Анастасия открывала банковское приложение по воскресеньям, после завтрака. Так повелось с самого начала: кофе, телефон, вкладка «Квартира». Под названием тянулась полоска, которая медленно заполнялась зелёным, а справа стояла цифра — сколько осталось до трёх миллионов.
Три миллиона они с Кириллом назначили себе первым взносом. Чтобы взять двушку не на самой окраине и не отдавать банку половину зарплаты двадцать лет.
Вместе они жили шестой год. Расписались через год после того, как съехались, и всё это время снимали однокомнатную квартиру на Гагарина. Хозяйка называла диван «почти новым», на балконе зимой стоял ящик с картошкой, а в ванной третий год капал кран, который Кирилл чинил каждую весну.
Анастасия работала в логистике большой торговой сети, вела группу из пяти человек и получала сто двадцать четыре тысячи. Кирилл был мастером-приёмщиком в автосервисе на Московском проспекте. Шестьдесят две. Ровно вдвое меньше, и оба это знали.
Обсуждать разницу Анастасии никогда не приходило в голову. Кирилла в сервисе ценили, постоянные клиенты спрашивали его по имени. Она считала, что зарплата — дело времени и везения, а в семье важнее, кто как держит слово.
Общий счёт был открыт на Кирилла. Так сложилось: в его банке шла зарплата, ставка по накопительному счёту там была выше, и он сам предложил:
— Перекидывай свою сюда. Будем всё видеть в одном месте.
Он поставил ей на телефон приложение со своим входом, выпустил к счёту дополнительную карту, и пятого числа каждого месяца Анастасия переводила туда зарплату целиком. Себе оставляла пару тысяч на обеды. Всё остальное шло в общий котёл, а в конце месяца излишек отправлялся на «Квартиру».
Ради этой вкладки они три лета подряд никуда не ездили. Анастасия донашивала пятую зиму серое пальто, у которого Кирилл в прошлом году пришил пуговицу от другого пальто, похожую, но не такую. Ноутбук у неё был рабочий, телефон — с трещиной в углу экрана.
— Вот купим квартиру, — говорил Кирилл, — и первое, что сделаем, — поедем на море. На две недели.
— На три, — поправляла она.
К весне на «Квартире» лежало миллион семьсот с небольшим. В марте Анастасии дали годовую премию, почти двести тысяч, и она в тот же вечер перевела её туда до рубля. Кирилл тогда принёс торт из кулинарии и сказал, что у него жена-ракета.
В конце лета полоска почти остановилась.
Сначала Анастасия не придала этому значения. В августе перевели на «Квартиру» сорок тысяч вместо привычных восьмидесяти. В сентябре — четырнадцать.
— Цены, Настя, — пожимал плечами Кирилл. — Ты видела, сколько сыр стоит? Я вчера за маслом зашёл, чуть не развернулся.
Цены действительно росли, тут спорить было не с чем. Анастасия стала ходить за продуктами по спискам, перестала брать готовые салаты, вернулась к гречке с котлетами, которые лепила в воскресенье на неделю вперёд. Завела в блокноте страничку и записывала, сколько уходит на еду.
На еду уходило даже меньше, чем весной. А деньги всё равно куда-то девались.
В октябре на «Квартиру» ушло шесть тысяч. Анастасия посмотрела на эту цифру, закрыла приложение и решила, что разберётся в выходные.
В субботу Кирилл ушёл на смену к девяти. Анастасия дождалась, пока хлопнет подъездная дверь, села на кухне с рабочим ноутбуком и выгрузила выписку по счёту за полгода. Раньше она смотрела только итоги месяца. Теперь отсортировала операции по картам.
Своя карта заканчивалась на 4410. Карта Кирилла — на 2286. Третья, с последними цифрами 7731, появилась в выписке второго августа.
Анастасия пролистала вниз и долго не могла остановиться.
Магазин косметики в торговом центре «Аура» — восемь девятьсот. Ювелирный на Ленинградском проспекте — двадцать три четыреста. Магазин женской одежды «Мадлен» — четырнадцать семьсот. Снова косметика. Снова «Мадлен», теперь пуховик за двадцать шесть тысяч. Салон красоты в Брагино. Обувь. Аптека. Опять ювелирный, серьги — восемнадцать тысяч.
Большинство покупок были сделаны по будням, днём, когда Кирилл стоял за стойкой в сервисе и при всём желании не мог оказаться в Брагино. В Брагино жила его мать.
Анастасия посчитала. За август, сентябрь и октябрь по карте 7731 ушло сто девяносто шесть тысяч четыреста рублей. Почти столько же, сколько ей дали премией в марте.
Она встала, налила воды, выпила стоя и снова села. Руки не дрожали, но было странное ощущение, будто она открыла чужое письмо и прочитала про себя.
Вечером Кирилл пришёл весёлый, с пакетом мандаринов.
— Первые в этом году, — сказал он, выкладывая их на стол. — Смотри, какие оранжевые.
Анастасия развернула к нему ноутбук.
— Что это за карта, Кирилл?
Он посмотрел на экран и на секунду замер. Потом снял куртку, повесил на крючок, вернулся.
— Это… подарки. Ну, по мелочи. Маме на день рождения, Светке из бухгалтерии на юбилей скидывались, ещё что-то.
— У твоей мамы день рождения в феврале.
— Ну заранее.
— Тридцать восемь операций, Кирилл. Пуховик за двадцать шесть тысяч. Салон красоты в среду в одиннадцать утра в Брагино. Ты в среду в одиннадцать утра где был?
Он сел напротив и долго молчал. Мандарины лежали между ними горкой, один скатился к краю стола, и Кирилл машинально поймал его.
— Я маме карту сделал, — сказал он наконец. — Дополнительную. К нашему счёту. В августе.
— Зачем?
— Настя, ну как зачем. Она всю жизнь в одном пальто ходила. Ты же знаешь, как она меня растила. Отец ушёл, мне восемь было. Алименты он платил так, что лучше бы не платил. Она днём на хлебозаводе, вечером полы в школе мыла. Я её ни разу в новом платье не помню. Ни разу, понимаешь? Она заслужила. Хоть на старости пожить по-человечески.
— Я понимаю, что ты хочешь ей помогать. Я сама сколько раз говорила: давай поможем, если надо. Помнишь, когда ей холодильник менять было, кто первый предложил?
— Ты.
— Я. Но, Кирилл, у твоей мамы пенсия тридцать четыре тысячи. Квартира своя, за аренду она не платит. Мы три года в отпуск не ездили. Я в этом пальто пятую зиму хожу. А она за три месяца потратила с нашего счёта почти двести тысяч. Тайком от меня.
— Не тайком. Я просто не сказал.
— Это и называется тайком.
Он потёр лоб.
— Ладно. Я не сказал. Потому что знал, что ты начнёшь считать.
— А что, не надо считать? Это моя премия. Мартовская. Которую я до рубля положила на квартиру.
— Это наши деньги, Настя. Общие. Мы же так договаривались.
— Мы договаривались складывать их на квартиру. А не на серьги за восемнадцать тысяч.
Кирилл отвернулся к окну.
— Ну и что ты хочешь? Чтобы я их вернул? Откуда? Из какой зарплаты? И зачем? Это мама, а не посторонняя тётка. Потратила и потратила, накопим ещё.
Сильнее всего Анастасию задело даже не то, что свекровь покупала пуховики. Кирилл знал, как они откладывали. Он сам брал с полки гречку подешевле и пересчитывал сдачу в магазине. Он помнил, сколько стоит каждая их тысяча и сколько часов на работе за ней стоит. И при этом спокойно разрешил своей матери тратить деньги, которые на две трети заработала жена.
— Отключи карту, — сказала она. — Сегодня.
— Настя.
— Сегодня, Кирилл. Позвони маме, объясни как хочешь. Хочешь помогать — давай договоримся, сколько в месяц, и будем переводить открыто. Пять тысяч, десять. Я не против. Но не так.
— Она обидится.
— Пусть обидится.
— Ты не знаешь мою мать. Она неделю трубку брать не будет. У неё давление скачет, когда она нервничает. Дай я сам с ней поговорю, по-нормальному. Не сразу.
— Сколько тебе нужно времени?
— Пару дней.
Анастасия посмотрела на него и кивнула. Ей очень хотелось, чтобы он сделал это сам.
Прошло два дня, потом три. Кирилл приходил с работы, ужинал, смотрел видео про ремонт коробок передач и про мать не заговаривал. В среду вечером Анастасия открыла приложение и увидела новую операцию по карте 7731: салон красоты, девять шестьсот.
— Ты говорил с мамой? — спросила она, когда Кирилл вышел из душа.
— Пока нет. Она в поликлинике была, неудобно было.
— А в салоне красоты ей было удобно?
Он промолчал.
— Кирилл, я тебя прошу последний раз. Отключи карту.
— Не буду я её отключать, — вдруг сказал он резко. — Не буду, и всё. Не хочу маму обижать. Ты мне потом спасибо скажешь, что я с ней не поругался.
На следующий день, в обед, Анастасия сидела в столовой бизнес-центра с Ларисой из соседнего отдела. Лариса была старше лет на десять, два года назад развелась и любила говорить, что теперь видит людей насквозь.
— Ты бледная, — сказала Лариса. — Опять отчёты?
Анастасия не собиралась рассказывать, но рассказала. Коротко, без подробностей, только про карту и про сумму.
Лариса долго мешала чай.
— Счёт на кого?
— На него.
— А зарплата твоя куда приходит?
— Ко мне, а я в тот же день перевожу к нему.
— Вот с этого я бы и начала. — Лариса отставила стакан. — Перестань переводить. Открой себе отдельный счёт и складывай туда. Ты же не обязана отдавать всё до копейки. А там посмотришь, как он запоёт.
— Это как-то… будто я его наказываю.
— Настя, тебя три месяца обкрадывали. Свои же. Никто не говорит наказывать. Просто кран закрой, а то так и будет капать.
Вечером Кирилл позвонил и сказал, что задержится: пригнали три машины из таксопарка, нужно было принять до закрытия. Анастасия сидела на кухне одна. Открыла приложение, вкладку «Карты». Там было три строчки: её, его и карта 7731 с подписью «Галина П.».
Приложение было оформлено на Кирилла, и вход тоже был его, но он сам поставил его ей на телефон, дав доступ к управлению картами, со словами: «Ты у нас главный бухгалтер». Анастасия нажала на третью строчку, потом на кнопку «Заблокировать». Телефон спросил, уверена ли она. Она подтвердила.
Потом написала мужу: «Карту твоей мамы я заблокировала. Ты не захотел».
Ответ пришёл через сорок минут: «Зачем ты так».
Кирилл пришёл в одиннадцатом часу, молча поужинал и лёг спать, отвернувшись к стене.
А на следующий день, в половине восьмого вечера, в дверь позвонили так, будто хотели вдавить кнопку внутрь стены.
Анастасия открыла. Галина Петровна стояла на пороге в том самом пуховике за двадцать шесть тысяч, с сумкой на сгибе локтя, в шапке и сапогах. Раздеваться она не стала. Шагнула в прихожую, прямо по коврику, и сразу перешла на крик:
— Ах ты, змея неблагодарная! Специально карту заблокировала, чтобы я на кассе опозорилась?!
Анастасия молчала. Из комнаты вышел Кирилл в домашних штанах и остановился у дверного косяка.
— Я тебя спрашиваю! — Галина Петровна повернулась к невестке всем корпусом. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня перед людьми выставила! Перед чужими людьми! Я там стою, как не знаю кто, а сзади очередь, а эта девочка на меня смотрит!
— Мама, — начал Кирилл.
— Помолчи! С тобой отдельно поговорим.
Выяснилось всё быстро, потому что Галина Петровна не умела рассказывать коротко. Кольцо она присмотрела ещё в сентябре, в ювелирном на Ленинградском. Золотое, с маленьким зелёным камнем, сорок одна тысяча. Ходила туда три раза, мерила, советовалась с подругой Тамарой. Продавчица Ира уже знала её по имени. Сегодня Галина Петровна наконец решилась. Ира упаковала кольцо в бархатную коробочку, поставила на прилавок. Терминал пискнул и написал: «Отказано».
— Я ещё раз приложила. Опять отказано! А сзади женщина стоит, с мужем, и муж этот на часы смотрит. И Ира мне говорит, вежливо так: «Галина Петровна, может, другой картой попробуем? Или наличными? Или давайте рассрочку оформим, это пять минут». Рассрочку! Мне! Как будто я нищая какая-то, которая на кольцо скопить не может! Я коробочку отодвинула и ушла. Мне в спину смотрели, я чувствовала. Тамаре теперь что я скажу? Я ей уже фотографию показывала!
— Галина Петровна, — сказала Анастасия, когда та остановилась перевести дыхание. — Карту заблокировала я. Потому что она привязана к нашему с Кириллом общему счёту. Это деньги, которые мы откладываем на квартиру. За три месяца вы потратили с этого счёта сто девяносто шесть тысяч. Мы не знали, то есть я не знала.
— Ну и что? — свекровь вскинула подбородок. — Сын обязан содержать мать! Это даже по закону так!
— По закону дети помогают родителям, если те нуждаются и не могут работать. У вас пенсия тридцать четыре тысячи и своя квартира. Мы снимаем однушку и шестой год копим.
— Ты меня ещё законам учить будешь? — Галина Петровна повернулась к сыну. — Кирюша! Ты слышишь, что она говорит? Скажи ей!
Кирилл смотрел в пол. На мать он не поднимал глаз, на жену — тем более. Стоял, держась одной рукой за косяк, как будто боялся, что пол под ним поедет.
— Кирилл, скажи, — повторила мать. — Ты же сам мне говорил: мама, бери, не считай, у меня премии хорошие. Говорил или нет?
Анастасия медленно повернулась к мужу.
— Премии?
— Ну а что? — Галина Петровна развела руками. — Он у меня на хорошем счету. Машины сам принимает, клиенты его по имени зовут. Он мне сказал: это мои деньги, мама, не думай ни о чём.
— Хорошо, — сказала Анастасия очень спокойно. — Тогда давайте посмотрим. Кирилл, покажи, пожалуйста, свои накопления. Свои. Отдельные от общего счёта.
— Настя, не надо.
— Надо. Мама же говорит, что ты обязан её содержать. Я не спорю. Покажи, из чего.
Он не двигался. Тогда Анастасия сама взяла со стола его телефон, на котором стояло то же приложение, и протянула ему.
— Открой.
Кирилл взял телефон. Пару секунд держал его в руке, потом всё-таки открыл и повернул экраном к матери. Там был общий счёт, «Квартира» и его собственная зарплатная карта, на которой лежало три тысячи двести рублей.
— Это что? — не поняла Галина Петровна.
— Это всё, что у Кирилла есть своего, — сказала Анастасия. — Его зарплата приходит сюда, а потом целиком уходит на общий счёт. Как и моя. Я получаю вдвое больше. Так что ваши кольца и пуховики, Галина Петровна, на две трети куплены на мои деньги. Не на премии Кирилла. Премий у него таких нет.
Свекровь растерянно посмотрела на сына. Впервые за весь вечер у неё пропал голос.
— Кирюша, это правда?
Кирилл кивнул, не поднимая головы.
— Ты же говорил…
— Я хотел, чтобы ты… — начал он и не договорил.
Галина Петровна постояла, потом поправила сумку на локте. Лицо у неё пошло пятнами.
— Ну и что, — сказала она, но уже тише. — Ну и что, что её. В семье всё общее. Она за тебя замуж шла, значит, и мать твою… Значит, и мне положено. Я на тебя жизнь положила. А она тут считает. Счетовод.
— Я не прошу вас ничего возвращать, — сказала Анастасия. — Я прошу больше так не делать.
— Да подавитесь вы своими деньгами!
Свекровь развернулась, задела сумкой вешалку, и с крючка упал шарф Кирилла. Дверь хлопнула так, что зазвенела ложка в чашке на кухне.
Шарф Кирилл поднимать не стал. Анастасия подняла сама и повесила обратно.
Они сидели на кухне до полуночи. Мандарины так и лежали горкой на столе, их никто не трогал.
— Почему ты сказал ей, что это твои премии? — спросила Анастасия.
Кирилл долго молчал.
— Потому что стыдно, — сказал он наконец. — Тамаркин сын ей шубу купил. Норковую. Мама мне это три раза рассказывала. Тамаркин сын. А я что? Я машины принимаю. Я даже матери ничего от себя подарить не могу, всё через тебя. Ты получаешь в два раза больше. Ты думаешь, я этого не чувствую?
— Я тебе хоть раз это сказала?
— Нет. Ты никогда не говорила. От этого только хуже.
Анастасия смотрела на него и понимала, что жалеет его. И что жалость ничего не меняет.
— Кирилл, помнишь, как мы выбирали район? Сидели вот здесь, на этом диване, с ноутбуком. Ты хотел возле парка, чтобы потом с коляской гулять. Помнишь, ты планировку распечатал, двушку на седьмом этаже, и повесил на холодильник? Она полгода там висела. Мы каждое лето говорили: потерпим, потом на море. Я пальто это донашиваю, потому что каждая тысяча — это на квартиру. И ты всё это знал. Ты каждый день видел, как я считаю. И молча дал маме карту.
— Мы бы всё равно накопили. Ну на полгода позже.
— Полгода я бы пережила. Ты решил за меня. Моими деньгами. И не сказал. А когда я спросила, соврал про подарки. А когда я попросила отключить, ты отказался.
— Я не хотел её обидеть.
— А меня?
Он не ответил.
Анастасия встала, взяла телефон и при нём открыла приложение своего банка, того, куда ей приходила зарплата. Открыла там отдельный накопительный счёт. Это заняло четыре минуты.
— С этого месяца я перестаю переводить зарплату к тебе. Мои деньги остаются у меня.
— Настя, ты что, разводиться собралась?
— Я собралась перестать бояться открывать выписку.
Остаток накоплений они делили в воскресенье. Сидели с двумя ноутбуками, распечатками и калькулятором, как бухгалтерия перед проверкой. Анастасия предложила считать просто: всё, что лежит на «Квартире», собрано из двух зарплат, где её — две трети, его — одна. Свою мартовскую премию она отдельно считать не стала.
— Значит, так, — сказала она, записывая в блокнот. — Сейчас на «Квартире» два миллиона триста восемнадцать тысяч. Если бы мамины покупки не уходили с общего, было бы два миллиона пятьсот четырнадцать. Мои две трети от этой суммы — миллион шестьсот семьдесят шесть тысяч. Это я забираю. Тебе остаётся шестьсот сорок две тысячи — это меньше трети от условной суммы, но ты сам сказал маме, что тратил свои премии. Пусть так и будет. Это наша добровольная договорённость, а не автоматический раздел по закону.
Кирилл посмотрел на цифры.
— То есть мамины покупки ты из моей доли вычла.
— Ты сказал маме, что это твои премии. Вот пусть они твоими и будут.
— Настя, это жёстко.
— Жёстко было, когда ты мне в глаза говорил «подарки».
Он долго сидел, глядя в блокнот. Потом спросил:
— А если я не соглашусь?
— Тогда я пойду к юристу и буду делить через суд. Деньги нажиты в браке, и там уже будут разбираться, на что ушли двести тысяч и с чьего согласия. Мне Лариса рассказывала, как это бывает. Я не хочу этого, Кирилл. Ни мне, ни тебе это не нужно.
— Я согласен, — сказал он тихо. — Только давай без юристов.
— Без юристов не получится. Нотариус всё равно нужен. Соглашение о разделе денег без нотариуса — просто бумажка. Это будет наша добровольная договорённость о распределении накоплений, зафиксированная у нотариуса.
Кирилл поморщился, но кивнул. Через неделю они сидели у нотариуса на Свободы, и Анастасия подписывала соглашение, где её доля была прописана цифрами и прописью. Деньги Кирилл перевёл ей в два приёма: у банка был лимит на переводы. Приложение с его входом Анастасия в тот же вечер удалила со своего телефона, при нём.
Быт тоже пришлось поделить. Аренду и коммуналку Анастасия предложила оплачивать в той же пропорции, две трети на ней, треть на нём. Продукты — пополам, по пятнадцать тысяч в общую коробку из-под чая, которая стояла на холодильнике. Всё остальное каждый оплачивал сам.
— Это честно, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты платил больше, чем можешь.
Кирилл кивнул. Ему, кажется, было всё равно, как именно делить.
Галина Петровна две недели не звонила ни сыну, ни невестке. Потом позвонила Кириллу, и разговаривали они долго. Анастасия не прислушивалась, но по обрывкам поняла: про кольцо. Кирилл повторял «мама, я понял», «мама, ну не могу я сейчас», «мама, давай я подумаю».
Через три дня на кухонном столе, под сахарницей, Анастасия нашла сложенный листок: договор рассрочки на десять месяцев. Ювелирный на Ленинградском. Сорок одна тысяча.
Она положила листок мужу на тумбочку и ничего не сказала. Он тоже ничего не сказал.
В конце ноября у Галины Петровны сломалась стиральная машина. Мастер насчитал за ремонт почти половину цены новой, и Кирилл купил матери новую — в кредит. Ещё через неделю мать попросила денег на зубы. Потом на подарок Тамаре на юбилей.
Сам Кирилл стал брать в сервисе субботние и воскресные смены. Приходил поздно, ел молча, засыпал перед телевизором. Однажды Анастасия заметила, что он обедает на работе лапшой из пакета, которую раньше терпеть не мог.
— Может, хватит? — сказала она как-то вечером. — Ты на себя посмотри. Ты же не обязан покупать маме всё, что она попросит.
— А что мне, отказывать?
— Иногда — да.
— Тебе легко говорить. Тебе она чужая.
Анастасия не стала спорить. Она знала, что Галина Петровна звонит сыну почти каждый день, и что слово «нет» Кирилл говорить так и не научился. Раньше вместо него платила она. Теперь он платил сам и впервые увидел, сколько это стоит.
В начале декабря Кирилл попросил у неё восемь тысяч до зарплаты. На свою треть аренды. Анастасия дала. Он вернул двенадцатого, до копейки, и в тот же вечер завёл разговор.
Сел на кухне, положил телефон экраном вниз, что делал всегда, когда собирался сказать что-то важное.
— Настя, давай вернём как было.
— Как было — это как?
— Общий счёт. Всё в один котёл. Ну нельзя так жить, мы как соседи по общаге. У каждого своя полка в холодильнике, коробка из-под чая с деньгами. Я так не могу.
— Тебе не хватает денег.
— Мне не хватает семьи! — Он повысил голос, потом сам себя одёрнул. — Ну и денег тоже не хватает, да. Я не железный. Я по выходным работаю, а всё равно в минус. Мама… Ну ты знаешь.
— Знаю. Поэтому и нет.
— Я больше не буду ей давать карту. Честно. Обещаю.
— Кирилл, ты мне уже обещал. Ты обещал поговорить с ней за два дня и не поговорил. Ты обещал, что мы копим на квартиру, а сам за моей спиной три месяца отдавал её маме. Если мы сейчас вернём общий счёт, я снова буду каждое воскресенье открывать выписку и проверять, нет ли там новой карты. Я так больше не хочу. Не могу.
— То есть ты мне не веришь.
— Нет, — сказала она. — Не верю.
Он смотрел на неё долго, как будто ждал, что она передумает. Потом встал, накинул куртку и вышел. Вернулся через час, пахнущий морозом, и лёг на диван в комнате, не раздеваясь.
После праздников они ещё пытались. Ходили в кино, однажды сварили вдвоём плов, почти как раньше. Но каждый раз, когда у Кирилла звонил телефон и на экране высвечивалось «Мама», Анастасия ловила себя на том, что ждёт: сейчас он скажет «да, мама, конечно». И он говорил.
В конце января Кирилл сам сказал, что поживёт у матери. «Пока. Чтобы аренду не платить, пока кредиты не закрою». Анастасия не стала удерживать. Он собрал две сумки, забрал свою кружку с логотипом сервиса и коробку с инструментами с балкона.
В марте они подали заявление о разводе через Госуслуги. Делить было уже нечего: всё, что касалось денег, было зафиксировано в нотариальном соглашении, спора о разделе накоплений не осталось, детей не было, квартиры тоже. Кирилл подтвердил заявление со своего аккаунта. Через месяц брак расторгли, и они пришли в ЗАГС за свидетельствами. У дверей Кирилл сказал:
— Я тебе зла не желаю, Настя.
— Я знаю.
— Мама до сих пор говорит, что это ты меня ограбила.
— Пусть говорит.
Он кивнул и пошёл к остановке. Анастасия видела, как он на ходу достаёт телефон и подносит к уху.
Галина Петровна, как потом рассказала общая знакомая, кольцо носила, не снимая. Показывала Тамаре и соседкам. Рассрочку за него Кирилл ещё выплачивал, а весной взял новую: матери понадобился пылесос, который сам моет полы.
Своих денег с отдельного счёта Анастасия не тронула за всю зиму ни разу, только докладывала из зарплаты и процентов по вкладу. К апрелю на её новой вкладке, которую она назвала просто «Моя», лежало миллион девятьсот — миллион шестьсот семьдесят шесть тысяч, полученных по нотариальному соглашению, и ещё двести двадцать четыре тысячи, накопленные за зиму. На двушку возле парка этого не хватало, но на хорошую однушку в новом доме на Тутаевском шоссе с ипотекой — вполне. Она взяла справку о доходах, сходила в банк, получила одобрение.
В апрельскую субботу, утром, она стояла в магазине «Мадлен» в торговом центре «Аура». Сюда она раньше не заходила ни разу, хотя бывала в этом центре каждую неделю за продуктами. Продавщица принесла ей светлое пальто, длинное, с широкими лацканами.
— Двадцать две тысячи, — сказала продавщица. — Последний размер остался.
Анастасия надела, посмотрела в зеркало. Подумала, сколько это в процентах от первого взноса. Посчитала. Около одного процента. И сказала:
— Беру.
Старое серое пальто с чужой пуговицей ей сложили в большой пакет. Она вынесла его из магазина и оставила у контейнера для одежды возле входа, аккуратно, вместе с пакетом.
В половине первого у неё был показ: однушка на девятом этаже, сорок один метр, окна на запад. Риелтор написала, что будет ждать у подъезда.
Анастасия застегнула новое пальто на все пуговицы, одинаковые, и пошла к остановке.
– Как вовремя ты получила наследство! Моей сестре сейчас квартира нужна! –Нагло заявил муж Наде.