Я стояла на кухне, одной рукой помешивая кашу, другой придерживая телефон плечом. В эфире повисла пауза, и я уже знала: сейчас начнётся. Мать умела держать паузу так, что воздух становился плотным, как кисель.
— Алина, ты меня слышишь? — Голос у неё был ледяной, с той самой интонацией, от которой у меня с детства сводило живот. — Я говорю, котёл потёк. В доме холодно, пол залило. Новый нужен. Ты же у нас зарабатываешь хорошо, купишь?
Я перестала мешать кашу. Ложка замерла в воздухе, с неё капнуло на стол. Я смотрела на эту каплю и чувствовала, как внутри что-то медленно, со скрипом, но неотвратимо закипает.
— Мам, а ты ничего не перепутала? — Мой голос прозвучал спокойно, почти ласково, и это меня саму напугало. — Дом теперь Лерин. Вот пусть Лера и покупает котёл.
— Алина! — В трубке что-то щёлкнуло, будто мать резко встала со стула. — Как тебе не стыдно! Лера — твоя сестра, ей сейчас тяжело. Ты же знаешь, у неё сложный период. А ты со своей квартирой, с мужем, с работой…
— Сложный период? — перебила я. — Мам, ты дом на неё переписала за моей спиной. Даже не позвонила, не спросила. Я столько лет в этот дом вкладывала, ремонт делала, газ оплачивала, а теперь я ещё и котёл должна для чужого по документам дома?
— Какой же ты эгоисткой была, такой и осталась! — Голос матери сорвался на визг. — Всю жизнь думаешь только о деньгах! Лера — ребёнок, она слабенькая, ей помощь нужна, а ты…
— А я? — Я почувствовала, как щёки вспыхнули. — А я, мам, больше не твоя дойная корова. Котёл не куплю. И вообще — забудь мой номер.
Я нажала отбой. Рука дрожала так, что телефон чуть не выпал. Впервые за тридцать восемь лет я сказала матери «нет». Впервые не стала оправдываться, не почувствовала себя виноватой в ту же секунду. Внутри было странное, щекочущее чувство — смесь ужаса и освобождения. Как будто я открыла окно в комнате, где много лет не проветривали.
— Мам, а почему ты плачешь? — раздался голос сына из-за спины.
Я обернулась. Никита стоял в проёме, в одной ночной пижаме, сонный, и смотрел на меня огромными глазами. Я не заметила, что по щекам текут слёзы.
— Всё хорошо, зай, — соврала я. — Просто лук резала.
— Ты же кашу варишь, — нахмурился он.
— Значит, котёл потёк, — произнёс Сергей, когда вечером, уложив детей, я рассказала ему всё. — И что ты?
Я сидела на диване, поджав ноги, и крутила в руках пустую кружку из-под чая. Напротив, на журнальном столике, лежал телефон. Мать звонила ещё раз семь. Потом написала сообщение. Я не читала, но уведомление висело на экране: «Галина Ивановна: Алина, это низко. Я думала, у тебя сердце есть. Не смей больше звонить».
— Я послала её, — ответила я. — Впервые в жизни.
— И? — Сергей сел рядом, положил руку мне на плечо. Он не был удивлён. За десять лет брака он насмотрелся на мои отношения с матерью больше, чем я сама хотела.
— И мне страшно, — призналась я. — Потому что я не знаю, что будет дальше. Она же меня теперь со свету сживёт.
— Алина, — Сергей развернул меня к себе. — А что было до этого? Она тебя и так со свету сживала. Ты просто перестала подставляться.
Я молчала. Он был прав. Но внутри всё равно скреблась та самая, с детства вбитая мысль: «Мама всегда права. Мама знает, как лучше. Если мама злится — виновата ты». Я смотрела на мужа и думала: как же он меня терпит? Я ведь все эти годы тащила в нашу семью этот токсичный чемодан без ручки — и бросить жалко, и нести невыносимо.
— Помнишь, как она не пришла на выпускной к Никите? — тихо спросила я. — Сказала, что у Леры мигрень, и она не может оставить сестру одну. А через час выложила в соцсети фото из ресторана с Лерой.
— Помню, — кивнул Сергей. — И как она на нашу свадьбу опоздала на два часа, потому что помогала Лере выбрать платье на свидание.
— И как она заняла у нас деньги на лечение, а потом купила Лере машину.
— И как она не поздравила тебя с рождением дочери, потому что Лера разбила коленку.
Мы перечисляли эти случаи, как бусины на нитке. С каждым словом внутри что-то сжималось, но одновременно становилось легче. Как будто я наконец разрешила себе злиться. Не чувствовать вину, а злиться. За все годы, когда я была удобной. Когда я верила, что если буду хорошей, то заслужу любовь. Но любви не было. Была только роль дойной коровы.
Неделю назад я узнала, что мать переписала дом на Леру. Случайно. Позвонила соседка по даче, Тамара Петровна, женщина простая, но с острым глазом. Она как бы между делом спросила:
— Алина, а ты в курсе, что Галина дом на младшую переоформила?
Я тогда чуть не выронила телефон. В голове пронеслось: «Не может быть. Мама не могла так поступить. Она же знает, сколько я вложила в этот дом. Это же наш родовой, от бабушки». Я перезвонила матери. И вот тогда состоялся тот самый разговор, после которого я неделю ходила как оглушённая.
— Мам, это правда? Ты дом на Леру переписала?
— Ну да, а что? — Мать ответила так, будто речь шла о том, что она переставила мебель. — Так надо. Лере нужнее. Ты сама со всем справишься, у тебя муж, квартира, дети. А у неё ни кола ни двора. Она слабенькая.
— Слабенькая? — Я задохнулась от возмущения. — Мам, ей тридцать лет! Она нигде не работает, живёт за твой счёт, а теперь ещё и дом на неё записала! А я? Я столько лет в этот дом вкладывала! Я ремонт делала, крышу меняла, забор ставила! Ты это всё забыла?
— Алина, не кричи. — Мать была спокойна, и от этого становилось ещё страшнее. — Ты всегда была сильной. А Лере без дома никак. У неё же личная жизнь не складывается. Ей нужна поддержка.
— Поддержка? А мне не нужна? У меня кредит за машину, у меня дети, у меня тоже жизнь не сахар! Но я же не бегу к тебе и не требую дом переписать!
— Вот видишь, — вздохнула мать, — ты опять всё переводишь на деньги. Лере дом не из-за денег нужен. Ей нужно чувствовать, что у неё есть тыл. А у тебя тыл есть — Сергей. Он тебя любит.
— А ты меня, получается, не любишь? — вырвалось у меня.
В трубке повисла тишина. Потом мать сказала:
— Не говори глупостей. Просто так надо. Я всё решила.
И повесила трубку. А я осталась стоять с телефоном в руке, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
В тот вечер я плакала. Не так, как сейчас — зло и отчаянно, а тихо, в подушку, чтобы не разбудить детей. Сергей обнимал меня, но я не могла унять дрожь. Я вспоминала всё. Как в детстве, когда у меня поднималась температура, мать говорила: «Не выдумывай, ты сильная, пройдёт». А когда у Леры был насморк, вызывала скорую. Как на мой день рождения она забывала, а про Лерин напоминала за месяц. Как заставляла меня отдавать сестре свои вещи: «Ты старше, должна уступать». Как не пришла на мой выпускной, потому что у Леры испортилось настроение. Как говорила, что я — копия отца, холодная и эгоистичная.
Отец ушёл, когда мне было десять, а Лере — два года. Я его почти не помнила, только смутный образ высокого мужчины, который подбрасывал меня к потолку. Мать всегда говорила, что он нас бросил. Что мы стали ему не нужны. И что я — вся в него. Эти слова, как гвозди, вбивались в моё сознание годами. Я росла с ощущением, что я какая-то неправильная. Что если бы я была другой, папа бы не ушёл. Что я во всём виновата.
И я старалась. О, как я старалась быть хорошей. Училась на отлично, помогала по дому, не перечила. С пятнадцати лет подрабатывала, чтобы у Леры были новые игрушки. Потом, уже взрослая, тащила в дом продукты, оплачивала коммуналку, делала ремонт. Я думала, что если буду удобной, то мама наконец поймёт, какая я хорошая. Но она не понимала. Или не хотела понимать.
А теперь дом. Тот самый дом, где прошло моё детство. Дом, в который я вложила не только деньги, но и душу. Где каждая половица была пропитана моими стараниями. Мать переписала его на Леру. Просто так. Потому что Лера — слабенькая, а я — сильная.
И вот теперь, через неделю после этого, она звонит и просит купить котёл. Новый котёл для дома, который мне больше не принадлежит. Для дома, который она отдала другой дочери. За словом в карман я не полезла.
Но это было только начало.
Вечером, после разговора с Сергеем, я всё-таки открыла сообщения. В семейном чате творился ад. Мать написала: «Дорогие родственники, хочу поделиться горем. Моя старшая дочь Алина отказалась помочь матери в трудную минуту. Я просила её купить котёл, потому что в доме холодно, а она послала меня. Видимо, я вырастила бессердечную эгоистку».
И понеслось. Тётя Вера, мамина сестра, написала: «Алина, как тебе не стыдно! Мать тебя вырастила, а ты ей котёл пожалела!» Дядя Коля добавил: «Совсем совесть потеряла. У людей вон дети по заграницам, а ты рядом живёшь и не поможешь». Лера высказалась: «Ты всегда нам завидовала! Думаешь, если у тебя муж и работа, то можно нас унижать? Завистливая стерва!»
Я сидела и смотрела на этот поток ненависти. Руки тряслись. Хотелось оправдаться, написать, что они не знают всей правды, что дом переписан на Леру, что я столько лет всё делала. Но Сергей остановил меня:
— Не ввязывайся. Они уже выбрали сторону. Ты только потеряешь силы.
— Но они же врут! — воскликнула я. — Они выставляют меня чудовищем!
— И что? — Сергей пожал плечами. — Ты хочешь доказать им, что ты не чудовище? Алина, ты не обязана никому ничего доказывать. Особенно тем, кто не хочет слышать.
Я закрыла чат и отбросила телефон. В ту ночь я не спала. Ворочалась, прокручивала в голове все обиды, все несправедливости. Злость сменялась чувством вины, вина — злостью. Где-то глубоко внутри ещё жила надежда, что мать одумается, позвонит, извинится. Но она не позвонила.
Утром я позвонила Ире. Ира — моя подруга ещё с института, психолог. Мы дружили двадцать лет, она знала про мою мать всё. Когда я рассказала ей про котёл и про чат, она надолго замолчала.
— Алина, — наконец сказала она, — это не про котёл. Ты же понимаешь?
— А про что? — устало спросила я.
— Про твои границы. Про то, что ты столько лет была удобной, что они обнаглели. Твоя мать тебя не уважает, потому что ты сама себя не уважаешь. Ты всегда бросалась помогать, даже когда тебя об этом не просили. Ты всегда оправдывалась, всегда чувствовала себя виноватой. И они этим пользовались.
— И что мне делать?
— Для начала перестать чувствовать себя виноватой за то, что ты не купила котёл для дома, который тебе не принадлежит. Это не твоя ответственность. Твоя ответственность — ты сама, твои дети, твой муж. А мать и сестра — взрослые люди. Пусть сами решают свои проблемы.
— Но она же моя мать, — прошептала я.
— Да, и она твоя мать. Но это не значит, что ты должна быть её рабыней. Любовь не измеряется количеством денег, которые ты отдаёшь. Любовь — это уважение. А уважения к тебе нет.
Эти слова застряли во мне. Я ходила по квартире, машинально переставляла вещи, а в голове крутилось: «Уважения к тебе нет». И правда. Мать никогда меня не уважала. Никогда не спрашивала моего мнения, никогда не благодарила. Только требовала и критиковала.
Но почему тогда она переписала дом? Почему тайно, за моей спиной? Ведь могла бы позвонить, обсудить. Она же знала, что я вложила в этот дом столько денег. Знала, что я мечтала когда-нибудь переехать туда на старости. Почему так жестоко?
Я почувствовала, что за этим кроется что-то ещё. Что-то, что мать скрывает. И я решила выяснить.
Первым делом я поехала к нотариусу, который оформлял дарение. Её звали Ольга Викторовна, женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и аккуратно уложенными волосами. Я записалась на приём, сказала, что хочу уточнить детали сделки.
— Понимаете, — начала я, — моя мать, Галина Ивановна, переписала дом на мою сестру. Я не знала об этом. Мне нужно понять, как всё происходило. Может, она была не в себе? Может, её обманули?
Нотариус подняла на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Алина, я понимаю ваши чувства. Но по закону я не могу разглашать подробности. Могу лишь сказать, что ваша мать пришла с уже готовым решением. Она была спокойна, отвечала на вопросы чётко. Единственное, что меня смутило…
Она замолчала.
— Что? — подалась я вперёд.
— Она всё время поглядывала на дверь. Как будто боялась, что кто-то войдёт. И ещё… В доверенности на право подписи стоит дата, когда она, по её словам, лежала в больнице с давлением. Но она уверяла, что всё в порядке, что документ подписан ею лично.
Я нахмурилась. Мать действительно лежала в больнице в прошлом месяце. Неделю. Сердце прихватило. Я тогда ещё приезжала, привозила фрукты, сидела с ней. И в тот период Лера была с ней постоянно. Именно тогда, возможно, и был подписан документ.
— А можно узнать, когда именно был подписан договор дарения? — спросила я.
Нотариус полистала дело.
— Семнадцатого числа. Ваша мать была одна, принесла все документы. Сделка прошла в обычном режиме.
Семнадцатое. Я вспомнила. Именно в этот день я звонила матери, чтобы спросить про здоровье. Она ответила раздражённо, что занята, и бросила трубку. Теперь ясно, чем она была занята.
Из нотариальной конторы я вышла в смятении. Если мать была спокойна и осознанна, значит, её никто не обманывал. Но зачем тогда ей было переписывать дом на Леру? Только из-за того, что Лера «слабенькая»? Я не верила. Слишком уж нелогично. Мать всегда была практичной, даже жадной до собственности. Отдать дом в чужие руки — даже дочери — было на неё не похоже.
Я решила съездить в родительский дом. Может, там найду ответы.
Дом встретил меня тишиной и запустением. Обычно у входа стояли мамины цветы в горшках, аккуратно подстриженные. Теперь горшки валялись у крыльца, земля рассыпана. Калитка скрипнула, и на звук вышла Лера. Она была в коротком халате, с мокрыми волосами, на лице — маска из огурцов.
— О, явилась! — скривилась она. — Чего припёрлась? Мама не хочет тебя видеть.
— Я не к тебе, — отрезала я и прошла в дом.
Внутри пахло сыростью. В углу кухни, под раковиной, стояла лужа. Котёл действительно потёк. Из трубы сочилась ржавая вода, на полу валялись тряпки. Мать сидела за столом, листала старый фотоальбом. Увидев меня, она не удивилась.
— Зачем пришла? — спросила она без эмоций.
— Поговорить. — Я села напротив. — Мам, объясни мне. Почему ты переписала дом на Леру? Я имею право знать.
Мать закрыла альбом. Её лицо было каменным.
— Потому что Лера беременна. От женатого мужика. Ей нужна крыша над головой. А ты со своей квартирой и так не пропадёшь.
Я опешила. Беременна? Лера? Я видела её месяц назад на дне рождения тёти Веры. Она была стройная, с плоским животом, пила вино. Беременность на таком сроке была бы уже заметна.
— И какой срок? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Восемь недель, — ответила мать, не глядя на меня.
Восемь недель. Ещё меньше. Тогда живот действительно ещё не виден. Но что-то в её голосе, в том, как она избегала взгляда, заставило меня усомниться.
— И кто отец? — продолжала я.
— Не твоё дело. — Мать поджала губы. — Главное, что Лере нужен дом. Ей негде жить, если он её бросит.
— А если не бросит? — Я прищурилась. — Тогда дом ей не нужен?
— Алина, не начинай! — взорвалась мать. — Ты всегда всё портишь! Лера — твоя сестра, а ты её ненавидишь!
— Я её не ненавижу. Я просто хочу понять, почему ты отдала ей дом, который мы с Сергеем ремонтировали за свои деньги! Почему ты не спросила меня? Почему тайно?
— Потому что ты бы не разрешила! — выкрикнула мать. — Ты всегда была против Леры! Всегда завидовала, что я её больше люблю!
Вот оно. Слово «больше люблю». Оно прозвучало, как выстрел. Я замерла. Мать тоже, кажется, поняла, что сказала лишнее. Она отвела взгляд, закусила губу.
— Значит, ты признаёшь, — тихо сказала я, — что любишь её больше. Что я для тебя — так, приложение.
— Я этого не говорила, — пробормотала она.
— Нет, сказала. Ты сказала, что я завидую, что ты её больше любишь. Это правда. Ты всегда её больше любила. А меня — терпела.
Я встала. Внутри было холодно. Так холодно, что даже злость куда-то ушла. Осталась пустота.
— Я ухожу, — сказала я. — Котёл не куплю. И знай: если ты думаешь, что я просто так это оставлю, ты ошибаешься. Я найду причину, по которой ты это сделала. И тогда посмотрим.
Я повернулась и пошла к выходу. Лера стояла в дверях, с усмешкой глядя на меня.
— Давай, иди, — фыркнула она. — Всё равно ты ничего не изменишь. Дом мой. И мама моя. А ты — никто.
Я прошла мимо неё, не ответив. Но её слова засели в голове. «Дом мой. И мама моя». Что-то в этом было не так. Слишком уверенно. Слишком нагло. Как будто у неё был козырь.
Я села в машину и долго смотрела на дом. Старый, с облупившейся краской, с покосившимся забором. Дом, в котором я выросла. Дом, который я чинила, вкладывала душу. И теперь он принадлежит Лере. А я — никто.
Но я не собиралась сдаваться.
На следующий день я позвонила Тамаре Петровне. Она жила через забор от маминого дома и знала всё, что там происходит.
— Тамара Петровна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — вы говорили, что мама переписала дом на Леру. А вы не знаете, почему?
Соседка вздохнула.
— Ох, Алина, не хотела я тебя расстраивать. Но последнее время у Галины совсем плохо. Плачет по ночам, успокоительные горстями пьёт. А Лера твоя кричит на неё. Я слышала один раз, как она орала: «Если не перепишешь дом, я всем расскажу, что ты сделала!»
— Что сделала? — переспросила я. — Что мама сделала?
— Не знаю, милая. Я не поняла. Но после этого Галина совсем сникла. И через пару дней дом уже был на Лере.
Я похолодела. Шантаж. Лера шантажировала мать. Чем? Какой тайной? Что могло заставить мать отдать дом?
— Тамара Петровна, а вы не знаете, где мама хранит старые документы? Письма, дневники?
— Есть у неё шкатулка в старом комоде. Она туда всё складывает. Говорила, что там память о прошлом. Я однажды видела, как она туда что-то прятала, но не спрашивала.
— Спасибо, — сказала я. — Вы мне очень помогли.
Я знала этот комод. Мать говорила, что он достался ей от бабушки. В нём хранились старые фотографии, письма, какие-то бумаги. Я никогда туда не заглядывала. Боялась. Но теперь пришло время.
Я дождалась, когда Лера уедет в город по своим делам, и поехала в дом. Мать была в огороде, копалась в грядках. Увидев меня, она выпрямилась.
— Зачем снова пришла? — спросила она враждебно.
— Забрать свои старые вещи, — соврала я. — Ты же не против?
Мать пожала плечами и отвернулась. Я прошла в дом и направилась в комнату, где стоял комод. Сердце колотилось. Я открыла верхний ящик. Там лежали старые платки, какие-то бумаги. Второй ящик — бельё. Третий, самый нижний, был заперт. Я огляделась. Ключ должен быть где-то рядом. Я осмотрела комод, провела рукой по задней стенке. В щели между досками что-то блеснуло. Я подцепила ногтем — маленький ключик.
Дрожащими руками я вставила его в замок. Щёлкнуло. Я выдвинула ящик. Внутри лежала старая деревянная шкатулка с резной крышкой. Я подняла крышку. Внутри — письма, перевязанные лентой, несколько фотографий и потрёпанный блокнот в кожаной обложке.
Я взяла блокнот. Это был дневник матери. Я открыла первую страницу. Почерк был неровный, с наклоном. Даты — десятилетней давности. Я начала листать, ища последние записи. Наконец нашла запись, сделанную примерно месяц назад.
«Лера узнала про Валентину. Сказала, что если я не перепишу дом на неё, она расскажет тёте Вере, что её сестра разбила мою семью. Вера никогда мне этого не простит. Я не могу потерять сестру. Лера знает, как на меня давить. Придётся отдать дом. Алина переживёт. Она сильная. А вот Вера — нет. Если она узнает, что её родная сестра увела моего мужа, это убьёт её. Или она убьёт меня».
Я перечитала эти строки несколько раз. В голове всё смешалось. Валентина. Это мамина сестра. Та самая тётя Вера, которая вчера написала в чате, что я эгоистка. Она увела моего отца? Значит, отец не просто ушёл. Мать выгнала его, застав с сестрой. И скрывала это много лет.
Я продолжила листать. Через несколько страниц нашла ещё одну запись, от той же даты.
«Алина — копия отца. Я не могу её любить. Каждый раз, когда вижу её, вспоминаю предательство. Она смотрит на меня его глазами. Лера — моя, родная. Только она меня понимает. Только она будет со мной до конца. Алина всегда была чужой. Прости, Господи».
Я сжала блокнот в руках. Слёзы катились по щекам. Значит, всё это время она меня ненавидела. Не за что-то. Просто за то, что я похожа на отца. За то, что его предательство отразилось в моих чертах. Я была для неё живым напоминанием о боли. И она вымещала эту боль на мне.
Я листала дальше. Нашла запись, сделанную за неделю до переоформления дома.
«Лера пригрозила, что если я не пойду к нотариусу, она выложит всё в общий чат. И ещё рассказала, что взяла кредит под залог дома. Сказала, что если я не перепишу дом, то она не сможет его выплатить, и нас выселят. Я не знаю, что делать. Она меня держит за горло. Я боюсь её. Но я боюсь и потерять её. Она — единственная, кто у меня остался».
Так вот в чём дело. Лера взяла кредит. И, судя по всему, проиграла деньги. А теперь она шантажировала мать двумя вещами: тайной про тётю Веру и долгом. Мать, загнанная в угол, отдала дом.
Я сфотографировала страницы дневника на телефон. Положила шкатулку на место, закрыла ящик, спрятала ключ. Выйдя из дома, я села в машину и долго сидела, тупо глядя в лобовое стекло. Внутри было пусто. Но одновременно я чувствовала странное облегчение. Наконец-то всё встало на свои места. Наконец-то я поняла, почему мать так ко мне относилась. И почему Лера так уверена в своей безнаказанности.
Я позвонила Сергею.
— Сереж, я всё узнала. Лера шантажирует мать. Дом переписан под давлением. У меня есть доказательства.
— Какие? — Голос мужа был напряжённым.
— Дневник матери. Там всё написано. И про кредит, и про шантаж, и про тётю Веру.
— Ты сфотографировала?
— Да.
— Тогда завтра поедем к юристу. Это может стать основанием для признания сделки недействительной.
— Но я не хочу отбирать дом у матери, — сказала я. — Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Чтобы Лера не вышла сухой из воды.
— Посмотрим, что скажет юрист.
Мы встретились с юристом на следующий день. Он изучил фотографии, выслушал меня.
— Формально это может быть основанием для оспаривания сделки, — сказал он. — Но нужно доказать, что ваша мать действовала под принуждением. Дневник — хорошее доказательство, но может быть оспорен. Нужны свидетели. Соседка, например, может подтвердить, что слышала угрозы.
— Я могу поговорить с ней, — кивнула я.
— И ещё нужно выяснить, куда ушли деньги по кредиту. Если на счёт вашей сестры, это ещё один аргумент.
Я знала, куда ушли деньги. Лера всегда любила красивую жизнь. Я зашла в её соцсети. Там были свежие фотографии: она в дорогом ресторане, с новой сумкой, на фоне казино. В подписи: «Живу, как хочу».
Я показала всё это Сергею.
— Она просто профукала деньги, а теперь хочет, чтобы мать расхлёбывала, — сказал он. — И тебя ещё крайней выставила.
Я позвонила знакомому программисту, попросила восстановить удалённую переписку Леры. Через пару дней он прислал мне файлы. Там были сообщения Леры подруге: «Мамаша согласилась дом переписать. Я ей пригрозила, что тёте Вере всё расскажу. Она чуть инфаркт не схватила. Зато теперь дом мой. А кредит я уже почти весь потратила. Нужно будет ещё попросить у Алины. Она же у нас дойная корова».
У меня потемнело в глазах. Я читала эти строки и не могла поверить. Лера не просто манипулировала. Она наслаждалась своей властью. Она считала меня дойной коровой.
Я сохранила всё. Теперь у меня были доказательства. Но что с ними делать? Я могла пойти в полицию, обвинить Леру в шантаже. Но тогда пострадает мать. Ведь Лера может действительно рассказать тёте Вере. И тогда разрушится ещё одна семья.
Я металась. С одной стороны, я хотела справедливости. С другой — не хотела причинять боль матери, даже несмотря на то, что она меня не любила. В конце концов, она — моя мать.
Я поехала к матери. В доме было холодно. Котёл уже совсем сломался. Мать сидела на кухне, закутавшись в плед, и пила чай. Леры не было.
— Где Лера? — спросила я.
— Уехала, — безжизненно ответила мать. — Сказала, что ей нужно проветриться. А у меня даже обогревателя нет. Замёрзла.
Я села напротив. Положила на стол распечатки переписки Леры.
— Мам, я знаю всё. Про кредит, про шантаж, про тётю Веру. И про то, что ты меня ненавидишь за то, что я похожа на отца.
Мать вздрогнула. Её лицо стало белым как мел. Она открыла рот, но не смогла ничего сказать.
— Я не буду тебя осуждать, — продолжала я. — Ты — жертва. Но я не позволю Лере продолжать тебя использовать. И не позволю ей разрушить мою жизнь.
— Что ты хочешь? — прошептала мать.
— Я хочу, чтобы ты вернула дом. Или, по крайней мере, чтобы Лера не получила его даром. Я подам в суд. У меня есть доказательства шантажа. Если суд признает сделку недействительной, дом вернётся тебе. А Лера останется ни с чем.
— Ты не понимаешь! — вскрикнула мать. — Если Лера узнает, что я тебе рассказала, она всё выложит Вере! Вера умрёт от инфаркта!
— А если не выложит, то будет продолжать тебя мучить. Мам, ты не обязана защищать тётю Веру ценой своей жизни. И моей. Лера — не ребёнок. Она взрослая. И она должна отвечать за свои поступки.
Мать заплакала. Это был первый раз, когда она плакала при мне. Я смотрела на неё и чувствовала не жалость, а какую-то тупую усталость. Я понимала, что ей страшно. Но я больше не могла быть удобной.
— Я дам тебе время до завтра, — сказала я. — Если ты не согласишься, я иду к юристу и подаю заявление в полицию. И тогда Лера сядет. А ты останешься одна.
Я встала и вышла. На улице меня догнала мать.
— Алина! — крикнула она. — Ты не посмеешь! Она же твоя сестра!
— А она считала меня дойной коровой, — ответила я, не оборачиваясь. — И тебя она считала старухой, которую можно шантажировать. Подумай, кто тебе дороже: дочь, которая тебя любит, или дочь, которая тебя использует?
Я уехала.
На следующий день мать позвонила сама. Голос был слабый, но решительный.
— Алина, приезжай. Я выгнала Леру. Она не беременна. Она проиграла все деньги в казино. И я не хочу, чтобы она меня больше мучила.
Я приехала. Дом был в ещё большем запустении. Леры не было, её вещи валялись на полу. Мать сидела на кухне, всё в том же пледе. Увидев меня, она подняла глаза.
— Ты была права. Лера — чудовище. Я её родила и вырастила, но она меня предала. А ты… Ты всегда была сильной. Я не смогла тебя полюбить, но ты не заслужила того, что я делала.
Я молчала. Мать продолжала:
— Я отменю сделку. Дом вернётся мне. А потом… Я не знаю, что потом. Лера ушла, долги остались. Котёл сломан. Я замёрзаю.
Я смотрела на неё. Внутри боролись два чувства: жалость и злость. Жалость к одинокой старухе, которая всю жизнь боялась потерять сестру и дочь. Злость за то, что она сделала со мной.
— Мам, — сказала я. — Я куплю тебе котёл. Но не просто так. Ты подпишешь со мной договор ренты. Дом останется тебе, но после твоей смерти он перейдёт ко мне, а не к Лере. И я буду оплачивать коммуналку и ремонт. Но только на моих условиях.
Мать долго смотрела на меня. Потом кивнула.
— Хорошо. Я согласна.
Мы оформили всё у нотариуса. Я купила новый котёл, вызвала мастера. Через неделю в доме снова стало тепло. Мать звонила мне, но уже без претензий. Она была тихая, потерянная. Лера попыталась вернуться, но мать её не пустила. Я не знаю, что Лера сделает дальше. Но теперь у меня есть защита.
Я стою на пороге дома, смотрю на новый котёл. Он гудит ровно, тепло идёт по трубам. Мать сидит в комнате, смотрит телевизор. Она не стала меня любить. Но я перестала ждать этой любви. Я помогла ей не потому, что я добрая, а потому, что я сильная. И я больше не позволю никому вытирать об себя ноги.
Котёл больше не течёт. И я больше не течу. Мы обе стали герметичными. А Лера… Она осталась за бортом. И это справедливо.
— Куда тебе одной три квартиры? Одну моему Коленьке оформи, вторую — Леночке. Нечего добру пропадать, — распоряжалась свекровь