— Вы мне скажите, Галина Петровна, а швабра у вас где?
— Какая швабра, Мариночка? Ты ещё со сна ничего не соображаешь.
— Вы вчера по телефону сказали, что приедете помочь с уборкой и принесёте ведро со шваброй. Я вижу сервант. Я вижу трельяж. Вон то, в одеяле, по-моему, софа.
— Ну и что, что софа? Не на полу же мне сидеть.
Марина стояла на пороге в старом халате, который давно собиралась выбросить, и держалась за дверную ручку так, будто дверь могла уплыть. Было без десяти семь. Суббота. Единственная суббота за три недели, когда ей не надо было никуда ехать и ничего сдавать. Она легла вчера в одиннадцать, с твёрдым намерением выспаться по-человечески, а проснулась от грохота, словно на лестнице кто-то катал железную бочку.
На площадке третьего этажа в тесноте стояли двое грузчиков, оба в одинаковых синих жилетах и с одинаково спокойными лицами. Пожилой, с седыми усами, придерживал плечом сервант, высокий и тёмный, с гранёными стёклами, за которыми дремал хрустальный набор с отбитой ручкой на сахарнице. Тот, что помоложе, сидел на корточках возле коробок и считал их шёпотом, шевеля губами. Коробок было штук пятнадцать. На одной маркером крупно вывели слово «Кастрюли», на другой «Ёлочные игрушки». Это в октябре.
А посреди всего этого богатства, в песочном плаще и с красиво уложенной причёской, стояла Галина Петровна и держала в руках пакет с тремя лимонами. Свекрови было шестьдесят два года, но выглядела она всегда так, словно собралась на приём к важному человеку. Даже в семь утра. Даже при серванте.
— Лимоны зачем? — спросила Марина, потому что надо было с чего-то начинать.
— Для чая. У вас ведь в доме никогда нет лимона. Артёмушка с детства любит с лимоном, а ты, Марина, уж прости, хозяйка занятая, тебе не до таких мелочей.
— Галина Петровна, давайте по порядку. Вы приехали убраться.
— Именно так.
— Я сейчас повторю, а вы поправьте, если я ошибаюсь. Вы приехали убраться, и для этого привезли сервант, трельяж, софу и пятнадцать коробок.
— Ну не пятнадцать, а четырнадцать, — вмешался молодой грузчик, не поднимая головы. — Пятнадцатая просто в двух частях.
— Спасибо, — сказала Марина, не глядя на него. — Очень помогли.
— Вы не стойте в дверях, девушка, — добродушно заметил усатый. — Нам бы пройти. Тяжело же держать.
— А вы и не держите. Опустите на пол и подождите.
Свекровь шагнула вперёд, и в этом шаге было столько уверенности, что Марина невольно отступила на полшага. Тут же поймала себя на этом и вернулась обратно, встала в проёме плечом к косяку.
— Мариночка, ты не горячись. Я тебе сейчас всё объясню, и ты поймёшь. Мы же родные люди. У семьи принято помогать друг другу, и никто никого не гонит. Просто я решила пожить у вас какое-то время, пока у меня дома разберутся.
— Разберутся с чем?
— Ну, с ремонтом.
— Вы мне про ремонт ничего не говорили.
— А зачем тебя по пустякам тревожить? У тебя работа. Ты у нас вон какая занятая, вечно в своей комнате сидишь, стучишь по клавишам.
— Это не комната, — тихо сказала Марина. — Это мой кабинет.
— Ну, называй как хочешь. Комната как комната. Там как раз сервант встанет, если стол немного подвинуть. А трельяж мы поставим у окна, там свет хороший.
Вот тут Марина и проснулась по-настоящему. До этого момента она ещё надеялась, что всё это недоразумение, что где-то в глубине коробок у свекрови спрятана та самая швабра. Но слова «стол подвинуть» всё расставили по местам.
Дело было не в столе. Дело было в том, что за этим столом Марина вот уже второй год зарабатывала деньги. Не какие-то карманные, а настоящие, на которые они с мужем платили за квартиру, за продукты, за поездку к морю в прошлом июне. Она проверяла сметы для строительной фирмы, сидела над цифрами по десять часов, и стоило ей отвлечься, как в таблице заводилась ошибка на сорок тысяч. Для этого нужна была тишина и закрытая дверь. Эту дверь она сама красила в светлый цвет, а стол выбирала три месяца, потому что спина после первой сидячей зимы отзывалась на каждую неудобную табуретку.
— Галина Петровна, — сказала она ровно, хотя голос слегка подрагивал. — Вы собираетесь занять мой кабинет?
— Не занять, а временно использовать. Ты всё слишком остро воспринимаешь. Это нормально для твоего возраста.
— А какой у меня возраст?
— Ну, тридцать пять. Женщина нервная, всё понятно.
Усатый грузчик отвернулся к стене и сделал вид, что очень заинтересовался штукатуркой. Молодой издал звук, похожий на сдавленный кашель.
На лестничной площадке хлопнула дверь. Из соседней квартиры вышла Зинаида Фёдоровна, бодрая женщина в тёплом спортивном костюме, с мусорным пакетом в руке. Она работала на рынке продавцом овощей, вставала в пять и ложилась в девять, а потому шум в семь утра считала личным оскорблением.
— Это что тут у вас за переезд? — спросила она, окидывая взглядом сервант. — Продаёте, что ли?
— Привезли, — коротко сказала Марина.
— Куда привезли? К вам?
— Пока что никуда.
— А, — протянула Зинаида Фёдоровна и, забыв про мусор, прислонилась к перилам. — Ну тогда я постою, раз такое дело.
Галина Петровна покраснела пятнами, и это было признаком того, что разговор свернул не туда.
— Зинаида Фёдоровна, идите, пожалуйста, по своим делам. У нас тут семейный вопрос.
— Так я ж и стою возле семейного вопроса, — рассудительно ответила соседка. — У меня на площадке тоже коврик лежит. Имею право.
Марина с трудом удержала улыбку. Но смеяться было рано.
— Галина Петровна, давайте так. Я сейчас позвоню Артёму. Он где-то ушёл за завтраком, а вы пока никуда ничего не заносите.
— Артём всё знает, — сказала свекровь, и в её голосе мелькнуло что-то, чего Марина сначала не поняла.
— Что значит знает?
— Ну, не всё. Но в общих чертах.
— В каких общих чертах?
Галина Петровна вдруг заинтересовалась пуговицей на плаще.
— Я ему на прошлой неделе сказала, что хочу быть поближе к семье. Он промолчал.
— Промолчал, — повторила Марина. — Понятно.
Она вернулась в прихожую, взяла с тумбочки телефон и набрала мужа. Он ответил не сразу. В трубке шумела улица и что-то шипело, будто жарили на большой сковороде.
— Алло, Мариш, я уже иду, взял твои любимые чебуреки и себе кофе. Ты что-то хотела?
— Артём, а ты ничего не хочешь мне рассказать?
— Про что?
— Про то, что твоя мама стоит у нас на площадке с сервантом.
Тишина продлилась секунды три. За это время Марина успела услышать, как у мужа в трубке кто-то громко назвал номер заказа.
— Я сейчас буду, — сказал Артём совсем другим голосом. — Ты только ничего не решай до меня.
— Поздно, Артём. Я уже почти всё решила.
Она положила трубку и вернулась к двери.
Если бы кто-нибудь спросил Марину в этот момент, откуда в ней столько твёрдости, она бы, наверное, пожала плечами. Просто за последние два года она слишком хорошо усвоила одну простую вещь. Если в этой семье что-то не отстоять сразу, то потом это будет уже не твоё. Так было с отпуском, который Галина Петровна однажды «передвинула» на другую неделю, потому что ей нужно было на дачу. Так было с воскресными обедами, которые давно перестали быть добровольными. Так было с ключами, дубликат которых свекровь сделала сама, «на всякий случай», и пользовалась ими «только когда никого нет дома», то есть регулярно. Марина тогда промолчала. И потом ещё раз промолчала. А потом поняла, что молчание в этой семье принимают за согласие и вписывают в какую-то невидимую тетрадь.
Теперь тетрадь грозила превратиться в сервант.
— Галина Петровна, а можно я спрошу про вашу квартиру?
— Что про неё спрашивать? Квартира как квартира, трёхкомнатная, на Заводской, ты сама там была.
— Была. Там четыре года тому был ремонт. Какой ещё нужен ремонт?
— Ну, мало ли.
— А где Ольга?
Вот это попало. Свекровь вдруг расправила плечи, как человек, которому наступили на любимую мозоль.
— Оля там. С Виталиком.
— С каким Виталиком?
— С её мужчиной. Хороший человек, работящий. Два года встречались, теперь вместе решили жить. Ну, не на улице же им снимать, когда у матери три комнаты.
— То есть вы отдали им свою квартиру.
— Не отдала. Уступила. На время.
— А сами к нам.
— А к кому мне ещё? Я мать. У меня сын. Мне что, в гостиницу?
Марина посмотрела на грузчиков, потом на Зинаиду Фёдоровну, которая слушала с выражением лица зрителя на хорошем сериале, потом на сервант с хрустальной «берёзкой» и вдруг ясно увидела всю картину целиком. Не вчерашний звонок про швабру, а то, как это выстраивалось давно и тихо. Сначала на семейном обеде Галина Петровна вздыхала, что одной в большой квартире тоскливо. Потом говорила, что Оле трудно с жильём. Потом, будто между делом, спросила, правда ли, что в кабинете у Марины окна на солнечную сторону. И Артём тогда сказал: «Ага, там у нас светло». И Марина, простая душа, даже не насторожилась.
Надо же. Она ведь всегда считала себя человеком с хорошим слухом.
— Хорошо, — сказала Марина. — Мебель на площадке стоять не будет. Или грузите обратно, или я вызываю участкового, и пусть он разбирается, на каком основании в квартиру заносят вещи без разрешения хозяев.
— Каких хозяев? — вскинулась свекровь. — Квартира Артёма!
— Квартира, Галина Петровна, оформлена на нас обоих. Мы покупали её в ипотеку, и платим мы тоже вдвоём. И сорок процентов взноса внесла я, из денег, которые мне оставила бабушка. Так что про хозяев мы с вами ещё поговорим, но не на площадке.
— Ах вот как ты запела, — прошипела Галина Петровна. — Сорок процентов она посчитала. Посчитать-то всё можно, а вот совесть посчитать нельзя.
— Давайте и совесть посчитаем, раз уж мы зашли так далеко.
Усатый грузчик тихо кашлянул.
— Дамы, вы нас извините, но у нас оплата почасовая. Если вы тут надолго, то счётчик тикает.
— А вам кто платит? — спросила Марина.
— Заказчица, — он кивнул на свекровь. — Но если что, мы люди нейтральные.
— Нейтральные, — повторила Зинаида Фёдоровна одобрительно. — Правильные мужики.
— А трельяж у вас какой? — вдруг оживилась соседка. — С тремя створками или поменьше?
— С тремя, — подтвердил молодой грузчик. — И с зеркалом, которое уже один раз склеивали.
— У моей тёти такой был. Сорок лет в нём красиво стояли чужие фотографии, а на себя посмотреть было некогда.
— Зинаида Фёдоровна, — процедила свекровь.
— Я молчу, молчу. Я просто делюсь опытом.
Лифт в доме не работал уже вторую неделю, и поэтому шаги Артёма на лестнице было слышно издалека. Он поднимался быстро, но не бежал. Бегать он не любил с юности. Это был крупный, мягкий в движениях человек сорока лет, с добрым открытым лицом, которое от тревоги делалось похожим на лицо ребёнка, потерявшего в магазине маму. В одной руке он держал бумажный пакет, от которого шёл пар, в другой стаканчик с кофе.
Он остановился на последнем пролёте и некоторое время просто смотрел на сервант.
— Мам, — сказал он наконец.
— Артёмушка, сынок, — немедленно оживилась Галина Петровна. — Вот и ты. А то Марина меня совсем не слушает. Накинулась с утра, как будто я не мать, а чужая.
— Мам, ты зачем привезла мебель?
— Я же говорила тебе на прошлой неделе.
— Ты говорила, что хочешь чаще бывать у нас. Про мебель ты не говорила.
— Так а как я буду чаще бывать, если я приеду без вещей?
Артём перевёл взгляд на Марину. Марина смотрела на него, не моргая.
— Мариш, давай зайдём в квартиру и всё спокойно обсудим, — сказал он тем самым голосом, который она слышала у него, когда в гостях кто-то начинал спорить о политике и надо было срочно перевести разговор на рыбалку.
— Давай, — согласилась она. — Только грузчики пусть пока подождут.
Они зашли в прихожую. Марина закрыла дверь, но замок щёлкнул не до конца, и через щель продолжало доноситься разной громкости сопение.
Артём поставил пакет на тумбочку и неловко потёр шею.
— Ну слушай, — начал он. — Это же мама. Она временно. Пока Оля устроится, пока то да сё.
— Артём, ты знал?
— Что именно?
— Что она собирается жить у нас. Что она отдала квартиру Оле. Что она хочет занять мой кабинет.
— Про кабинет я не знал, честное слово.
— А про остальное?
Он замялся. Это было красноречивее любого ответа. Марина привыкла по таким паузам определять, сколько именно мужу известно. Сейчас пауза была длинной.
— Мама позвонила в среду, — наконец признался он. — Сказала, что Оля нашла человека, что им надо где-то жить, и что она хочет нам помочь, тоже помочь, переехав. Я сказал, что надо с тобой поговорить. Она сказала, что сама поговорит.
— И ты согласился.
— Я не соглашался. Я сказал «ну, посмотрим».
— А она услышала «да».
— Ну, она всегда так слышит.
— Артём, — Марина старалась говорить негромко, чтобы не было слышно за дверью. — Ты взрослый человек. Тебе сорок лет. Ты знаешь свою мать лучше, чем кто-либо. Когда ты говоришь «посмотрим», она слышит «да». Это не её беда, это твоя. Ты это знал, и всё равно промолчал, потому что так проще.
— Мне не проще.
— Тебе проще. Тебе всегда проще, когда решаю я.
— А что я должен был сделать? Сказать матери «нет»?
— Да.
— Мариш, это же мама.
— А я кто?
Вопрос повис в воздухе над пакетом с чебуреками. Артём молчал и смотрел на свои ботинки. Из-за двери раздался голос Галины Петровны, громкий, поставленный, рассчитанный на всю лестничную клетку.
— Мальчик мой, ты там не давай себя в обиду! Я ничего плохого не сделала!
Марина прикрыла глаза. Секунды три она стояла так и слушала, как внутри неё что-то медленно, без всякого скандала, встаёт на своё место.
— Слушай меня внимательно, — сказала она, открыв глаза. — Я скажу один раз. Я не злюсь. Я просто всё поняла. Либо мебель сейчас уезжает обратно к ней домой, либо ты берёшь свою маму, её сервант, её трельяж, её четырнадцать коробок и пятнадцатую в двух частях и едешь жить с ними. Вместе. Куда хочешь. Я тебя не держу.
— Ты что, серьёзно?
— Более чем.
— Из-за мебели?
— Не из-за мебели. Из-за того, что меня никто не спросил. Тебя спросили, а меня нет. Я здесь живу, Артём. Я здесь работаю. Если мой кабинет можно отдать, не спросив меня, значит, и мою спальню можно отдать, и мою кухню, и меня саму.
— Ну ты прям накрутила.
— Я не накрутила. Я посчитала.
Он вздохнул. Подошёл к окну в прихожей, посмотрел на двор, где дворник в оранжевом жилете сгребал мокрые листья в кучу, и негромко сказал:
— И как мне теперь их увозить? Они же оплачены на два часа в одну сторону. Обратно придётся платить заново.
— Вот именно, — кивнула Марина. — Обратно ты и заплатишь.
— Я?
— Ты. Из своей заначки.
Артём повернулся к ней, и у него сделалось такое лицо, будто она предложила ему отдать почку.
— Какой заначки?
— Той самой, что лежит у тебя в коробке из-под зимних ботинок, на антресолях. Двадцать три тысячи на автомагнитолу.
— Откуда ты знаешь?
— Артём, я нашла её ещё в мае, когда искала зимние шапки. Я просто ничего не сказала, потому что это твои деньги, на твою радость. Но сейчас у нас, как видишь, обстоятельства.
— Мариш, это же магнитола. Я полгода копил. Там и сигнал лучше, и экран, и…
— Знаю. Я видела выписку из магазина, которую ты спрятал под ботинок. Но давай честно. Эта поездка стоит денег. Кто устроил поездку, тот и платит. Мебель привезли ради твоей мамы. Твоя мама твоя, а значит, тоже в некотором роде и твоя ответственность. А я хочу, чтобы справедливость в этом доме была не на словах.
— То есть ты хочешь, чтобы я заплатил за то, что мама сделала?
— Я хочу, чтобы ты заплатил за то, что ты не сделал. Не остановил. Не сказал. Не позвонил мне в среду. Твоё «посмотрим» стоит, по-моему, как раз двадцать три тысячи.
Это был тот момент, когда Артём, кажется, впервые за долгое время посмотрел на жену не как на человека, которого надо успокоить, а как на человека, который может отказаться. Лицо у него потемнело, потом разгладилось. Он вздохнул глубоко, всей грудью, как перед прыжком в холодную воду.
— Ладно, — сказал он. — Достану.
— Сам?
— Сам.
Он достал заначку, и вся эта процедура заняла десять минут, показавшихся Марине бесконечными. Артём взобрался на табуретку, долго шарил на антресолях, чихнул от пыли, чуть не упал, но всё же вытащил коробку из-под зимних ботинок и аккуратно извлёк из неё конверт. Там действительно лежало двадцать три тысячи, тщательно разложенные по номиналу, словно он собирался их показывать кому-то. Он пересчитал их дважды. Хотя Марина и видела, как у него дёргается щека, она не вмешивалась. Это был его выбор, и пускай он его сделает сам.
— Тридцать тысяч бы взяли, — сказал усатый грузчик, когда Артём вышел на площадку с конвертом. — Но раз вы люди хорошие, и мы уже в доме, то обратная дорога за двадцать две.
— Это с учётом коробок?
— И с учётом софы. Но софу несём вниз, там узкий поворот, придётся наклонять.
— Мариночка, — снова завела Галина Петровна, и в её голосе появились слёзы, настоящие, густые, которые она умела включать так же легко, как чайник. — Я же к вам с добром. Я же хотела помочь. Ты же знаешь, как мне тяжело одной. У меня давление, у меня ноги. Ты разве не понимаешь, что я старый человек?
— Понимаю, Галина Петровна, — ответила Марина без злости. — Давление у вас по вторникам и четвергам, когда у вас парикмахерская, и по субботам, когда у вас хор. Ноги у вас тоже работают. Я в июне видела, как вы за автобусом бежали.
— Ах ты ж, — свекровь осеклась. Слёзы моментально высохли, и на их месте проступило то выражение, которое Марина про себя называла «режим генерала». — Я тебе этого не забуду!
— Хорошо.
— Артём, посмотри, как она со мной разговаривает!
— Мам, — сказал Артём тихо. — Езжай домой.
Эти слова она, кажется, расслышала не сразу. Рот у неё приоткрылся, она посмотрела на сына так, будто он заговорил на неизвестном языке.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя отвожу. Мам, ну правда. Нельзя вот так. Без предупреждения. Без Марины.
— То есть, по-твоему, я зря стараюсь?
— Не зря. Просто надо было сначала спросить.
— Спросить! — Галина Петровна всплеснула руками. — Да я бы спросила, если бы знала, что у вас тут такой порядок! У нас в семье никогда не спрашивали, когда надо было помочь!
— Вот именно, — сказала Марина. — Никогда не спрашивали.
Свекровь выпрямилась. Прошла вдоль стены мимо Зинаиды Фёдоровны, которая отодвинулась с видом человека, пропускающего государственную делегацию. У лестницы остановилась, обернулась и произнесла голосом, в котором уже не было ни слёз, ни сердечных приступов, только холодная ясность:
— Ты, Марина, пожалеешь. Я тебе это не прощу. И Артёму тоже не прощу. Я для вас всё, а вы мне вот так. Пусть у вас всё будет хорошо, только без меня.
— Мам, не говори так.
— Нет-нет, пусть. Я вам больше не помеха. Не звоните. Не приходите.
— Хорошо, мам.
— Что хорошо?
— Не позвоним, пока ты не остынешь.
Это был, пожалуй, первый раз за весь день, когда муж сумел ответить матери что-то, что не звучало как оправдание. Галина Петровна открыла рот, но не нашла что сказать. Подхватила пакет с лимонами и начала спускаться, вскинув подбородок. Грузчики подняли сервант, как поднимают чужую судьбу, осторожно и без лишних слов, и двинулись следом.
Последней со двора уехала машина, в кузове которой, пристёгнутая ремнями, стояла софа, накрытая одеялом. Она напоминала усталого слона, отправленного на пенсию. Марина смотрела на неё из окна кухни, и ей вдруг стало очень тихо.
— Чебуреки остынут, — сказал Артём, стоя в дверях кухни.
— Остынут.
— Будешь?
— Буду.
Они сели за стол. Чебуреки действительно слегка остыли, но были вкусные, с большим количеством лука, как она любила. Артём молча пил кофе и разглядывал скатерть. Потом сказал:
— Мне магнитолу жалко.
— Я знаю.
— Это же не просто железка. Я хотел, чтобы в машине музыка нормально играла.
— Артём, я куплю тебе магнитолу.
— Не надо.
— Надо. Но не сейчас. И не потому, что ты заплатил. А потому, что ты сегодня встал рядом со мной, а не рядом с ней. Для меня это дороже магнитолы.
Он поднял глаза и неловко улыбнулся, и впервые за этот долгий день Марина увидела в них что-то похожее на облегчение.
— Только замок, пожалуй, поменять придётся, — добавила она.
— Какой замок?
— На входной двери. У твоей мамы есть дубликат. Я давно знала. Я просто всё думала, что пока можно не трогать.
— Думаешь, она войдёт?
— Думаю, что человек, который привозит сервант без предупреждения, вполне способен войти без звонка. Я не хочу однажды вернуться и увидеть, что у меня в кабинете стоит ёлка.
— Ёлка в октябре, — серьёзно повторил Артём. — Ну да. Это перебор.
И они вдруг оба рассмеялись, коротко, как смеются люди после трудного дня, когда уже не нужно держать спину.
Прошёл месяц.
В конце ноября в доме на третьем этаже стоял тот самый запах, который бывает только тогда, когда в квартире наконец наступил порядок. Пахло свежесваренным кофе, мандаринами на подоконнике и немного бумагой, потому что Марина распечатывала сметы для нового заказчика. Дверь кабинета была приоткрыта. Стол стоял там, где и всегда, у окна, и по нему рассыпались карандаши, линейки и распечатки в аккуратных стопках. Марина сидела, подогнув ногу под себя, и проверяла итоги по кровельным работам. Всё сходилось, и от этого на душе было ровно и спокойно.
Замок поменяли в первую же неделю. Мастер, угрюмый мужчина в вязаной шапке, поставил новый, с тремя ригелями, и вручил Марине четыре ключа, гладких, пахнущих маслом. Два она оставила себе и Артёму. Два убрала в ящик под бельё, на всякий случай. Лишних дубликатов она больше нигде не заводила, хотя соседка Зинаида Фёдоровна однажды ненавязчиво предложила оставить ключ у неё, «если вдруг потеряете». Марина поблагодарила и отказалась, вежливо, но так, что вопрос больше не поднимался.
Артём тоже изменился, хотя и не так заметно. Он по-прежнему возвращался усталым и по пятницам заваливался на диван с пультом от телевизора. Но теперь, когда звонила мать, он выходил с телефоном на балкон, закрывал дверь и говорил там всё, что хотел, а потом возвращался с таким видом, будто победил небольшую, но важную в его личной истории битву. Первое время Марина боялась, что он сорвётся и запросит обратно свою заначку, но он ни разу об этом не заикнулся. Только однажды, перебирая в машине провода, вздохнул и сказал:
— Знаешь, на старой магнитоле, оказывается, тоже неплохо играет. Просто надо кое-что подкрутить.
— Подкрути, — согласилась Марина. — А к весне что-нибудь придумаем.
— Придумаем.
Что до самой Галины Петровны, то после того утра она не звонила ровно девять дней. Потом позвонила, но не Артёму, а двоюродной сестре Артёма Тамаре, и рассказала ей, что невестка выгнала её на улицу вместе с вещами, что сын у неё теперь подкаблучник, что она, бедная одинокая мать, осталась без помощи. Тамара, женщина добрая, но с небольшим опытом сопоставления фактов, сразу же позвонила Марине и потребовала объяснений, а получила спокойный и подробный пересказ утра, начиная с лимонов и заканчивая ценой обратной перевозки. После этого Тамара долго молчала, потом сказала: «Ну и мамка у вас, конечно, артистка», и больше на эту тему не звонила.
В первых числах декабря Артём вернулся с работы и молча протянул Марине телефон. На экране висела голосовая запись от матери, длиной в четыре минуты. Слушали вдвоём на кухне, пока остывал суп.
— Сынок, я тебя не виню. Ты мальчик подневольный. Но если со мной что случится, пусть у тебя совесть поболит. Я ночью просыпаюсь, сердце колотится, а позвонить некому. Ольга на работе, а Виталик этот только дверями хлопает. Я всю жизнь для вас, а теперь сижу, как собака у чужого забора. Ты уж скажи Марине, что я зла не держу. Пусть спокойно живёт в своём кабинете, а я как-нибудь доживу.
Запись кончилась. На кухне стало слышно, как капает кран.
— Что скажешь? — спросил Артём.
— Скажу, что у неё хорошо поставленный голос. Как у диктора, который читает прогноз погоды. Местами сердце, местами дождь.
— Мариш, я серьёзно. Вдруг ей правда плохо?
— Тогда ей надо к врачу, а не в мой кабинет. Позвони и спроси, была ли она у терапевта. Предложи отвезти. В субботу, на своей машине, со своей старой магнитолой.
— А если скажет, что врач ей не нужен?
— Тогда у неё, значит, не так уж и колотится.
Он помолчал, потом вышел на балкон и плотно закрыл за собой дверь. Вернулся минут через десять.
— Ну? — спросила Марина.
— Сказала, что врачи нынче все молодые и ничего не понимают. И что в субботу у неё хор.
— Вот видишь.
— Но потом спросила, не простыл ли я. Голос, говорит, хриплый.
— И что ты ответил?
— Что нет.
— А на самом деле?
— Немного простыл.
Марина вздохнула и подвинула ему тарелку. Забавно, подумала она. Слух у этой женщины острый, когда дело касается сына, и совсем глухой, когда дело касается невестки.
А на второй неделе декабря телефон Марины зазвонил поздно вечером, когда она уже закрыла ноутбук и собиралась лечь. Номер был знакомый, но в записной книжке подписан просто «Ольга».
— Марин, привет, — начала золовка таким голосом, будто несла сумку с тяжёлыми продуктами. — Не помешала?
— Нет. Что случилось?
— Да ничего. Просто я хотела спросить. Мама у вас не появлялась?
— Нет, не появлялась. А что?
— Да нет, ничего. Она тут, понимаешь, ушла в обед и вот до сих пор не вернулась. Телефон не берёт. Я думала, может, к вам поехала мириться.
— Ольга, у нас тут тихо. Она точно не заходила.
— Ну ладно.
— Подожди. Ты там в порядке?
На том конце провода что-то грохнуло, потом раздался мужской голос, раздражённый и громкий, а потом Ольга прикрыла трубку, но всё равно было слышно, как она шипит:
— Виталик, я же просила! Я разговариваю!
— А кто-то должен вот это убрать?
— Сам убери!
— Я не нанимался!
— Ты и не нанимался ни к кому, вот в чём беда!
Голос Ольги вернулся в трубку, уже со сдержанной усталостью.
— Извини. У нас тут немного. Ну, ты понимаешь. Привыкаем друг к другу.
— Понимаю.
— Мама тоже привыкает. Не очень получается.
— Она с вами?
— С нами, а как же. Три комнаты, а все друг у друга на головах. Мы с Виталиком в большой, а маме он отдал ту, что с балконом. Она там и сидит, как королева.
— И что, мирно живёте?
— Да как тебе сказать. Мама встаёт в шесть, на кухне гремит. Виталик встаёт в десять, и ему нужна тишина. Мама считает, что он неряха. Он считает, что мама нас контролирует. Вчера они поспорили из-за ложек.
— Из-за ложек?
— Она переложила их в левый ящик, он привык, что в правом. Целый вечер выясняли.
Марина прикусила губу, чтобы не рассмеяться, но не вышло. Рассмеялась тихо, в сторону.
— Прости.
— Да чего там. Смешно, наверное. Мне и самой было смешно, пока не начались настоящие скандалы. Она же ему сказала, что в её квартире надо ходить в тапочках, а он говорит, что это уже моя квартира, раз я здесь живу. А мама говорит, что квартира оформлена на неё, и кто тут хозяин, ещё вопрос. Они вот так друг на друга уже две недели смотрят.
— А ты что?
— А я между ними, как в лифте. Мне ни туда ни сюда.
— Ольга, мне очень жаль.
— Не надо жалеть. Сама всё это придумала, когда соглашалась. Мне казалось, что мама будет у вас, а мы здесь. Все довольны. А она вернулась, как будто и не уезжала. Мне теперь, наверное, придётся снимать, хотя на это денег нет.
— А мама что говорит?
— Мама говорит, что ты во всём виновата.
— Понятно.
— Но ты не обижайся. Она всем так говорит. Даже Виталику. Вчера сказала, что из-за него у неё чай невкусный.
Они обе замолчали. Потом Ольга вздохнула, как будто хотела что-то добавить, но передумала.
— Ну ладно. Пойду искать. Если появится, позвони.
— Хорошо.
— Только не говори ей, что я звонила.
— Не скажу.
Марина положила телефон и пошла на кухню, поставила чайник. Артём в комнате смотрел какой-то фильм про дальнобойщиков, и из-за двери доносился рокот двигателей. Она налила себе чаю, села к окну и долго смотрела на двор, где под фонарём стояла тёмная детская горка, облепленная первым снегом. На душе было странно. Не тревожно и не радостно, а как будто что-то незаконченное, как неотправленное письмо в ящике стола.
На следующей неделе от Тамары она узнала продолжение. Галина Петровна пропадала в тот вечер у подруги Нины Андреевны, которая жила в соседнем районе и умела слушать, не перебивая. Вернулась поздно, с пирогом, и застала в прихожей Виталика, который, на её беду, мыл полы. Тот самый Виталик, который с утра отказывался, потому что «не нанимался», ближе к вечеру всё же взял швабру, потому что в квартире было грязно, а Ольга сказала, что терпеть больше не может.
Швабра, к слову, была новая, из тех самых, которые привозила Галина Петровна в то утро. Ведро и швабру она тогда оставила в багажнике грузовика, когда все спорили, и потом они так и приехали обратно вместе с сервантом. Теперь, в квартире на Заводской, они стояли в прихожей, ярко-оранжевые, будто напоминание. Увидев, что Виталик моет пол её шваброй, Галина Петровна замерла в дверях, поставила пирог на тумбочку и выговорила:
— А вы теперь, значит, хозяйничаете?
— Мам, — устало ответила Ольга из кухни.
— Что мам? Я просто спросила.
— Он пол моет.
— Вижу, что моет. Только не так. Надо сначала вдоль плинтуса, а потом уже посредине.
— Галина Петровна, — сказал Виталик, не разгибаясь. — Если хотите, возьмите и сами помойте.
— И возьму.
И она взяла. Сняла плащ, закатала рукава, выхватила у него швабру и принялась мыть полы в собственной квартире, на глазах у дочери и её мужчины, с таким выражением лица, с каким обычно выходят на дуэль. Виталик, обомлев, отошёл в сторону. Ольга выглянула из кухни и обнаружила, что мать моет пол молча, зло и очень чисто, и что на лице у неё никакой победы нет, а есть только упрямство и что-то ещё, чему сложно подобрать название.
Тамара рассказывала это Марине по телефону, давясь от смеха, но к концу голос у неё стал тише.
— Знаешь, Марин, мне её даже жалко стало. Нина Андреевна говорит, что она там всё время будто чужая. В собственной квартире. Ходит по коридору, а все двери закрыты. Её комната на балконе, холодная. Ей даже поговорить не с кем, Ольга на работе, Виталик в наушниках.
— Мне тоже её жалко, — призналась Марина.
— Правда?
— Правда. Только это не отменяет того, что было.
— Нет, конечно, — быстро согласилась Тамара. — Не отменяет.
На этом разговор закончился, но осадок остался. Марина смотрела на свои руки, на стол и на аккуратные стопки бумаг и думала, что жалость и правота редко ходят вместе, а когда всё же ходят, то спорят между собой громче, чем люди.
Декабрь вступил в силу, и город превратился в одну большую витрину. На окнах появились гирлянды, в магазинах продавали мандарины ящиками, а в подъезде кто-то повесил на перила мишуру, которую уже через день растащили дети. Марина завалила себя работой. Фирма, для которой она проверяла сметы, получила новый крупный заказ, и в конце месяца ей предстояло просидеть над таблицами по двенадцать часов в день. Она радовалась этому, как радуется человек, у которого есть своё дело и своя дверь, которую можно закрыть.
Артём в эти дни ходил немного притихший. Однажды вечером он сел рядом с ней на диван, подтянул колени и сказал:
— Мариш, мне мама не звонит.
— Я знаю.
— Уже два месяца.
— Знаю.
— Я хотел ей позвонить, но не знаю, с чего начать.
— Начни с «здравствуй».
— Ты серьёзно?
— Артём, это твоя мама. Я не буду ни разрешать, ни запрещать. Звони. Только говори с ней так, как ты говорил на площадке. Спокойно и без вины. Если ты сам не будешь знать, зачем звонишь, она за тебя всё решит.
— А если она опять приедет?
— Пусть приедет. Только позвонит заранее. Позвонит в дверь. И придёт в гости, а не жить.
— А если не захочет?
— Тогда это её решение, — сказала Марина. — Я уже сказала всё, что хотела. Дальше пусть решают те, кто привёз сервант.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Знаешь, ты тогда была удивительно спокойная. Я такого раньше не видел.
— Это было спокойствие не от силы, — призналась она. — Это было от усталости. Просто я устала объяснять очевидное.
— Ну и хорошо, что устала. А то я бы так и не понял.
Он взял её руку и погладил большим пальцем по запястью, как гладят котёнка. Марина не отняла руку, но и не ответила. Всё-таки одно дело, когда человек понял, а другое, когда он сделал. Она ещё не знала, насколько хватит этого понимания. Может, до конца зимы. Может, до первого семейного праздника. А может, на всю жизнь.
Двадцать второго декабря, в среду, в самый короткий день года, в пятом часу вечера, когда за окном уже стемнело и двор залило жёлтым светом фонарей, в дверь позвонили.
Не постучали. Не вставили ключ. Позвонили, коротко и как-то несмело, будто человек стоял на площадке и сомневался, нажимать ли.
Марина оторвалась от таблицы. Артём был на работе до семи. Она прошла в прихожую, посмотрела в глазок и отступила на шаг.
На площадке стояла Галина Петровна. Без причёски, в старом пальто, с тёмным платком на голове, а в руках у неё было ярко-оранжевое ведро, в котором торчала швабра. Рядом с ней, прислонённый к стене, стоял небольшой чемодан на колёсиках.
Марина постояла ещё пару секунд, не двигаясь, и открыла дверь, но только на ширину цепочки.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Здравствуй, Марина.
Голос у свекрови был какой-то другой. Тише. Без привычной певучей важности, без нажима.
— Вы к нам?
— К вам. То есть, не совсем.
— Артёма дома нет.
— Я знаю. Я к тебе.
— Ко мне?
Галина Петровна помолчала. Потом переступила с ноги на ногу, поправила ручку ведра и неожиданно сказала то, чего Марина никак не ожидала услышать.
— Я там у себя больше не могу. Ольга с Виталиком вчера сказали, что съезжают. Совсем. Нашли комнату на Ленинской. Говорят, мне с ними невозможно. И квартира теперь пустая, а мне в ней… Ну, как тебе объяснить. Я там одна, и я так не умею.
— Галина Петровна…
— Не перебивай. Я ничего не прошу. Я пришла сказать, что ты была права.
Марина не ответила. Она стояла и держала дверь на цепочке, и у неё в груди что-то тяжело и неровно ворочалось, как большая рыба.
— Я не за мебелью, — продолжала свекровь. — Мебель стоит у меня, и пусть стоит. Я пришла просто, чтобы… Ну, в общем. Пустишь на чай?
Тишина на площадке была настолько плотной, что слышно было, как в соседней квартире Зинаида Фёдоровна включила телевизор.
— А чемодан зачем? — спросила Марина.
Галина Петровна опустила глаза на чемодан, потом на ведро, потом снова на Марину.
— Это на всякий случай.
— На какой?
— Ну, мало ли. Вдруг ты скажешь, что можно.
— Что можно?
— Хотя бы на неделю.
— А ведро?
— Ведро это, — свекровь запнулась, и впервые за всё время их знакомства Марина увидела, как Галина Петровна не знает, что сказать. — Ведро это просто. Ты ведь тогда говорила, что у нас в семье никто не спрашивает. Вот я и пришла спросить.
Она подняла глаза, и в них не было ни слёз, ни генеральской уверенности, ни привычной игры. Только усталая, глухая осторожность человека, который стоит перед дверью и не знает, откроют ли ему.
— Так можно?
Марина положила пальцы на цепочку. Холодный металл неприятно щекотал кожу. Из-за двери кабинета, оставшегося у неё за спиной, доносилось тихое гудение компьютера. На столе лежала недопроверенная смета. В кармане халата зазвенел телефон, наверное, Артём, но она не стала доставать его.
— Галина Петровна, — медленно сказала она. — А вы сами как думаете?
— Почему я должна уходить из своей квартиры? — я растеряно смотрела на чемоданы в коридоре