— Ты почему решила, что можешь распоряжаться деньгами с нашей карты? — Ольга даже не сняла пальто, стояла в прихожей с телефоном в руке, и экран светился тем самым уведомлением. — Двадцать тысяч. Вчера. Мне пришло сообщение.
Игорь вышел из кухни с полотенцем через плечо. Он мыл посуду — хороший знак. Обычно после работы он не мыл ничего.
— Маме нужно было. Лекарства, — сказал он спокойно, будто речь шла о хлебе. — Я собирался сказать.
— Ты собирался сказать. — Ольга сняла сапоги, поставила их ровно, хотя внутри всё кипело. — Игорь, это наша карта. Наша. Мы копим на ремонт кухни. Ты помнишь, что у нас нет кухни? У нас есть плита и три шкафа от прошлых хозяев.
— Маме нужно было, — повторил он, и в голосе появилась та самая интонация, от которой у неё сводило челюсти: терпеливая, как у учителя, объясняющего таблицу умножения двоечнику. — Она болеет. Ты же знаешь.
— Я знаю, что она болеет. Я знаю, что мы ей помогаем. Но двадцать тысяч без разговора? Мы договаривались, Игорь. Крупные суммы — вместе.
— Это не крупная сумма.
Ольга замерла. Двадцать тысяч — это половина её зарплаты за месяц работы в регистратуре, где она сидела на четырёх окнах и слушала жалобы, потому что больше было некому. Двадцать тысяч — это новая плита, которую они выбирали два месяца. Двадцать тысяч — это то, что она откладывала, отказывая себе в кофе и в новых колготках.
— Для тебя, значит, не крупная, — сказала она тихо. — А для меня — крупная.
Игорь повесил полотенце на спинку стула. В его движениях появилась та осторожность, с которой люди начинают разговор, когда уже понимают, что он пойдёт не так.
— Оля, давай не будем. Она мне мать. У неё пенсия двенадцать тысяч. Ты хочешь, чтобы она экономила на таблетках?
— Я хочу, чтобы ты советовался со мной, когда берёшь деньги из общего бюджета. Это всё, что я хочу. Одно простое предложение.
— Хорошо, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Больше не буду.
Она смотрела на него и понимала: он говорит это не потому, что согласен, а чтобы закончить разговор. У него была такая привычка — соглашаться, чтобы его оставили в покое, а потом делать по-своему. За пять лет брака она выучила её наизусть.
— Ладно, — сказала она и пошла в спальню. По дороге задела плечом угол стены — специально, чтобы больно, чтобы не расплакаться.
Первый раз это случилось год назад. Тогда была тысяча. «Маме на лекарства». Потом две. Потом пять. «Маме на коммуналку». Ольга не считала мелочи, потому что мелочи — это мелочи. Но когда сумма перевалила за десять, она села и посчитала. Получилось нехорошо.
У Игоря была мать. Валентина Петровна, шестьдесят восемь лет, бывший бухгалтер, женщина с тихим голосом и твёрдым взглядом. Она никогда не говорила Ольге ничего плохого. Наоборот — всегда была любезна. «Олечка, спасибо, что присмотрела за моим мальчиком». «Олечка, вы такая хозяюшка». Гладко, вежливо, без единой зацепки.
Только вот «мой мальчик» оставался её мальчиком и в тридцать шесть лет. И этот мальчик не умел ей отказывать.
Через неделю после истории с двадцатью тысячами позвонил брат Игоря — Глеб. Ольга как раз разбирала пакеты с продуктами, и телефон, лежавший на столе, включился на громкую.
— Игорёк, привет. Слушай, там мама сказала, что вы ей подкинули. Ну, я тоже подкину, только позже. У нас с Верой ремонт, сам понимаешь.
— Да не вопрос, — ответил Игорь, даже не взглянув на Ольгу. — Я уже перевёл. Хорошо, что напомнил.
Ольга замерла с пачкой макарон в руке.
— Ты кому перевёл? — спросила она, когда он сбросил.
— Маме. Глеб тоже собирался, но у них ремонт. Я сказал, что мы уже.
— Мы уже. — Ольга положила макароны на стол. Медленно. — Игорь. Сколько ты перевёл на этот раз?
Он замялся. Всего на секунду, но она это увидела.
— Ну, пятнадцать.
— Пятнадцать. — Она вытерла руки о полотенце. — Значит, за неделю — тридцать пять тысяч. Это уже не мелочи, Игорь. Это половина твоей зарплаты.
— Оля, у мамы очередь на операцию. Ты знаешь. Ей нужно обследование. Платно, чтобы быстрее.
— А почему Глеб не скидывается?
— Глеб помогает, чем может. У него ремонт.
— У нас тоже ремонт. У нас уже год нет кухни.
Игорь вздохнул так, будто она была ребёнком, который не понимает простых вещей.
— Оля, ну что ты как маленькая. У Глеба двое детей. Ему тяжелее.
Ольга посмотрела на него. И вдруг очень отчётливо, как под вспышкой, увидела: у Глеба двое детей — это аргумент. У них с Игорем детей не было — и это тоже был аргумент. Только против неё. Потому что если у тебя нет детей, значит, ты свободна, значит, тебе легко, значит, ты можешь подождать.
— А нам, значит, легко, — сказала она.
— Я этого не говорил.
— Ты не говорил. Ты так думаешь.
Он не ответил. И это было хуже любого ответа.
Валентина Петровна жила в двухкомнатной квартире на окраине, в доме с протекающей крышей, и каждый раз, когда Ольга приезжала, та встречала её одинаково: чай, варенье, «садитесь, Олечка, вы устали». И в этой любезности было столько правильности, что Ольга сама начинала чувствовать себя виноватой. Непонятно в чём.
В субботу она поехала туда сама. Игорь был на смене, и она решила поговорить без него. Она не собиралась скандалить. Она хотела понять.
Квартира была прибрана, как всегда. На столе — аккуратная скатерть, чашки, печенье. Сама Валентина Петровна в синем халате, с уложенными волосами, выглядела не на шестьдесят восемь, а на пятьдесят пять, и это тоже было её оружием.
— Олечка, как хорошо, что зашли. Может, чаю?
— Да, спасибо.
Ольга села. Сделала глоток. Долго собиралась с духом, потом сказала просто:
— Валентина Петровна, я хочу спросить. Вы знаете, что Игорь перевёл вам тридцать пять тысяч за последнюю неделю?
Та поставила чашку ровно на середину блюдца. Не вздрогнула, не удивилась.
— Знаю. Это на обследование и на очередь. Мне нужно платно, у нас с этим строго.
— Понимаю. Просто… — Ольга подбирала слова. — Мы с Игорем копим на кухню. У нас нет нормального ремонта. И когда деньги уходят без предупреждения…
— Олечка. — Валентина Петровна мягко улыбнулась. — Я вам очень благодарна. Правда. Вы хорошая жена. Но Игорь — мой сын. И он знает, что мне тяжело.
Вот она, эта фраза. Не грубая, не злая — просто стена. «Он знает, что мне тяжело». А Ольга, значит, не знает. Или не должна знать. Или её трудности не считаются.
— Валентина Петровна, я не против помогать. Я против того, что это происходит без меня. Мы семья. Мы должны решать вместе.
— Конечно, — кивнула та. — Только вот вы с Игорем не всё решаете. Вы же понимаете, что сын всегда останется сыном. А жена… — она сделала паузу, очень деликатную, — жена приходит и уходит.
Ольга поставила чашку. Аккуратно, чтобы не звякнула.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего дурного, Олечка. Просто жизнь. Я уже видела, как уходят жёны. И Глебова первая ушла, и… — она замолчала, словно спохватившись. — Ладно. Не будем о грустном.
И вот тут Ольга поняла. Валентина Петровна не просто считала, что сын обязан ей. Она была уверена, что невестка в доме — временное явление. Что настоящая семья — это кровь. А Ольга — приложение к сыну, которое может отвалиться.
Домой она ехала в автобусе, смотрела в окно на серый снег и думала: за пять лет она ни разу не почувствовала, что Валентина Петровна считает её семьёй. Только «хорошей женой моего мальчика». Как будто она сдавала экзамен, который никогда не сдашь.
Вечером Игорь пришёл с работы усталый. Она ждала его на кухне, не включая свет.
— Поговорим? — сказала она, когда он вошёл.
— Опять? — Он даже не старался скрыть раздражение.
— Я была у твоей мамы.
Он замер с курткой в руке.
— Зачем?
— Хотела поговорить о деньгах. По-человечески.
— И?
— Она сказала, что жена приходит и уходит. А сын остаётся.
Игорь долго молчал. Потом повесил куртку и сказал то, чего она боялась:
— Ну, вообще-то она права.
Ольга не сразу поняла, что услышала.
— Что?
— Оля, ну не начинай. Она имела в виду не тебя конкретно. Просто жизнь так устроена. Мать — это мать. Это навсегда.
— А я, значит, не навсегда.
— Я этого не говорил.
— Ты сказал «она права». Она сказала, что жена приходит и уходит. Ты сказал: она права. Значит, ты считаешь, что я пришла и уйду.
— Оля, прекрати выкручивать мои слова. Я имел в виду, что мать одна. Её не заменишь. А мы… — он развёл руками, — мы же взрослые люди. Мы договоримся.
— Мы договариваемся уже год, Игорь. А кухни всё нет.
Он отвернулся, начал разбирать пакет, будто искал в нём что-то важное. И это было его главное оружие — не спорить, а уходить в быт. Ольга знала: ещё минута, и он начнёт складывать носки в ящик или проверять квитанции. Что угодно, только бы не смотреть ей в глаза.
— Игорь. — Она встала. — Скажи мне честно. Ты вообще считаешь меня своей семьёй? Или я у тебя квартирантка, которая помогает платить за коммуналку?
Он обернулся. В его глазах мелькнуло что-то настоящее — страх, что ли.
— Ты моя жена. Я тебя люблю. Но мама… она не может ждать.
— А я могу. Я всегда могу. Я же не мать.
Он ничего не ответил. И вот это молчание — оно было громче любого крика.
Она ушла спать одна. Лежала в темноте, смотрела в потолок и считала: сколько раз за этот год она промолчала? Сколько раз сказала себе «ладно, это же его мать»? Она вспомнила, как год назад они выбирали плиту. Игорь тогда сказал: «Возьмём подороже, хорошую». А через неделю перевёл матери пять тысяч. И плиту они не купили. До сих пор не купили.
Кто-то из её коллег как-то сказал: «Мужчина, который не может сказать «нет» матери, никогда не скажет «да» жене». Тогда Ольга посмеялась. Сейчас — нет.
Через две недели случилось то, что перевернуло всё.
Ольга пришла с работы раньше. Хотела приготовить ужин, сделать что-то нормальное, чтобы не думать о деньгах. Открыла дверь — и услышала голоса в гостиной. Игорь. И Валентина Петровна.
— …конечно, я всё понимаю, — говорила свекровь своим тихим, ровным голосом. — Но ты должен решить. Ты же видишь, какая она стала. Нервная, всё считает. Ты не думай, я не жалуюсь. Я просто за тебя переживаю. Тебе с ней тяжело.
Ольга остановилась в коридоре. Не дышала.
— Мам, ну что ты, — отвечал Игорь. — Она не нервная. Она просто устаёт.
— Устаёт. — В голосе свекрови появилась та самая мягкая горечь. — А я не устаю? Я одна, Игорёк. У меня никого нет. Только ты и Глеб. А Глеб весь в своей семье. Мне даже поговорить не с кем. Вот я приеду к вам — а тут она. И я чувствую себя чужой.
— Мама…
— Нет, ты не думай. Я не против неё. Просто тебе нужно быть главой семьи. Ты мужчина. Ты должен решать, куда идут деньги. А она… она пусть занимается домом. Вот и всё.
Ольга стояла в коридоре, прижав к груди сумку. И слушала, как её муж молчит. Как он не говорит «нет». Как он позволяет этому тихому голосу говорить за него.
— Я подумаю, мам, — наконец сказал Игорь. — Но не дави на неё.
— Я и не давлю. Я же ничего не говорю. Ты сам всё видишь.
Ольга бесшумно вышла и закрыла дверь снаружи. Постояла на площадке. Потом спустилась во двор и села на детские качели, хотя было холодно и темно.
Она не плакала. Просто сидела и думала.
«Ты должен решать, куда идут деньги». Вот в чём было дело. Валентина Петровна не просто хотела денег. Она хотела, чтобы её сын был мужчиной — но в её понимании. Чтобы он был главой семьи, то есть распоряжался Ольгой, а не жил с ней на равных. И Игорь, сам того не понимая, соглашался.
Когда она вернулась, свекрови уже не было. Игорь сидел на диване с телефоном.
— Ты рано, — сказал он.
— У нас гости были?
— Мама заезжала. Ненадолго.
— Что хотела?
— Да так. Проведать.
Ольга смотрела на него. Вот он, человек, с которым она прожила пять лет. Он не врёт. Он просто не говорит. И это, пожалуй, хуже.
— Игорь. Я слышала.
Он поднял голову.
— Что?
— Я стояла в коридоре. Слышала, как твоя мама сказала, что я нервная, что я всё считаю, что ты должен решать, куда идут деньги. И что она чувствует себя чужой в доме, где живёт твоя жена.
Он побледнел. Но не так, как бледнеют виноватые. Так, как бледнеют люди, которых поймали на чём-то, что они сами считали нормальным.
— Оля, ты неправильно поняла.
— Я всё поняла правильно. Вопрос в другом: что ты собираешься с этим делать?
— Что я должен делать? Она моя мать.
— А я твоя жена. Или уже нет?
Он встал.
— Оля, ну что ты как… Я же тебе сказал: я тебя люблю. Мама просто одинока. Она старше. Ей нужно внимание.
— Ей нужно не внимание. Ей нужно, чтобы ты был при ней. А я — на вторых ролях. И ты с этим согласен.
— Я не согласен. Я просто не хочу ссориться.
— Тогда ответь мне на один вопрос. — Ольга подошла ближе. — Если завтра твоя мать скажет, что я должна уйти, чтобы тебе было легче, — что ты сделаешь?
Он молчал. Долго. Слишком долго.
— Вот видишь, — сказала она.
— Это нечестный вопрос. Она такое не скажет.
— Она уже сказала. Только другими словами.
Он отвернулся. И в этом движении было столько всего: усталость, беспомощность, привычка. Он не выбирал между матерью и женой — он вообще не понимал, что этот выбор существует. Для него мать была данностью, как погода. А жена — как работа: с ней можно договориться.
Ольга пошла в спальню и начала собирать сумку.
— Что ты делаешь? — спросил он из коридора.
— Уезжаю.
— Куда?
— К сестре. На пару дней. Мне нужно подумать.
— Оля, прекрати. Не надо этого.
Она обернулась.
— Игорь, я не ухожу от тебя. Я ухожу от твоей мамы. Пойми разницу.
Он промолчал.
Она взяла сумку и вышла. На улице шёл снег, мокрый, тяжёлый. Она дошла до остановки, села в автобус и только там, у окна, уткнулась лицом в шарф и заплакала. Не от боли. От усталости.
У сестры она прожила три дня. Света выслушала, налила вина, сказала: «Ну и козёл». Но Ольга знала: Игорь не козёл. Игорь — человек, который никогда не отделялся от матери. Он был её сыном, а не её взрослым сыном. И это было даже страшнее.
На четвёртый день он позвонил.
— Оля, вернись. Пожалуйста. Я поговорил с мамой.
— И что?
— Она больше не будет вмешиваться. Я сказал ей.
— Что ты сказал?
— Что мы сами разберёмся.
Ольга усмехнулась.
— Игорь, это не ответ. Ты сказал ей, что мы сами разберёмся? А кто решает, куда идут деньги? Ты? Я? Или мы вместе?
Он замялся.
— Ну… вместе.
— А твоя мама знает, что теперь вместе?
— Я скажу ей.
— Нет, — сказала Ольга. — Не скажешь. Ты опять пообещаешь и не сделаешь.
Она положила трубку. И поняла: пока он не поймёт, что мать и жена — это не конкуренты, а разные люди, которые не должны делить его, ничего не изменится.
Вечером она поехала домой. Не потому, что простила. Потому что хотела увидеть своими глазами, что происходит.
В квартире было чисто. Даже слишком. Игорь стоял на кухне и что-то готовил. Она сняла пальто, прошла в комнату и остановилась.
На столе лежала квитанция. Не в ящике, не в стопке бумаг, а прямо на виду, будто её положили специально. Ольга взяла. Это был перевод на имя Валентины Петровны. Дата — вчера. Сумма — сорок тысяч.
Она смотрела на цифры и не чувствовала злости. Только пустоту.
— Игорь.
Он вошёл. Увидел квитанцию в её руке. И лицо у него стало таким, будто он ждал этого.
— Это на операцию. Нужно было срочно. Я хотел сказать.
— Ты хотел сказать. — Она положила бумагу обратно. — Игорь, я не против операции. Я против того, что ты снова сделал это без меня. После всего, что было. После того, как я уехала. Ты понял, что я уехала?
— Понял.
— И что ты понял?
Он молчал.
— Ты понял, что меня нужно вернуть. Но не понял, что для этого нужно измениться. Ты опять решил всё сам. Как твоя мама тебе и сказала. «Ты должен решать».
— Оля, это крайний случай…
— Каждый раз крайний, Игорь. Каждый раз. Сначала двадцать тысяч, потом тридцать пять, теперь сорок. А завтра сколько? Сто? Двести? И каждый раз я буду узнавать из уведомления? Или ты будешь оставлять квитанции на столе?
Он не ответил. И тут Ольга поняла, что это квитанция не случайно. Он её оставил. Не спрятал. Может, хотел, чтобы она увидела. Может, хотел, чтобы она сама начала разговор. Но всё равно не сказал.
— Игорь. — Она села на стул. — Я тебе скажу одну вещь. И ты послушай. Не перебивай.
Он кивнул.
— Когда мы поженились, я думала: мы семья. Настоящая. У нас общий бюджет, общие планы, общие проблемы. А теперь выясняется, что у нас две семьи. Одна — это ты и твоя мама. Другая — это я. И ты бегаешь между ними. Но только в одну ты вкладываешь деньги, а в другую — обещания. Я устала быть той, кому обещают.
Он сел напротив.
— Я не знаю, как это исправить, — сказал он тихо.
— Я знаю. Для начала — скажи мне правду. Ты считаешь, что твоя мать имеет право на наши общие деньги?
Он задумался. Долго. Потом сказал:
— Она имеет право на мою помощь. Но не на все деньги. Ты права. Я не должен был брать без тебя.
— Хорошо. Теперь второй вопрос. Ты считаешь, что твоя мать имеет право говорить, какой я должна быть женой?
— Нет.
— А ты считаешь, что я имею право знать обо всём, что происходит с нашими деньгами?
— Да.
— Тогда почему ты не сказал?
Он опустил голову.
— Я боялся. Что ты будешь против. Что начнётся скандал. Что придётся выбирать.
— И поэтому ты врал.
— Я не врал. Я просто не говорил.
Ольга вздохнула.
— Игорь, это одно и то же. Ты меня понимаешь? Одно и то же.
Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время в его глазах было что-то, похожее на понимание.
— Я понял, — сказал он. — Правда. Я думал, что если скажу, ты не поймёшь. А теперь вижу: не понимал я.
— И что дальше?
— Я не знаю. Но я не хочу тебя терять.
Ольга встала. Подошла к окну. За окном было темно, и в темноте горели окна соседних домов. Там, за этими окнами, тоже жили семьи. И у них тоже были свои квитанции, свои молчания, свои матери. И кто-то, наверное, справлялся. А кто-то — нет.
— Я дам тебе шанс, — сказала она, не оборачиваясь. — Один. Не потому, что я такая добрая. Потому что я не хочу потом думать, что не попробовала.
Он поднялся.
— Спасибо.
— Не благодари. Пока не за что. — Она повернулась. — Вот мои условия. С этого дня все деньги, которые уходят твоей маме, обсуждаются со мной. Не потому, что я против неё. А потому, что это наши деньги. Если ей нужно на операцию — мы сядем и посмотрим, откуда взять. Вместе. Если нужно на лекарства — вместе. Если она просто просит — мы вместе решаем, можем ли мы себе это позволить. Понял?
— Понял.
— Второе. Я не буду больше ездить к ней одна и выслушивать, что я временная. Если она хочет со мной поговорить — пусть говорит при тебе. Или не говорит вообще.
— Я скажу ей.
— Ты уже говорил.
— Я скажу по-другому. Серьёзно.
Ольга смотрела на него. И вдруг поняла, что он и правда не понимал. Не потому, что глупый. Потому, что вырос в этом. У него не было примера другой семьи. Отец ушёл рано, мать подняла двоих одна, и эта жертва стала фундаментом всего. Отказать матери означало для него предать её. И он не мог этого сделать, пока Ольга не показала ему, что предательство — это не отказ в деньгах. Это молчание.
— Третье, — сказала она. — Мы идём к семейному психологу. Не потому, что мы с тобой больные. Потому, что мы не умеем разговаривать. И это надо исправлять.
Он кивнул.
— Хорошо.
— И последнее. — Ольга подошла к нему. — Если ты ещё раз сделаешь что-то за моей спиной — я уйду. Не к сестре на три дня. Совсем. Ты меня понимаешь?
Он смотрел ей в глаза. Долго. Потом сказал:
— Я тебя понял.
— Я верю тебе. Но доверие придётся возвращать.
В тот вечер они впервые за много недель сели ужинать вместе. И говорили не о деньгах, не о матери, не о ремонте. О работе. О фильме, который Ольга хотела посмотреть. О том, что Игорь давно не был в бассейне. О простых вещах. И это было странно — сидеть напротив друг друга и не чувствовать стены.
Через неделю Ольга пошла к свекрови. Одна — но с другим настроением. Она не собиралась скандалить. Она собиралась обозначить границы.
Валентина Петровна открыла дверь и улыбнулась:
— Олечка, проходи. Я как раз чайник поставила.
— Спасибо. Я ненадолго.
Они сели. И Ольга сказала всё, что думала. Спокойно. Без обвинений. О том, что она не претендует на место матери. О том, что Игорь любит Валентину Петровну и будет помогать. Но — с её, Ольги, согласия. Потому что бюджет общий.
Свекровь слушала молча. Потом сказала:
— Я не хотела вас ссорить.
— Я знаю. Но вы сссорили. Каждый раз, когда говорили ему, что я нервная. Каждый раз, когда просили денег, зная, что он не скажет мне.
— Я не просила. Он сам.
— Он сам. Потому что не умеет вам отказывать. А вы это знаете. И пользуетесь.
Валентина Петровна опустила глаза. Впервые за всё время Ольга увидела в ней не свекровь, не соперницу, а уставшую пожилую женщину, которая боится остаться одна.
— Я боюсь, — сказала та тихо. — Что он забудет меня. Что у него будет своя жизнь, а я останусь в стороне.
— Он не забудет. Но у него уже есть своя жизнь. И я в ней не временная.
Свекровь посмотрела на неё. И кивнула.
— Хорошо.
Это было не примирение. Это было перемирие. И Ольга понимала: настоящая работа только начинается.
Домой она шла пешком. Вечер был холодный, но ясный. И она думала о том, что семьи не рушатся от одного скандала. Они рушатся от тысячи маленьких молчаний. От того, что кто-то не сказал вовремя. От того, что кто-то решил за двоих. От того, что «мама» и «жена» оказались по разным сторонам, хотя должны были быть на одной.
Она открыла дверь. Игорь ждал её на кухне. На столе стояла та самая плита — новая, блестящая, которую они выбирали два месяца. И коробка с её любимыми конфетами.
— Это откуда? — спросила Ольга.
— Я отложил. Из своей зарплаты. Не из общего. — Он подошёл. — Я подумал: ремонт можно и позже. А плиту — сейчас.
Она посмотрела на него. И вдруг поняла, что впервые за год он сказал не то, что она хотела услышать, а то, что он сам решил. Без матери. Без неё. Сам.
— Спасибо, — сказала она.
Он обнял её. И она впервые за долгое время не почувствовала в его объятиях просьбы. Только тепло.
Она знала: это не финал. Будут ещё звонки, будут ещё просьбы, будут ещё ссоры. Мать не станет другой. Глеб не станет помогать больше. И кухня не появится за один день. Но теперь она знала главное: её муж наконец понял разницу между «помогать» и «жертвовать». И между «мамой» и «женой» нет выбора. Есть только один способ — жить так, чтобы никому не приходилось выбирать.
Вечером она стояла у окна и смотрела, как зажигаются окна в соседних домах. Где-то там тоже спорили, мирились, молчали. И она подумала: семья — это не про то, кто кому обязан. Это про то, что два человека садятся за один стол и говорят друг другу правду. Даже когда это больно. Даже когда это страшно.
Особенно когда страшно.
Конец.
— По-твоему, я должна каждый обед бежать домой, чтобы накормить твоих племянников? Мне заняться больше нечем будет, правда