– Лида, пусти пожить, дочь меня выписывает, – сказала бывшая свекровь.
Я как раз несла к раковине кастрюлю с картошкой. Так и застыла с ней над сливом, с телефоном у плеча.
– Нина Аркадьевна, подождите. Кто вас выписывает? – спросила я.
– Регинка. Сказала, к концу месяца чтобы меня в квартире не было. Ни на бумаге, ни так.
– Как она вас выпишет? Вы же у себя дома.
В трубке помолчали. Там бубнил телевизор, и в нём тоже кто-то на кого-то кричал.
– Не у себя, – сказала Нина Аркадьевна. – У неё. Квартира-то теперь Регинкина, я ж ей дарственную написала. А теперь она мне бумагу принесла. Заявление какое-то, в МФЦ подписать. Я сказала, без очков не подписываю.
– А очки где? – спросила я.
– В серванте. Я их туда нарочно убрала.
Я слила картошку и прижала телефон плотнее.
– А Стасу вы звонили?
– Третий день звоню. Не берёт.
– Значит, звоните четвёртый. Сын всё-таки.
– Лида, ну что ты как неродная. У тебя Кириллова комната пустая, внук всё равно в Казани. Я тихонько, ты меня и не заметишь.
– Я вам теперь как раз неродная, Нина Аркадьевна. По паспорту, – сказала я. – Регина где?
– Тут она. В коридоре стоит, слушает.
– Дайте ей трубку.
Зашуршало, и в ухо мне ударил голос бывшей золовки, бодрый, как у ведущей прогноза погоды:
– Лид, привет. Ты маму не слушай, она себя накрутила. Никто её не выгоняет. У меня тут ремонт намечается, ей бы месяц у тебя перекантоваться. Тебе жалко, что ли?
– Ремонт, значит, в маминой квартире, – сказала я. – А жить маме у меня. И выписывать её зачем? Обои и без прописки приклеятся.
Регина хмыкнула.
– Лида, ты вечно всё усложняешь. Всё, мне некогда.
И сунула телефон обратно матери.
– Ну вот, – сказала Нина Аркадьевна. – Видишь, какая она.
– Вижу. Теперь вы меня послушайте. Жить ко мне – нет. Завтра в десять я сама к вам приеду и посмотрю, что там за ремонт. И ничего не подписывайте. Ни одной бумажки, даже если Регина скажет, что это квитанция за свет.
– Лида, мне ж идти некуда. Сестра в Ирбите сама у зятя на раскладушке спит.
– Знаю. Поэтому и говорю: из своей квартиры никуда. Бумагу эту в сервант к очкам, а сами сидите дома.
– Ладно, – сказала она. – Сиди тогда в своих двух комнатах.
– Посижу. До завтра, Нина Аркадьевна.
Она вздохнула так, будто я отказала ей в куске хлеба, и отключилась.
До десяти утра ждать не пришлось. Без двадцати девять запиликал домофон.
– Лидуша, открывай, – сказала Нина Аркадьевна. – Я с вещами.
***
На крыльце стояла клетчатая сумка на колёсиках. Рядом – Нина Аркадьевна в сером пальто с меховым воротником, под мышкой подушка в наволочке с васильками. Белая машина Регины как раз выруливала со двора.
– А Регина? – спросила я.
– На работу опаздывала. Высадила и поехала. Сказала, ты не откажешь.
Шёл мокрый снег, а она стояла без шапки. Я забрала у неё подушку и пропустила в подъезд.
На кухне Нина Аркадьевна сняла пальто, села к столу и выложила из кармана пульт от телевизора. Чёрный, с кнопками, стёртыми до белого.
– Это зачем? – спросила я.
– Регинка сказала, у тебя телевизор мудрёный. Без своего пульта я не разберусь.
– Нина Аркадьевна, у меня телевизор другой фирмы. Ваш пульт его не послушается. Он и меня-то слушается через раз.
– Ничего, настроишь. Регинка сказала, ты у нас безотказная.
– Регина у меня не прописана, чтобы за меня решать, – сказала я и включила чайник. – Чай – да. Завтрак – да. Ночевать – нет.
Она поджала губы. Губы у неё всегда были накрашены, даже сейчас, с утра, морковной помадой, которую она покупала одну и ту же, сколько я её знала.
– Двадцать восемь лет ты мне невесткой была, – сказала она. – А теперь чаем откупаешься.
– Двадцать восемь была. Полгода как нет, – сказала я. – И на разводе вы мне сами сказали, что я вашему Стасу жизнь испортила. Я вам тогда ответила: пусть дальше портит сам, у него лучше выйдет.
Нина Аркадьевна отвернулась к окну.
Я набрала Регину. «Абонент временно недоступен». Набрала Стаса – длинные гудки и тишина. Тогда я написала ему: «Твоя мать у меня с вещами. Позвони ей или мне». Две серые галочки посинели почти сразу. Ответа не пришло.
– Прочитал, – сказала я.
– Он занятой, – сказала Нина Аркадьевна. – У него работа.
– У меня тоже работа. В час смена. Так что до часу мы с вами всё решим.
Пока я жарила ей яичницу, она ушла в ванную и пропала там минут на десять. Вышла довольная, с мокрыми руками. Я заглянула. На моём крючке висело её вафельное полотенце с петухами. В моём стакане, рядом с моей щёткой, стояла её, зелёная.
Я вынула щётку, сняла полотенце и сложила всё обратно в клетчатую сумку. Застегнула молнию до конца.
– Одевайтесь, Нина Аркадьевна. Я вас домой отвезу.
– Не поеду. Там Регинка злая.
– Вот и хорошо. Поговорим втроём.
– Лида, ты что, меня выгоняешь?
– Я вас домой везу. Это разные вещи. Выгоняет вас кто-то другой.
Она постояла посреди кухни, потом молча надела пальто. Пульт я сунула в карман своей куртки – отдам на месте.
Ехали мы двадцать минут. Первые десять Нина Аркадьевна смотрела в окно и мяла ручку сумки, потом не выдержала.
– Взяла бы ты меня на месяц, и никакого шума бы не было.
– Шум, Нина Аркадьевна, будет так и так, – сказала я. – Вы мне лучше скажите, зачем вы квартиру одной Регине подарили. Почему не на двоих детей?
– Так Стасик сам отказался. Пришёл и говорит: мам, пиши всё на Регинку, мне ничего не надо, у меня своё есть. – Она даже выпрямилась. – Золотой у меня сын. Не то что некоторые.
– Своё у него – машина в кредит, – сказала я. – Другого своего у него нет, это я точно знаю.
– Значит, тем более благородно.
Я включила поворотник. Про Стаса мы с ней спорили всю мою замужнюю жизнь, и ни одного спора она не проиграла – по крайней мере, так считала она.
У её подъезда стояла чужая серебристая машина. Дверь квартиры на третьем этаже оказалась не заперта.
На кухне молодая женщина в пуховике мерила рулеткой простенок между окном и плитой. Мужчина рядом фотографировал на телефон батарею.
– Вы кто? – спросила я.
– Мы покупатели, – сказала женщина и опустила рулетку. – Регина Олеговна дала ключи, разрешила замерить под холодильник. Она сейчас подъедет. А вы кто?
Нина Аркадьевна стояла в дверях кухни, не сняв пальто, и смотрела на свою плиту, как на чужую.
– Какие покупатели? – сказала она. – У меня ремонт.
Женщина посмотрела на мужа, муж – на батарею.
– Мы задаток внесли, – сказала женщина уже тише. – Двадцать восьмого сделка. Нам сказали, бабушка к невестке переезжает, квартира будет без прописанных.
– К бывшей невестке, – сказала я. – Это я. И никуда бабушка не переезжает.
Внизу хлопнула дверь подъезда, по лестнице быстро застучали каблуки.
– Мам? – раздалось из прихожей. – А ты что здесь делаешь?
***
Регина вошла на кухню, не разуваясь, увидела меня и остановилась.
– Понятно, – сказала она. – Лида, ты кто здесь вообще? Ты нам никто. Бывшая.
– Бывшая, – сказала я. – Поэтому и привезла твою маму туда, где она прописана. А не оставила у себя, как ты задумала.
– Квартира моя. Мама мне её подарила, документы в порядке. Что хочу, то и делаю.
– Регин, – сказала Нина Аркадьевна. – Ты ж говорила, ремонт.
– Мам, а что я должна была сказать? Что продаю? Ты бы неделю ревела. У меня кредитки, Артёмка женится, молодым жить негде. Мне эти деньги вот так нужны.
– Ты говорила, ремонт, – повторила Нина Аркадьевна.
– Да что ты заладила! И не я одна это придумала, между прочим. Стас сам предложил продавать. Ему с продажи миллион, у него кредит за машину висит. Чего вы все на меня одну накинулись?
Покупательница сложила рулетку. Щелчок разнёсся на всю кухню.
Нина Аркадьевна достала из сумки телефон, долго тыкала в экран, потом включила динамик. Гудок. Второй. На третьем гудки оборвались.
– Сбросил, – сказала она. – «Мне ничего не надо». Так ведь и сказал, слово в слово.
И положила телефон на подоконник экраном вниз.
Регина переступила с ноги на ногу.
– Ну что вы на меня смотрите? Мам, ты всё равно у Лиды жить будешь, там тебе спокойнее. Лида, тебе что, жалко? Ты одна в двух комнатах сидишь.
– А ты продаёшь мамины две комнаты, чтобы мама жила у меня в маленькой, – сказала я. – Хорошо посчитала.
– Сходим в МФЦ, мам, напишешь заявление, и всё, – сказала Регина, будто меня тут не было.
– Никакого заявления она не напишет, – сказала я и достала свой телефон.
Тамара Ильинична, мой юрист по разводу, взяла трубку сразу. Я тоже включила динамик.
– Тамара Ильинична, здравствуйте, это Лида Кравец. Вы мне в мае развод вели.
– Помню, Лидия Павловна. Что у вас?
– Бывшая свекровь подарила квартиру дочери. Дочь её продаёт и хочет до сделки маму выписать. Мама против.
– Пусть ничего не подписывает, – сказала Тамара Ильинична. – Сама заявление не подаст – выписать её можно только через суд. А суд за две недели не делается. Договор дарения пусть найдут, я посмотрю, что там про право проживания.
Покупатель первым убрал телефон в карман.
– Ксюш, пойдём, – сказал он жене. – Регина Олеговна, задаток вернёте в двойном размере, как в договоре написано.
Покупательница не двигалась. Смотрела почему-то на меня.
– Мы свою однушку под эту квартиру продали, – сказала она. – Нам к первому числу съезжать.
– Мне жаль, – сказала я. И правда было жаль. – Но бабушку вам продавали вместе с квартирой, а её не спросили.
– Да подождите вы, она подпишет, – сказала Регина.
– Не подпишу, – сказала Нина Аркадьевна. Тихо, но услышали все.
Покупатели ушли. Регина развернулась ко мне.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты на меня двойной задаток повесила.
– Задаток брала ты, – сказала я. – И маму ко мне на крыльцо ссаживала тоже ты.
– Ничего, – сказала Регина матери. – Не хочешь по-хорошему – через суд выпишу. Квартира моя, суд разберётся.
– Вот пусть суд и разбирается, – сказала я. – А не покупатели с рулеткой.
Регина схватила ключи и выскочила на лестницу. Слышно было, как она с кем-то говорит внизу, быстро и зло. Догадаться, кому дозвонилась она, а не мать, было нетрудно.
Нина Аркадьевна взяла меня за рукав куртки.
– Лида, забери меня. Не останусь я с ней. Слышишь? Я тихонько, в маленькой комнате.
Можно было забрать. На неделю, на две, пока Тамара Ильинична разбирается с договором: квартира без её подписи никуда бы не делась. Я посмотрела на клетчатую сумку у порога. Из маленькой комнаты Нина Аркадьевна уже не уехала бы никогда. Стас звонил бы мне, а не ей. Регина возила бы ей лекарства к моему подъезду. И через год я опять была бы у них той, на кого всё можно повесить, только уже без штампа в паспорте.
Я вытащила из её сумки квитанцию за свет, написала на обороте номер Тамары Ильиничны и вложила бумажку Нине Аркадьевне в руку.
– Жить ко мне – нет, – сказала я. – Звоните ей. Хоть каждый день звоните. Из квартиры никуда не уходите и ничего не подписывайте.
– Значит, и ты, – сказала она.
Она не плакала. Только провела пальцем по губам, поправляя морковную помаду, и отвернулась.
Я пошла к двери. Клетчатая сумка стояла у порога, на колёсиках: взять за ручку, и сама покатится следом. Я её обошла.
Во дворе я села в машину и сунула руки в карманы, чтобы согреть. Пальцы наткнулись на пульт. Я посидела с ним минут пять, не заводя мотор, и смотрела на окна третьего этажа. Потом завела мотор и уехала с пультом в кармане.
Вечером Стас наконец объявился. Не звонком, сообщением: «Мать на старости лет на улице оставила. Не по-человечески это, Лида».
Я ответила: «Мать у тебя дома, в своей квартире. По-человечески – это взять трубку, когда она звонит».
Через минуту пришло: «Ты в нашей семье всегда была чужая».
Я переслала ему номер Тамары Ильиничны и подписала: «Для мамы. Если вдруг сам до неё дозвонишься».
***
Через три недели Тамара Ильинична позвонила мне сама. Договор дарения нашёлся у Нины Аркадьевны в серванте, под салфеткой. Пункта о праве проживания в нём не оказалось. Регина подала иск о снятии матери с регистрационного учёта, предварительное заседание назначили на двадцатое января.
Задаток покупателям Регина вернула двойной, заняла под проценты. Перевезла к матери свои вещи и спит теперь в большой комнате. Стас на своей машине ездит, как ездил. Матери он не звонит, а родне рассказывает, что я выставила её на улицу.
Нина Аркадьевна мне тоже не звонит. Тамаре Ильиничне – через день.
В воскресенье позвонил из Казани Кирилл.
– Мам, бабушка говорит, ты её на порог не пустила. Это правда?
– На порог пустила. Чаем напоила и домой отвезла, – сказала я. – Жить не пустила.
– Она плакала, когда рассказывала.
– Знаю, – сказала я. Хотя при мне она так и не заплакала.
– На Новый год я к ней заеду.
– Заезжай. Ей сейчас надо.
В субботу я завезла пульт. Опустила его в почтовый ящик с номером сорок семь и пошла обратно к машине.
На третий этаж я подниматься не стала.
— Да как она смеет жить лучше нас.Заявила сестра мужа. Пусть делится.