В телефоне у Дарьи было ежемесячное напоминание. Каждое десятое число, в девять утра, экран загорался одной строчкой: «Перевод Л. П. — 30 000». Она сама его поставила год назад, чтобы не забыть. И ни разу не забыла.
Год назад, в ноябре, Никита сел рядом с ней на диван, взял её за руку и сказал:
— Даша. Маме тяжело. Пенсия маленькая, а цены сама видишь какие. Давай пока поможем? Временно. Я вот-вот найду нормальную работу, с хорошей зарплатой. И сам буду маму содержать. Обещаю.
К тому времени они были женаты четыре года. Последние два из них Дарья зарабатывала заметно больше мужа. Она работала руководителем группы тестировщиков в айти-компании в Екатеринбурге, получала сто пятьдесят тысяч. Никита работал продавцом-консультантом в магазине электроники, получал пятьдесят и третий год говорил, что вот-вот найдёт что-то получше.
— Сколько маме нужно? — спросила тогда Дарья.
— Ну… Тысяч тридцать в месяц. Чтобы она не считала каждую копейку.
Тридцать тысяч — это было много. Но Дарья подумала: временно. Никита найдёт работу. Свекровь одна, ей правда тяжело. И согласилась.
Так появилось напоминание.
Каждое десятое число Дарья переводила Лидии Павловне тридцать тысяч. Свекровь никогда не благодарила. Иногда присылала короткое «получила». Чаще ничего.
Чтобы выкраивать эти деньги, Дарье приходилось отказываться от многого. От поездки с подругами в Казань. От курсов английского. От новой зимней куртки: старая, синяя, с потёртыми манжетами, ходила уже пятый сезон, и прошлой зимой молния начала расходиться. Дарья присмотрела новую ещё в октябре. Тёплую, светло-серую, до колена. Двадцать восемь тысяч. Почти ровно столько, сколько уходило свекрови каждый месяц. Она отложила покупку. Потом отложила ещё раз. Второй сезон куртка висела в закладках магазина.
Никита работу не искал. Точнее, говорил, что ищет. Иногда даже открывал сайт с вакансиями, листал, вздыхал.
— Ну что там предлагают? Шестьдесят тысяч за то же самое. Смысл менять?
Зато свою зарплату он тратил спокойно. Новые игры для приставки. Абонемент в спортзал, куда ходил раз в месяц. Пятничные посиделки в баре с друзьями. Кроссовки за двадцать тысяч. На продукты и коммуналку у него к концу месяца обычно не оставалось. Платила Дарья. Аренду двушки на Уралмаше тоже платила она.
Весной подруги позвали Дарью в Казань на майские. Три дня, поезд, гостиница в центре. Двенадцать тысяч на всё. Дарья долго смотрела на свой бюджет и отказалась. Десятого надо было переводить свекрови, а до зарплаты оставалось ещё две недели.
В тот же вечер Никита пришёл домой с пакетом из магазина электроники. Достал новую игру для приставки, шесть с половиной тысяч, и довольно показал ей коробку.
— Смотри, что взял! Давно ждал. Со скидкой для сотрудников.
— А я в Казань не поеду, — сказала Дарья.
— А чего? — удивился он, распаковывая игру. — Съездила бы. Развеялась.
— Денег нет, Никита.
— Ну, бывает, — пожал он плечами и включил приставку.
Однажды Дарья случайно услышала, как он говорит с матерью по телефону на балконе.
— Мама, ну конечно. Десятого Дашка переведёт. А если на стрижку не хватит, скажи, я её попрошу ещё пятёрку скинуть. Да она не обеднеет, у неё там премии постоянно.
Дарья тогда тихо закрыла балконную дверь и ничего не сказала. Но запомнила это «не обеднеет».
Через полгода он перестал вообще говорить о переводах. Будто это было само собой разумеющимся. Как свет и газ.
— Даша, ты маме перевела? — спрашивал он одиннадцатого.
— Перевела.
— Ну хорошо.
И всё. Никаких «спасибо». Никаких «скоро я сам». Помощь матери как-то незаметно стала её обязанностью. Не временной. Постоянной.
Летом Лидия Павловна впервые позвонила самой Дарье. Не Никите.
— Дарья, мне на зубы надо. Мост ставить. Пятьдесят тысяч. Ты переведи в этом месяце не тридцать, а восемьдесят. Тебе ж нетрудно, ты у нас богатая.
— Лидия Павловна, у меня нет лишних пятидесяти тысяч. Я и так вам каждый месяц перевожу.
— Ну так это на жизнь. А это на здоровье. Ты что, свекрови на зубы пожалеешь?
Дарья тогда всё-таки перевела. Не пятьдесят, двадцать. Сверху, отдельно от регулярных тридцати. Свекровь прислала сообщение: «Мало. Ну ладно». И больше ничего.
Дарья несколько раз пыталась поговорить.
— Никита, давай пересмотрим наши расходы. Я одна плачу за квартиру, продукты, коммуналку. И маме твоей тридцать. Мне ничего не остаётся. Может, ты хотя бы половину маме будешь давать?
— Даша, ты опять? — Никита морщился. — Ну что ты как бухгалтер? Считаешь, считаешь. Это мама моя. Ей больше никто не поможет. Мелочная ты.
— Я не мелочная. Я просто хочу купить себе куртку.
— Ну купи. Кто тебе мешает?
— Тридцать тысяч в месяц мешают.
— Ой, всё. Жадность это, Даша. Обычная жадность.
После каждого такого разговора Дарья чувствовала себя виноватой. И уступала. И десятого числа снова переводила.
В конце октября Лидия Павловна приехала к ним без звонка. В субботу вечером, из Верхней Пышмы, с сумкой домашних пирожков. Никита обрадовался. Дарья, которая весь день доделывала срочный рабочий отчёт, накрыла на стол.
За ужином свекровь сначала говорила о соседях, о ценах, о погоде. Потом вдруг посмотрела на невестку поверх очков.
— Дарья, а ты всё в своём компьютере сидишь? Даже в субботу?
— Отчёт горит, Лидия Павловна. Сдать в понедельник.
— Ну конечно, — свекровь усмехнулась. — Начальница. Важная. Ты, говорят, больше Никиты получаешь?
— Да. Получаю.
— Вот и видно, — сказала Лидия Павловна. — Возгордилась ты, Дарья. Ходишь королевой. Думаешь, раз деньги есть, так всё можно. Женщина должна быть мягче. Скромнее. А ты вон, работой своей кичишься.
Дарья опустила вилку.
— Я не кичусь. Я просто работаю.
— Работаешь. — Свекровь поджала губы. — Знаешь, что я тебе скажу. Не пара ты моему Никите. Ему нужна жена тёплая, домашняя, покладистая. Чтоб мужа уважала. Чтоб борщи варила, а не в компьютер до ночи пялилась. А ты что? Ни детей, ни уюта. Одни деньги на уме.
Дарья посмотрела на мужа. Никита сосредоточенно жевал пирожок. Молчал.
— Лидия Павловна, — сказала Дарья тихо, но твёрдо. — Я прошу вас меня не оскорблять. В моём доме. Я уважаю вас. Я уважаю свою работу. Прошу и ко мне, и к моему труду относиться с уважением.
— С уважением? — свекровь фыркнула. — Деньгами уважение не купишь, милая. Деньги никому ничего не доказывают.
Повисла тишина. Дарья ждала, что Никита скажет хоть что-нибудь. «Мама, хватит». «Мама, ты не права». Хоть что-то.
Никита взял ещё один пирожок.
Свекровь уехала через час. А когда за ней закрылась дверь, Никита повернулся к жене.
— Ты зачем маму обидела?
— Я? Обидела?
— Ну а кто? Ты ей сказала «не оскорбляйте меня». Она пожилой человек! Она чуть не расплакалась в такси, мне написала. Позвони ей завтра и извинись.
— Никита. Твоя мама назвала меня недостойной тебя. За моим столом. Который я оплачиваю. А ты сидел и ел пирожки.
— Она просто высказала мнение! Она мать! Ей можно!
— А мне нельзя попросить, чтобы меня не унижали?
— Ты извинишься или нет?
— Нет.
Никита хлопнул дверью в спальню. Дарья осталась на кухне. Мыла посуду и думала. О куртке в закладках. О Казани. О тридцати тысячах. О пирожке, который Никита жевал, пока его мать говорила, что она ему не пара.
Десятого ноября, в девять утра, экран телефона загорелся привычной строчкой: «Перевод Л. П. — 30 000».
Дарья посмотрела на неё. Долго. Потом смахнула уведомление и пошла на работу.
Перевода в тот день не было.
На работе она весь день ловила себя на том, что берёт телефон в руки. Открывает приложение. Закрывает. Её коллега Аня, сидевшая за соседним столом, в обед не выдержала.
— Даша, ты чего такая? Что случилось?
Дарья рассказала. Коротко, без подробностей. Про тридцать тысяч. Про ужин. Про пирожки.
Аня долго молчала, крутя в руках стаканчик с кофе.
— Знаешь, что самое странное? — сказала она наконец. — Ты рассказываешь и сама себя оправдываешь. Будто ты что-то плохое сделала. А ты просто перестала платить за человека, который тебя оскорбляет.
— Мне всё равно кажется, что я жадная.
— Ты двенадцать месяцев подряд платила по тридцать тысяч в месяц свекрови, которая тебя ни разу не поблагодарила. Это триста шестьдесят тысяч, Даша. Жадные люди так не делают.
Дарья посмотрела на неё. Триста шестьдесят тысяч. Она никогда не складывала. Почти двенадцать новых курток.
Никита ничего не заметил. Он вообще не следил за этим, он давно считал это не своим делом. Узнал вечером, когда ему позвонила мать. Дарья слышала разговор из комнаты.
— Как не пришли? — переспрашивал Никита. — Мама, ну может задержка. Банк. Ну завтра придут. Да не переживай. Я разберусь.
Он не разобрался в тот вечер. Видимо, решил, что действительно задержка. А может, просто не захотел портить себе вечер с приставкой.
А в шесть утра Дарья проснулась от того, что её кто-то тряс за плечо. Резко, больно.
Никита стоял над кроватью. Лицо красное, в руке телефон.
— Совсем оборзела?! Маме деньги перекрыла, а сама спишь спокойно?!
Дарья села на кровати, моргая. За окном было ещё темно.
— Никита, шесть утра.
— Да мне плевать, сколько утра! Мама мне всю ночь звонила! Она в магазин сходить не может! У неё за коммуналку не плачено! А ты тут дрыхнешь! Ты зачем перевод не сделала?!
Дарья включила ночник. Посмотрела на мужа. Он стоял над ней, тяжело дыша.
— Я не сделала перевод, потому что больше не буду содержать твою маму.
— Что?!
— Больше не буду. Ни тридцать, ни десять, ни пять. Ничего.
— Ты что несёшь? — Никита даже растерялся. — Это из-за того раза? Из-за того, что мама тебе правду сказала? Ты обиделась и решила отомстить пожилому человеку?
— Я не мщу. Я просто перестала.
— Восстанови переводы! Сегодня же! Все! И за этот месяц, и дальше! Слышишь? Это предательство, Дарья! Ты предаёшь семью!
Дарья спустила ноги с кровати. Нашла тапки. Встала.
— Никита. Год назад ты сидел рядом со мной на диване и говорил: «Это временно. Я вот-вот найду нормальную работу и сам буду содержать маму». Помнишь?
— Ну и что?
— Прошёл год. Ты хоть одно резюме отправил? Хоть на одно собеседование сходил?
Никита молчал.
— Не сходил, — сказала Дарья. — Ты за год даже работу не сменил. Зато привык. Привык, что я плачу за квартиру. За продукты. За свет. Привык, что десятого числа твоя мама получает тридцать тысяч. Из моих денег. Ты даже спасибо ни разу не сказал. Ни ты, ни она.
— Да при чём тут спасибо? Это же мама!
— Твоя мама. Которая две недели назад сказала мне, что я тебя недостойна. А ты ел пирожки.
Никита вдруг выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз.
— Ну знаешь что. Мама всегда будет для меня главнее. Всегда. Жён может быть много, а мать одна. Запомни это.
Дарья смотрела на него и вдруг почувствовала странное облегчение. Будто наконец сложился пазл, который она пять лет пыталась собрать.
Вот почему он никогда её не защищал. Ни при свекрови, ни при его друзьях, ни при ком. Вот почему переводы стали её обязанностью. Ему не нужна была жена. Ему нужен был удобный кошелёк. С функцией готовки ужинов и молчаливого согласия.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Раз мама главнее, тогда давай так. Ты сам будешь переводить маме тридцать тысяч. Каждое десятое число. Из своей зарплаты. Начиная с этого месяца.
Никита открыл рот.
— Из моей? Ты в своём уме? У меня пятьдесят! Мне что, на двадцать жить?
— А мне сколько на жизнь оставалось после твоей мамы, квартиры и продуктов? Ты считал?
— Да это другое! У тебя зарплата втрое больше!
— А мама — твоя.
Никита замолчал. Дарья видела, как у него в голове прокручиваются цифры. Тридцать маме. Двадцать себе. Ни бара, ни новых игр, ни кроссовок. И впервые за пять лет она увидела, чего стоили все его обещания. Он любил маму ровно до тех пор, пока её содержала жена.
— Значит, так, — сказал он наконец, зло, с вызовом. — Не хочешь по-хорошему? Тогда развод. Я подаю на развод. Посмотрим, как ты одна запоёшь.
Он смотрел на неё и ждал. Дарья знала этот взгляд. Так было и раньше: угроза, потом её слёзы, потом примирение и новый перевод.
— Хорошо, — сказала она. — Давай разводиться.
Никита моргнул.
— Чего?
— Я согласна. Давай разводиться. Я устала, Никита. Я пять лет оплачиваю любовь, которую давно не получаю. Ни от тебя, ни от твоей мамы. Хватит.
Он стоял посреди спальни в шесть утра, с телефоном в руке, и смотрел на неё как на незнакомого человека. Видимо, такого ответа он не ожидал совсем.
Потом пришёл в себя.
— Ну и ладно! — выкрикнул он. — Только учти! У нас общий счёт! Там накопления! Половина моя! Я всё заберу!
На совместном накопительном счёте лежало четыреста двадцать тысяч. Дарья копила туда последние три года, понемногу, на первоначальный взнос. Никита за это время положил, кажется, тысяч тридцать.
— Хорошо, — сказала Дарья. — Разделим по взаимному согласию. Пополам. Это общие деньги, накопленные в браке. Я не спорю.
Никита явно ждал скандала и опешил снова.
— Пополам?
— Пополам. Двести десять тебе, двести десять мне. Но с этого дня всё остальное ты оплачиваешь сам. Свою еду, свой телефон, свою маму. Я за тебя больше ничего не плачу.
Он хотел что-то сказать. Не нашёлся. Развернулся и ушёл на кухню, хлопнув дверью.
Руки у неё немного дрожали. Плечо, за которое он её тряс, ныло. Она потёрла его и подумала, что за пять лет он ни разу не вскакивал вот так ради неё. Когда у неё была температура под сорок, он ушёл с друзьями на футбол.
Дарья посмотрела на часы. Шесть двадцать. На работу к десяти. Она легла обратно, натянула одеяло до подбородка и, к своему удивлению, уснула. Спокойно. Без снов.
Неделю они жили как соседи. Никита ночевал на диване, ел отдельно, разговаривал только по делу.
В четверг вечером он вдруг постучал к ней в комнату. Встал в дверях, неловко переминаясь.
— Даша. Слушай. А может, ну его, этот развод? Давай как было. Ну хоть пятнадцать маме переводи. Я вторую половину сам буду добавлять. Честно. Я уже на сайте вакансии смотрел.
— Никита, ты год назад тоже смотрел вакансии. И тоже говорил «честно».
— Ну я же сейчас серьёзно.
— А тогда был несерьёзно?
Он постоял, помолчал. Потом махнул рукой и ушёл обратно на диван. Больше он об этом не заговаривал. Деньги разделили в пятницу: Дарья сама перевела ему двести десять тысяч, ровно половину, и показала выписку.
Сначала он, кажется, обрадовался. А потом, видимо, посчитал. Двести десять тысяч. Тридцать маме каждый месяц. Аренда, если снимать. Еда. Через несколько месяцев от двухсот десяти не останется ничего.
В субботу Никита собрал вещи. Приставку, кроссовки, одежду, абонемент в спортзал. Квартира была съёмная, договор оформлен на Дарью, и оставаться в ней после расставания он не собирался. Собственного жилья в Екатеринбурге у него не было. Он вызвал такси до Верхней Пышмы.
— К маме поеду, — бросил он в прихожей. — Хоть кто-то меня ценит.
— Передай ей, что десятого числа переводов не будет, — сказала Дарья.
Он хлопнул дверью.
Вечером, оставшись одна, Дарья долго сидела на кухне с калькулятором в телефоне. Тридцать свекрови. Продукты на двоих, теперь на одну. Никитин телефон, который она оплачивала по семейному тарифу. Его доля коммуналки. Выходило, что каждый месяц у неё теперь оставалось почти на пятьдесят тысяч больше — по её приблизительной оценке, с учётом всех прекратившихся расходов. Она пересчитала дважды. Потом засмеялась вслух, одна, в пустой кухне.
Через час позвонила Лидия Павловна.
— Ты что натворила?! Ты что сделала с моим сыном?! Выгнала из дома! Без денег! С одной сумкой! Ты разрушила семью! Ты ему жизнь сломала! Да чтоб тебе…
Дарья не стала дослушивать. Нажала отбой. Потом зашла в настройки и заблокировала номер. Потом заблокировала ещё и второй, с которого свекровь иногда звонила с дачи.
В декабре супруги подали совместное заявление о расторжении брака в ЗАГСе. Никита пришёл хмурый, похудевший. Подписал, не глядя на неё.
Сам развод зарегистрировали в январе, когда прошёл установленный законом месяц со дня подачи заявления.
На выходе из ЗАГСа Никита вдруг остановился.
— Даша. Мама теперь у меня каждый месяц тридцать требует. Говорит, раз ты не даёшь, значит, должен я.
— И как?
Он пожал плечами.
— Даю пятнадцать. Больше не могу. Она обижается.
— А работу нашёл?
— Ищу, — буркнул он. — Звали в сервисный центр, на семьдесят. Пойду, наверное. Мама говорит, что я должен был это ещё год назад сделать.
Дарья ничего не ответила. Только кивнула. Ей было даже немного его жаль. Но не настолько, чтобы снова за него платить.
В середине декабря, по дороге с работы, Дарья зашла в торговый центр и наконец купила ту самую светло-серую куртку до колена, которая два сезона висела в закладках. Старую синюю, с разошедшейся молнией, отнесла в пункт сбора одежды у метро.
Десятого января, в девять утра, телефон загорелся привычной строчкой: «Перевод Л. П. — 30 000».
Дарья открыла календарь. Нашла повторяющееся событие. Нажала «изменить».
Стёрла «Перевод Л. П.». Подумала секунду. Набрала: «Себе. На отпуск».
Сумму оставила прежней.
Потом открыла банковское приложение и перевела тридцать тысяч на свой новый накопительный счёт. Тот, к которому больше никто, кроме неё, доступа не имел.
«Да, твоя подруга беременна от меня, но это ничего не значит. Я не собираюсь принимать участия в воспитании её ребёнка. Между нами ничего»