— Наташ, ты деньги куда дела?
Игорь не стал ждать ответа. Он снял мою сумку со стула, перевернул её над столом и встряхнул за дно.
По клеёнке поехали ключи, талоны, пачка влажных салфеток, ручка без колпачка, блистер от валерьянки и жёлтый конверт, подписанный моим почерком. Печать выкатилась последней, стукнула о ножку стола и ушла под холодильник.
Я стояла у раковины с намыленными руками. Я пришла двенадцать минут назад, успела снять сапоги и включить чайник.
— Игорь.
— Ага, вот же. — Он поднял конверт двумя пальцами и прощупал его. — А говорила, до зарплаты пусто.
Людмила Петровна сидела на своём краю стола, перед ней стояла кастрюля с голубцами, которую она принесла. Она подняла кастрюлю, чтобы Игорю было удобнее разгребать, и поставила себе на колени.
Тимофей стоял в дверях с кружкой. Пятнадцать лет, ростом уже с отца, а кружку держал двумя руками, как в садике.
Я вытерла руки о полотенце и пошла к столу.
— Положи. Это не мои деньги.
— А чьи, президента?
— На юбилей Ольге Тимофеевне. Собирали по три тысячи с девяти человек. Собирала я, потому что мой кабинет ближе к лестнице.
Он уже вскрыл край и считал, слюнявя палец, как считают в гараже.
— Двадцать семь. Нормально живёте.
— Игорь, отдай конверт.
Я взялась за угол. Он поднял руку — не сильно, просто выше, чем я могла достать без прыжка, и я не стала прыгать при сыне.
— Пятнадцать беру. В четверг верну, мне до четверга дожить.
— Это не мои деньги, ты слышишь вообще? Мне их в понедельник отдавать.
— Ну доложишь. — Он вытянул купюры, две вернул обратно в конверт и положил конверт на стол, разгладив ладонью. — Тебе же всё равно несут.
Он сказал это спокойно, глядя не на меня, а на голубцы, и вышел в комнату.
Мать посмотрела ему вслед и переставила кастрюлю обратно на стол.
— Наташ, ну не жадничай. Он же не чужому дяде взял.
— Людмила Петровна, там чужие деньги. Девять человек скидывались.
— Так доложи из своих и не пили его. Он и так ходит чёрный.
Тимофей ушёл к себе. Я слышала, как он поставил кружку на подоконник и надел наушники.
Я легла на пол в халате и достала печать из-под холодильника ручкой от половника. Пыль на ней была серая и жирная, я вытирала её салфеткой минуты три, и всё это время Людмила Петровна рассказывала, как у Игоря в детстве болели уши.
Ночью я лежала и считала, откуда возьму пятнадцать тысяч до восьми утра.
***
Банкомат у метро выдал купюры новые и слипшиеся, я стояла и щёлкала по ним пальцем, чтобы пересчитать. В отделение пришла в семь двадцать, раньше уборщицы.
Конверт я заклеивала скотчем и подписывала сама. Теперь у него надорван край и уголок мятый, и как я его ни разглаживала, было видно, что его открывали.
Вера Аркадьевна из двести шестнадцатого зашла за чайником и посмотрела на стол.
— Ты его в стиральной машине забыла?
— В сумке помялся.
— В сумке. — Она налила воду и не стала спрашивать дальше, и вот от этого мне стало хуже всего.
В девять начался приём. Третьим талоном шёл Володя, тридцать три года, привела жена. Он сел на стул у двери и стал смотреть в телефон, а она села ближе и заговорила за двоих.
— Наталья Сергеевна, он же не пьёт. Вообще. Он в телефоне сидит, ставки эти. Это же не болезнь, это невезение просто.
— Марина, вы мне в прошлый раз говорили про машину.
— Ну машину продали, да. Так это же его машина была, он имел право.
— А телефон у него сейчас в руках чей?
Она замолчала и посмотрела на мужа. Володя не поднял головы.
— Я ему в последний раз дала. Он обещал.
— Сколько было последних раз?
Она стала считать вслух, загибая пальцы, и на четвёртом сбилась.
— Марин, вы деньги в доме где держите?
— В книжке. Он не знает.
— Знает.
Она заплакала, и я подала ей салфетки — те самые, из пачки, которая вчера ездила по моему столу. Я говорила ей ровно то, что говорю всем: не давайте, не закрывайте долги, не прячьте лучше, потому что лучше не бывает, прячьте другое — своё спокойствие. Я говорила это уверенно и правильно, и в середине фразы у меня в горле встало то, что я вчера подложила пятнадцать тысяч своих в чужой конверт и никому не сказала.
В четверг Игорь не вернул. В пятницу я спросила, он сказал, что человек кинул, но в понедельник точно.
***
В пятницу вечером свекровь пришла с кастрюлей супа и села так, чтобы видеть коридор.
— Ты бы с ним помягче, Наташ.
— Я с ним нормально.
— Ты с ним как с этими своими. Голосом таким.
Я домывала сковороду. За спиной у меня Тимофей взял из холодильника сыр и остановился в дверях — он всегда так делает, когда хочет послушать и делает вид, что выбирает хлеб.
— Людмила Петровна, он взял пятнадцать тысяч с юбилея заведующей. Не свои.
— Ой, да отдаст он. Мужику тяжело, когда жена больше приносит. Ты пойми, он же не пьёт, не гуляет. Он в дом всё. Я ему на ванную двести тысяч дала, так он же не на себя, он в этот дом хотел.
Сковорода у меня в руках была мокрая, и я поставила её на решётку, чтоб не уронить.
— Когда дали?
— Так на той весне. В апреле, после моей пенсии с перерасчётом.
Тимофей взял хлеб и ушёл, не закрыв холодильник. Я закрыла.
Потом я пошла в ванную. Плитка та же, серо-розовая, с трещиной над раковиной, которая идёт от полки вниз наискосок. Шланг от душа примотан синей изолентой ещё с зимы, я сама и мотала.
Свекровь стояла за спиной.
— Материал, наверное, ждёт подешевле, — сказала она.
— Наверное.
Ночью Игорь мылся, а телефон оставил на подоконнике в ванной, я зашла за кремом. Экран загорелся сам. «Русик: ну чё, договорился с ней? мне до 15-го». Телефон я не брала. Я взяла крем и вышла, и потом полчаса сидела на кухне в темноте с этим кремом в руке.
***
В субботу я спросила Тимофея про поездку.
— Тимош, вы когда сдаёте за Казань? Там же до двадцатого.
— Я не поеду.
Он сидел на кровати и застёгивал молнию на кофте вверх-вниз.
— Как не поедешь? У тебя же собрано было. Ты с сентября собирал.
— Ну не поеду. Скучно там.
— Тим.
Он застегнул молнию до конца и подержал так.
— Папа взял. До понедельника. Просил не говорить, ты расстроишься.
— Сколько?
— Десять. У меня четырнадцать двести было.
Коробка стояла на полке, жестяная, из-под печенья, с оленем на крышке. Он открыл её и показал: три бумажки и мелочь на дне.
— Когда?
— Ну… в среду. Или во вторник. Он сказал, у него подработка выходит.
Я села рядом на кровать. Он отодвинулся к стене, а потом обратно.
— Мам, ты только не начинай, ладно? Он вернёт.
Игорь пришёл в девятом часу, разулся и сразу к чайнику. Я стояла с коробкой в руках. Он увидел коробку и не сбавил шаг.
— О, это что, ревизия?
— Ты у ребёнка взял.
— Я у сына взял. Я его отец, а не сосед по площадке. — Он налил себе, сел и повернул кружку ручкой к себе. — И вообще, Наташ, я одиннадцать лет в этот дом таскал, пока ты в ординатуре на семь тысяч сидела. Я тебе тогда за каждую тысячу отчитывался? Я тебе хоть раз сказал, что ты нахлебница?
— Ты его попросил мне не говорить.
— Я его попросил тебя не дёргать. Разница есть?
— Есть. Он неделю ходил и молчал.
Игорь отхлебнул, поставил кружку и посмотрел на меня прямо, спокойно, с тем выражением, с каким у меня в кабинете говорят «доктор, я под контролем».
— Всё под контролем. В мае я в плюсе был, между прочим, сорок тысяч поднял, я тебе куртку купил.
— Куртку ты купил в феврале.
— Не цепляйся к словам. Мне Руслан работу подкинет, я в две недели закрою и коробку эту твою наполню доверху.
— Какую работу?
Он допил, сполоснул кружку, и это уже был ответ.
***
Руслан пришёл в воскресенье к двум, с пакетом, в котором были мандарины и коробка конфет. Мужик как мужик, лет тридцати пяти, руки чистые, ботинки вытер о коврик дважды.
Людмила Петровна была у нас с утра, пекла пирог с капустой, и к приходу гостя уже стояла с полотенцем через плечо.
Сели на кухне. Мне налили чай в мою же чашку.
— Наталья Сергеевна, я по делу, извините, что домой, — сказал Руслан. — Мне бы справочку. Права возвращать надо, работа стоит.
— В регистратуру приходите. С утра, талон берут внизу.
— Так я и говорю: мне бы без этой всей беготни. Игорёк сказал, у вас там всё решаемо, вы человек с положением.
— У нас там ничего не решаемо.
Он улыбнулся и подвинул ко мне мандарины.
— Я не пью полтора года. Вот честно. Мне просто бумажка нужна, а не лечение.
— Тогда тем более приходите как все. Сдадите, пройдёте, получите.
Игорь поставил локти на стол.
— Наташ. Ну тебе жалко, что ли? Человек просит, не с улицы. Тебе же всё равно несут.
Он повторил это второй раз за неделю, при чужом человеке и при своей матери, и Людмила Петровна кивнула.
— Наташенька, ну правда, что тебе стоит. Ты подпишешь, и человек поедет работать.
— Нет.
— Что «нет»? — Игорь развернулся ко мне всем корпусом.
— Не будет справки. Ни за деньги, ни за долг, ни в счёт чего-то там ещё.
На кухне стало слышно, как в ванной капает из-под изоленты.
Руслан посидел ещё минуту, съел кусок пирога, поблагодарил Людмилу Петровну и встал.
— Ну, нет так нет. — Он застегнул куртку и в дверях сказал уже не мне: — Игорёк, тогда до пятнадцатого деньгами.
Дверь закрылась. Игорь вернулся на кухню и стоял, держась за спинку стула.
— Ты меня перед человеком уронила.
— Ты меня перед человеком продал.
— Я тебя попросил! Один раз за восемнадцать лет попросил!
— Ты не попросил. Ты ему уже пообещал. Он не спрашивать пришёл, он пришёл забирать.
Он ударил ладонью по спинке стула, стул качнулся и встал. Людмила Петровна начала резать пирог, хотя резать было уже нечего.
***
В понедельник в кабинете я взялась подписывать первую выписку и полезла в боковой карман сумки.
Кармана хватило на два вдоха. Я вытряхнула сумку на кушетку — талоны, салфетки, ключи, блистер, ручка. Выдвинула все ящики стола, подняла коврик, обошла кабинет по кругу, потом второй раз по кругу.
Печати не было.
Я позвонила домой — никто не взял. Написала Игорю — ответ не пришёл.
Утренний приём я закрывала, отправляя людей в двести шестнадцатый, и каждому объясняла, что у меня технический вопрос. Женщина с направлением сказала, что ехала два часа с пересадкой. Ольга Тимофеевна вышла из своего кабинета и спросила, всё ли у меня в порядке, и я сказала, что всё.
В двенадцать зашла Вера Аркадьевна, села на кушетку рядом с моей вываленной сумкой и посмотрела на неё.
— Наташ. Дома не брали?
Я села напротив.
— Дома брали.
***
Он сидел на кухне и катал печать по клеёнке от ладони к ладони, как костяшку домино.
— Садись, поговорим по-нормальному.
Я не села. Я поставила сумку на стул, тот самый, и осталась стоять.
— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал?
— Я сделал так, чтобы ты меня выслушала. Ты со мной разговаривать перестала, Наташ. Ты со мной как с этим своим Володей.
— Ты забрал печать из моей сумки и уехал.
— Я её положу обратно. Сегодня же. Подпишешь Руслану — я закрою всё, и живём дальше, как жили. Восемнадцать лет как-то жили.
Я достала телефон и набрала свекровь.
— Людмила Петровна, приезжайте. Вы близко.
Игорь встал:
— Ты мать сюда не тащи.
— Тащу.
Она пришла через четырнадцать минут, в тапках, с ключами в кулаке, и первым делом спросила, что случилось с Тимой. Тима вышел из комнаты сам и остановился у косяка. Наушники висели на шее.
Я говорила стоя, коротко, потому что если бы села, то начала бы плакать.
— Пятнадцать тысяч он взял из конверта на юбилей. Я доложила свои в семь утра, чтобы никто не узнал.
— Наташ… — начала свекровь.
— Десять тысяч он взял у Тимы из коробки и попросил мне не говорить. Тима молчал неделю.
— Я не ребёнок, — сказал Тимофей. — Он у меня из коробки взял. Я сам видел, она на полке стояла.
Игорь резко повернулся к нему:
— Ты сейчас на кого?
— Он на полке стоял, — сказал сын и не отвёл глаз.
Я договорила:
— Двести тысяч вы дали ему на ванную в апреле прошлого года. Людмила Петровна, идите посмотрите ванную. Там шланг на изоленте, я мотала в январе.
Она пошла. Она правда пошла, шаркая тапками, и стояла там долго, а мы трое молчали на кухне. Потом вернулась и села, не снимая с плеча сумку.
— Игорь, — сказала она. — Где двести?
— Мам, ну ты сейчас тоже начнёшь.
— Где двести, я спрашиваю. Я их с книжки снимала.
— Отдам!
— Ты мне на них ванную обещал, — сказала она и заплакала — не громко, а как плачут за столом, вытирая под глазами костяшками.
Игорь сгрёб печать со стола в кулак.
— Ну хорошо. Хорошо! Я вам всем что, враг? Наташ, ты подписываешь — и я в две недели всё закрываю. Двести матери, десять пацану, пятнадцать твои. Всё. Тебе же несут, ты одну бумажку подпишешь и не заметишь.
— Ко мне не несут. Ко мне приходят. По талону, к восьми утра, и сдают анализы, как все.
Я протянула руку. Он подержал печать ещё секунду и положил мне в ладонь.
Дальше я делала простые вещи, и они заняли минут двадцать.
Я взяла из своей коробки на лекарства четырнадцать тысяч двести, отсчитала при всех и отдала Тимофею.
— Твои. Сдай завтра классной, поездка двадцатого.
Он взял и не сказал спасибо, только кивнул, и это было правильно.
Потом я попросила у Игоря номер Руслана. Он не хотел давать, дала свекровь — у неё был записан на бумажке, Руслан ей звонил в пятницу, пока мы были на работе. Я позвонила со своего.
— Руслан, это Наталья Сергеевна. Справки не будет, я вам в воскресенье сказала. И денег от меня не будет, ни пятнадцатого, ни потом. Что вы с Игорем решали — решайте между собой.
Он помолчал и спросил, точно ли это моё последнее слово. Я сказала, что точно, и положила трубку.
— Завтра регистратура открывается в восемь, — сказала я Игорю. — Талон возьмёшь к Смирнову, второй этаж, двести шестнадцатый. Я тебя не веду.
— Ты жена или кто?
— Я жена. Поэтому и не веду.
— А деньги?
— С моей карты больше ничего. Ни тебе, ни за тебя.
***
Через неделю он собрал сумку и уехал к матери — сказал, что на время, пока я «остыну».
Людмила Петровна звонила первые дни каждый вечер. Говорила, что я гордая, что мужики все такие, что у Валентины со второго подъезда муж вообще пил и ничего, дожили до внуков. Потом звонки стали реже. В конце ноября она приехала с кастрюлей, я взяла кастрюлю, а дальше коридора её не пустила, потому что знала, зачем она пришла: попросить, чтобы я поговорила со Смирновым и «сделала побыстрее». Кастрюлю я вернула через два дня, вымытую.
Ещё через месяц она сама спросила у меня телефон Смирнова. Не для Игоря — для себя, чтобы узнать, ходит ли он.
Руслан приезжал к ней во двор, я про это узнала от неё же. Двести тысяч ей никто не вернул, и ванную она теперь не поминает вовсе, а на Новый год сказала за столом, что деньги — дело наживное, и посмотрела на меня.
Тимофей съездил в Казань, привёз мне магнит с котом и рассказывал про экскурсию по кремлю четыре дня подряд, пока не надоело самому. Коробку с оленем он на полку больше не ставит.
Юбилей у Ольги Тимофеевны прошёл в декабре, ей купили мультиварку и цветы. Про конверт знает только Вера Аркадьевна, и она молчит крепче, чем я думала.
В феврале я шла из ординаторской и увидела его в коридоре у двести шестнадцатого. Он сидел на синем стуле с талоном, в куртке, которую я ему покупала. Мы поздоровались. Он спросил, нельзя ли как-нибудь без очереди, раз уж я тут работаю, и я сказала, что нельзя, и пошла к себе.
Вера Аркадьевна потом сказала, что я могла бы вести его сама, по-родственному, и никто бы слова не сказал.
Я ответила, что вела его восемнадцать лет — и он до сих пор считает, что мне несут.
«Останови машину! Это твоя бывшая жена с двумя младенцами»