кухне с чашкой чая.
— Никита, а ключи у мамы откуда? — спросила Полина однажды.
— Я ей сделал. Ну а что? Вдруг что-то случится. Мама же.
Никита радовался каждому визиту. Он любил, когда мама приходила. Он целовал её в щёку, помогал снять пальто, усаживал за стол. Полина надевала фартук и шла к плите.
Каждый приход свекрови превращался в маленький банкет. Полина знала, что Лидия Павловна не станет есть просто суп или просто котлеты. Нужно было первое, второе, салат, закуска, что-нибудь к чаю. Полина приходила с работы в шесть, после того как весь день стояла в заводской столовой у котлов на восемьсот человек. Снимала рабочую обувь, надевала домашнюю и снова вставала к плите. Никита в это время ехал за мамой или сидел с ней в комнате.
Потом ужин. Потом Лидия Павловна оценивала каждое блюдо. Борщ был пересолен. Котлеты сухие. Пирог не поднялся. Селёдка под шубой «не как у меня».
На день рождения свекровь подарила Полине фартук. Белый, с оборками, с вышитой красными нитками надписью на груди: «Хорошая невестка». Никита тогда очень смеялся.
— Ну классно же, мама. В точку.
Полина повесила фартук на крючок у плиты. Иногда она смотрела на него и думала, что «хорошая невестка» звучит так же, как «хорошая собака».
Она старалась терпеть. Никита был добрым человеком, она это знала. Он просто не видел. Он вырос с мамой, без отца, мама всегда была для него главной. Полине казалось, что если она будет достаточно терпеливой, то однажды он заметит. Однажды скажет: «Мама, хватит». Однажды возьмёт тарелку и сам помоет её.
Но шло время, и ничего не менялось. Только квартира, её квартира, которую она так любила, понемногу становилась для неё чужой. По пятницам она возвращалась домой с тяжёлым чувством. Как будто шла не домой, а на вторую смену.
В июле Полина пришла с работы и не узнала свою кухню. Банки с крупами стояли на другой полке. Специи, которые она годами расставляла по алфавиту в деревянной подставке, были ссыпаны в один пакет. Ножи переложены в ящик, а на их месте на магнитной планке висели прихватки. Под мойкой не было бабушкиной чугунной сковородки. Тяжёлой, чёрной, гладкой изнутри, на которой бабушка пекла блины, а потом Полина.
— Никита, а где сковородка?
— А, это мама приходила днём, — сказал Никита из комнаты. — Порядок навела. Сказала, у тебя тут всё неудобно. Сковородку она выкинула, сказала, старьё, от неё вся плита в саже. Я ей говорил, что ты расстроишься, но она уже вынесла.
Полина спустилась к мусорным бакам. Бак уже увезли. Она постояла у пустой площадки, потом поднялась обратно и полночи перекладывала свою кухню так, как было. Специи по алфавиту. Ножи на планку.
— Ну чего ты, — сказал Никита, заглянув на кухню. — Мама же помочь хотела.
Полина тогда промолчала и в этот раз. Но, раскладывая по местам баночки с паприкой и тмином, впервые поймала себя на мысли, что ей страшно оставлять ключи от своей квартиры в чужих руках.
В ту пятницу, в конце октября, Никита написал ей в обед: «Мама вечером приедет. Сделай что-нибудь вкусное. Она про твои пирожки с капустой спрашивала».
Полина прочитала сообщение в раздевалке, сидя на скамейке. У неё ныли ноги. Утром на заводе сломалась одна из плит, и полдня она металась между цехом и кладовой, перекраивая меню на ходу.
Она написала: «Никита, я не могу сегодня. Я очень устала. Давай в другой раз».
Он ответил через минуту: «Ну ты чего. Мама уже собралась. Не капризничай».
Вечером, когда она пришла, Никита уже был дома. Переодевался в чистую рубашку.
— Ты продукты купила? Я в семь за мамой поеду.
— Никита, — сказала Полина. Она поставила сумку на пол и не стала разуваться. — Я тебе написала. Я сегодня не буду готовить. Ни пирожки, ни что-нибудь ещё. Я двенадцать часов на ногах. Я хочу просто полежать.
— Ну Поля. Ну мама же.
— Я понимаю, что мама. Но я больше не буду обслуживать твою маму каждую пятницу. Готовить, накрывать, мыть посуду и выслушивать, что у меня всё невкусно. Я больше этого делать не буду. Если она хочет приехать, пусть приезжает. Можете заказать пиццу. Можешь сам что-нибудь приготовить. Но я к плите сегодня не встану.
Никита посмотрел на неё с лёгким раздражением, как смотрят на ребёнка, который не хочет надевать шапку.
— Поля, хватит. Это просто капризы. Устала она. Все устают. Мама полчаса посидит, поест и уедет. Чего тебе стоит?
— Мне стоит очень многого. Я тебя предупредила.
Никита пожал плечами, надел куртку и вышел. Хлопнула дверь.
Полина постояла в прихожей. Внутри всё дрожало. Она представила, как сейчас пойдёт на кухню, достанет муку, капусту, начнёт месить тесто. Как всегда. Так было бы проще.
Она сняла обувь. Переоделась в домашние штаны и старую мягкую толстовку. Достала с верхней полки книгу, которую начала читать ещё до свадьбы, почти два года назад. Роман в зелёной обложке, толстый, про семью в старом доме у моря. Закладкой служил билет в кино, на их с Никитой первое свидание. Сто двенадцатая страница.
Полина села в кресло у окна, включила торшер и открыла книгу.
Через сорок минут в замке повернулся ключ. Послышались голоса в прихожей.
— Ну вот, проходи, мама. Раздевайся.
Лидия Павловна вошла в комнату в своём сером пальто, оглядела всё быстрым взглядом. Увидела Полину в кресле.
— Добрый вечер, — сказала свекровь. — А что у вас ничем вкусным не пахнет? Полина, что на ужин? Я с обеда не ела, специально, думала, у вас поужинаю. И чай поставь, я замёрзла вся, пока ехали.
— Добрый вечер, Лидия Павловна, — сказала Полина, не поднимая глаз от книги.
И осталась сидеть.
Свекровь постояла. Подождала. Посмотрела на сына.
— Никита. Это что такое?
— Поля, — сказал Никита. Голос у него стал напряжённым. — Ну ты чего? Мама пришла. Вставай.
Полина перелистнула страницу.
— Ты меня слышишь? — Никита подошёл ближе. — Прекрати этот спектакль. Это некрасиво. Мама с дороги, голодная. Ты что, обиделась на что-то? Ну давай потом поговорим. Сейчас иди на кухню.
Полина продолжала читать. Она уже не понимала ни одного слова на странице, буквы прыгали перед глазами. Но она смотрела в книгу и не поднимала головы.
— Нет, ну это вообще, — сказала Лидия Павловна. Она так и стояла посреди комнаты в пальто. — Я к сыну приехала, а меня тут даже чаем не напоят. Никита, ты видишь, как она ко мне относится? Я тебе говорила. Я тебе с самого начала говорила.
Никита сделал ещё шаг. Встал над креслом, прямо над Полиной. Лицо у него было красное.
— Мама голодная, быстро иди готовь! — рявкнул он.
Полина закрыла книгу. Заложила палец на нужной странице. Подняла глаза на мужа.
— А ты у неё для красоты вырос? — сказала она спокойно. — Фартук надел и пошёл к плите! Он вон на крючке висит. Тебе мама его подарила, считай.
Никита замер.
Он стоял над ней с открытым ртом. Кажется, впервые в жизни ему не нашлось что сказать. Он посмотрел на мать, потом снова на жену. Потом зачем-то на кухню, где на крючке у плиты висел белый фартук с оборками и вышитой надписью «Хорошая невестка».
Первой опомнилась Лидия Павловна.
— Да как ты смеешь? — Она шагнула вперёд. — Ты как с мужем разговариваешь? Ты как со мной разговариваешь? Извинись немедленно. Перед ним и передо мной. Немедленно, слышишь?
— Нет, — сказала Полина.
— Что «нет»?
— Не буду извиняться. Мне не за что.
— Ты мать мою оскорбила! — Никита наконец пришёл в себя. — Ты понимаешь? Ты вообще никакого уважения к ней не имеешь. Она старше тебя. Она мне мать.
— Да что с неё взять, — сказала Лидия Павловна, поджимая губы. — Сразу видно, воспитания никакого. Мать у неё одна её растила, в деревне, чему она могла научить? Ни готовить, ни мужа уважать. Я Никите говорила, не женись на ней. Говорила.
Полина посмотрела на свекровь. Потом на мужа, который стоял рядом с матерью и молчал. Он не сказал «мама, перестань». Не сказал «не трогай её мать». Он стоял и ждал, когда жена извинится.
И она вспомнила всё. Ночь на кухне в марте, когда она проплакала до утра, а он так и не вышел. Голубцы, развёрнутые вилкой. Пироги, которые «не поднялись». Борщ, который «пересолен». Фартук. Сковородку. Пятницы, пятницы, пятницы. Почти два года пятниц, когда она возвращалась с одной кухни на другую. Почти два года, когда она молчала, чтобы не испортить вечер. Её вечер никого не интересовал.
Полина положила книгу на подоконник. Встала.
— Никита, — сказала она. — Ты помнишь, чья это квартира?
— Опять началось, — сказал Никита. — Наша. Мы женаты. После свадьбы всё общее. Ты что, не знаешь?
— Не всё.
Полина подошла к шкафу. Открыла нижний ящик, где хранились документы. Достала синюю папку. Вынула выписку из ЕГРН, договор купли-продажи, справку банка о полном погашении ипотеки. Положила на стол перед мужем.
— Квартира куплена за четыре года до того, как мы познакомились. Ипотеку я закрыла сама, ещё до свадьбы. Ни одного твоего рубля в ней нет. Ты здесь даже не прописан, Никита. Ты прописан у мамы. Это моя квартира. Только моя.
Никита смотрел на бумаги. Лидия Павловна тоже. В комнате было тихо.
— Ах вот, значит, как, — сказала наконец свекровь. Голос у неё стал тонким и злым. — Квартирой своей теперь попрекать будешь. Никита, ты слышишь? Она тебя квартирой попрекает. Пойдём отсюда. Не будем мы тут сидеть. Если ты сейчас со мной не уйдёшь, я тебе этого не прощу. Слышишь? Никогда не прощу. И ей тоже.
— Хорошая идея, Лидия Павловна, — сказала Полина. — Уходите. Оба. Прямо сейчас.
Никита посмотрел на неё. И вдруг рассмеялся.
— Ты серьёзно? Поля, ну хватит. Ну перегнула, бывает. Мама сейчас уйдёт, мы с тобой поговорим. Не надо этих театров.
— Это не театр.
Полина вышла в прихожую. Открыла шкаф-купе. Достала с верхней полки большой синий чемодан на колёсиках, тот самый, с которым Никита когда-то переезжал к ней. Положила его на пол в прихожей и открыла.
Потом пошла в комнату. Сняла с плечиков его рубашки. Свитера. Джинсы. Сложила аккуратно, как всегда складывала, рукав к рукаву.
Никита ходил за ней следом.
— Поля, ты что делаешь? Положи на место. Ты с ума сошла? При маме? Ты понимаешь, какая ты эгоистка? Ты только о себе думаешь. Вечно только о себе.
Полина достала из комода его бельё и носки. Из ванной принесла бритву, зубную щётку, его шампунь. Положила всё в чемодан.
— Поля, остановись. Я тебе говорю. Ты пожалеешь. Ты одна останешься со своей квартирой, никому не нужная. Слышишь меня?
Лидия Павловна стояла у двери в пальто и смотрела, как невестка складывает вещи её сына. Губы у неё были поджаты.
Полина пошла на кухню. Сняла с крючка белый фартук с оборками. Посмотрела на вышитую надпись. Потом аккуратно сложила его вчетверо и положила в чемодан, сверху, на рубашки.
— Вот, — сказала она. — Тебе пригодится.
Застегнула молнию. Выкатила чемодан за порог, на лестничную площадку. Поставила у лифта.
— Ключи, пожалуйста, — сказала она. — Твои и мамины.
Никита стоял в дверях. Он смотрел на неё долго, будто впервые видел. Потом достал из кармана связку, снял с неё ключ и положил на тумбочку. Лидия Павловна, не глядя на невестку, вытащила свой ключ из сумки и бросила рядом.
— Пойдём, сынок, — сказала она громко. — Пойдём. Нечего тут делать. Она ещё приползёт. Вот увидишь. Совсем стыда нет. Выставить мужа на ночь глядя. Я всегда знала…
Голос её затих на лестнице. Хлопнула дверь лифта. Внизу, через минуту, хлопнула дверь подъезда.
Полина закрыла дверь. Повернула ключ. Потом второй, нижний замок, которым они никогда не пользовались.
Она постояла в прихожей, прислонившись спиной к двери. В квартире было тихо. Тикали часы на кухне. За окном горел фонарь над парком.
Впервые после свадьбы Полина осталась дома одна.
Она прошла на кухню. Крючок у плиты был пустой. Она поставила чайник. Достала из холодильника кусок сыра и половину батона. Сделала себе бутерброд и съела его стоя, у окна, глядя на тёмный парк. Потом вернулась в комнату, села в кресло, включила торшер и снова открыла книгу.
Сто двенадцатая страница. Она прочитала её. Потом сто тринадцатую. Потом поняла, что читает уже час, и за окном совсем ночь.
Никита позвонил утром, в начале девятого. Голос был хриплый, невыспавшийся.
— Поля. Ну всё, хватит уже. Я у мамы ночевал на диване. Спина болит. Можно я вернусь? Я ключи вечером заберу. Ну погорячились оба. Мама, конечно, тоже резко сказала. Но ты тоже хороша, с этим фартуком.
— Нет, Никита.
— Что нет?
— Нет. Возвращаться не надо. Я подам на развод. Если согласишься, разведёмся через ЗАГС. Если нет — через суд. Квартира моя, делить нам нечего. Остальные вещи, которые остались, я соберу в коробки. Скажи, когда будешь, я оставлю их у консьержки.
Никита долго молчал.
— Ты из-за какого-то ужина семью рушишь, — сказал он наконец.
— Не из-за ужина, Никита. Из-за двух лет ужинов.
Она положила трубку.
Потом сварила себе кофе в турке и сделала сырники. Просто потому, что ей хотелось сырников. С изюмом, как в детстве. Съела их у окна со сметаной и малиновым вареньем. Посуду помыла сразу, на это ушло две минуты.
Днём она вызвала мастера поменять личинку замка. Мастер, пожилой мужчина в очках, управился за двадцать минут и выдал ей три новых ключа на кольце. Два Полина убрала в ящик стола. Один повесила на свою связку.
На обратном пути она зашла на рынок у станции, в хозяйственный ряд. Долго ходила между прилавками и наконец нашла то, что искала. Чугунную сковородку, тяжёлую, чёрную, с короткой ручкой. Продавец, усатый дядька, сказал, что такие сейчас не делают, это ещё старые запасы. Полина заплатила, не торгуясь. Дома она прокалила сковородку с солью, как учила бабушка, смазала маслом и убрала под мойку, на прежнее место.
В воскресенье днём Полина дочитала книгу. Последнюю страницу она перечитала дважды, потому что не хотелось, чтобы роман кончался. Потом закрыла книгу и посмотрела на закладку. Билет в кино, на последний сеанс, ряд девятый, места пятнадцать и шестнадцать. Бумага пожелтела, цифры почти стёрлись.
Она подержала билет в руке. Потом встала, отнесла его на кухню и выбросила в ведро. Книгу поставила на полку, на её прежнее место.
А на свободный крючок у плиты повесила свою старую кухонную рукавицу, синюю, в белый горошек, которую когда-то купила вместе с этой кухней.
Ты лучшая мама