– Я ухожу к другой, Лида. Врать больше не хочу.
Я в этот момент держала над тортом кондитерский мешок. Единорог для какой-то Златы, пять лет, заказ на понедельник. Рог полагалось сделать золотым, но пыльца не ложилась, скатывалась с мастики, и я уже третий раз проходила его кисточкой.
Положила мешок на пергамент. Вытерла пальцы о фартук.
– К кому?
– Ты её не знаешь. Алла, из отдела кадров.
– Сколько?
Он понял, о чём я. Помолчал.
– С лета.
– Замужем?
– Вдова. Сын у неё в армии, под Мурманском. Лида, она нормальная женщина, не смотри так.
Смотрела я, наверное, как на миксер, который сгорел посреди заказа.
Стоял муж у холодильника в куртке и уже в ботинках. Значит, всё решил заранее, а сказать собрался на пороге, чтобы не задерживаться. Тридцать лет прожили, а он мне такое – в уличной обуви на только что вымытом полу. Мелочь, а запомнилась.
– Сядь, – сказала я. – Сядь и скажи нормально, глядя в глаза.
– Не сяду. Сяду – и не уйду.
– Так, может, и не уходи?
Он мотнул головой. Не зло, а так отмахиваются от мухи, которая надоела.
– Тогда так, – я сняла фартук. – Забирай сегодня всё. Рубашки, удочки, перфоратор свой, коробки с антресолей. Не надо мне по пакетику таскать по выходным и делать вид, что ты тут ещё немножко живёшь.
– Лид, куда я столько повезу? У Аллы однушка.
– Твои трудности. Тогда ключи на стол. Не хочу по ночам гадать, кто там в замке ковыряется.
– Не оставлю, – он даже руку в карман сунул, будто я отберу. – Я эту кухню своими руками собирал. Каждый шкаф, каждую петлю.
И кивнул на гарнитур. Светло-серый, с длинными ручками, мы его выбирали по каталогу всю зиму четыре года назад, и потом он две недели по вечерам ползал тут на коленях с уровнем.
– Кухню – ты. А стены бабушкины, Валера. И прописан ты у матери в Шексне, не забывай.
– Я не забываю.
В коридоре он вдруг остановился. Посмотрел на вешалку, где висела его рыбацкая кепка, но снимать не стал.
– Ты меня не видишь, Лида. Года три уже. Я прихожу – у тебя коржи. Ухожу – у тебя крем. Мы с Аллой в столовой разговорились, и я ей рассказал, что мне снится. Ты меня об этом последний раз спрашивала, когда Ника в школу пошла.
– И что тебе снится?
Он открыл рот. Потом махнул рукой.
– Уже неважно.
Дверь закрыл тихо, придержал, чтобы не хлопнула. Так всегда делал, когда я ложилась рано перед сменой. Привычка, наверное. Внизу хлопнула дверца нашей машины, и всё.
***
Единорога я доделала. А что оставалось – мать Златы заплатила вперёд, торт к девяти утра. Рог так и остался бледно-жёлтым, как спичечная головка. Ну и ладно. Пятилетней девочке, думаю, всё равно.
Коробку собирала долго: картон разъезжался в углах, а скотч, как назло, кончился на последнем куске.
Когда ставила торт в холодильник, пришлось двигать кастрюлю с холодцом. Валера сварил его в субботу. Сам, с утра, полдня возился с ножками, чесноку набухал, как любит. Уже знал, что уйдёт, и сварил. Я так и стояла с открытой дверцей, пока холодильник не запищал.
Написала ему: «Холодец свой забери, мне столько не съесть». Прочитал. Не ответил. Дура, конечно, нашла о чём писать в такой вечер.
Потом позвонила дочери. Было начало двенадцатого.
– Ника, отец ушёл. К женщине.
В трубке зашуршало, где-то захныкал Тёмка.
– Мам. Ну. Может, перебесится. Ты только сгоряча не руби, ладно?
– Я ничего не рублю. Я спрашиваю. Ты знала?
– Мам, Тёмка проснулся. Я завтра наберу.
И отключилась.
Я ещё постояла с телефоном у уха и слушала короткие гудки, как будто она сейчас передумает.
Посидела потом минут двадцать на табуретке. Пошла смотреть шкафы. Его половина в спальне висела почти целая: взял три рубашки, бритву и свитер с оленями, который я терпеть не могла. Удочки стояли в углу балкона, перфоратор в кладовке. На крючке в прихожей висела одна моя связка ключей. Его, с латунной рыбкой, которую я привезла из Анапы лет десять назад, уехала вместе с ним.
Легла на диване в маленькой комнате. В спальне пахло его одеколоном, а проветривать в ноябре до утра – себе дороже.
Утром, уже в автобусе на смену, до меня дошло: дочь не спросила, к кому он ушёл. Ни одного вопроса. Ни «к кому», ни «давно ли».
Назавтра она так и не позвонила.
Половина кухонного гарнитура
Во вторник я пошла к нему на работу. Сама.
Не скандалить – договориться. Полночи прикидывала, как сказать без крика, даже записала на листочке три пункта, как на родительском собрании. Листочек потом забыла на тумбочке.
Смена у меня в цеху с шести до двух: коржи, кремы, сто сорок эклеров к обеду на все точки. Оттуда двадцать минут маршруткой до подшипникового. В пакете его зимняя куртка, шапка, полис и бритвенный станок из ванной. Подмораживало уже, а ушёл он в осенней.
На проходной охранник лузгал семечки в кулёк из газеты и смотрел на телефоне сериал без звука. Позвонил в цех. Валера вышел минут через десять, в рабочей куртке, руки в мазуте, и сразу спрятал их за спину.
– Ты зачем пришла?
– Куртку принесла. Ты в осенней ушёл.
Он взял пакет, заглянул внутрь. Кивнул.
– Валера, давай по-человечески, – начала я. – В субботу забираешь всё, что осталось. Потом идём в загс вместе. Детей маленьких у нас нет, разведут через месяц без всяких судов. Машину, кухню поделим, как договоримся, я не жадная.
Он долго молчал. Смотрел мимо меня, на стоянку.
– Не гони ты, Лида.
– В смысле?
– Я ещё сам не понял, что делаю.
– К ней уйти ты понял. А развестись – не понял?
Поморщился, будто зуб заныл. Переложил пакет из руки в руку.
– Ты не представляешь, как оно сейчас. Ночью встаю – коридор чужой, выключатель не с той стороны, я вчера коленом в тумбочку въехал, до сих пор хромаю. Мне пятьдесят пять лет, Лида. Я не знаю, как люди это всё делают.
– Не знаешь – так зачем делаешь?
Не ответил. Мимо нас прошла женщина в бежевом пальто, глянула на него, на меня и быстро свернула к остановке. Может, это была она. А может, какая-нибудь кладовщица, я ведь Аллу в глаза не видела. Пальто, кстати, было так себе, с катышками на рукавах. Мелочно, знаю. Но заметила.
– Значит, так, – сказала я. – Не хочешь в загс – подам сама. Через мирового судью.
– Подавай, раз приспичило.
И ушёл обратно через турникет, с курткой под мышкой. Охранник проводил его взглядом и сплюнул шелуху в кулёк.
***
В среду я вернулась поздно. После смены отвозила торт на корпоратив в автосалон на другом конце города, и менеджер полчаса фотографировал его со всех сторон, а я стояла у стеклянной двери и ждала, когда переведут остаток.
В прихожей сразу поняла: что-то не так. Мои сапоги стояли не на месте, а сбоку от обувницы. Верхний ящик тумбочки, где у нас батарейки, квитанции и всякая ерунда, был выдвинут наполовину.
На балконе не было удочек. В кладовке – перфоратора. Из шкафа исчезла вся его половина, даже треники, в которых он ездил на рыбалку.
Соседка напротив, Тоня, выглянула на звук ключей, будто караулила.
– Твой днём приезжал, – сказала, не здороваясь. – Часа в два. Коробки таскал. А внизу в машине женщина сидела, так и не вышла.
– Какая женщина?
– А я почём знаю. В шапке.
Постояла ещё, будто ждала, что я сейчас расплачусь у неё на глазах. Я сказала «спасибо» и закрыла дверь.
На кухонном столе лежала записка. Вырвал он её из моей рецептурной тетради, толстой, в клеёнчатой обложке. Написал крупно, с нажимом:
«Лида. Гарнитур брали в браке за сто девяносто тысяч, это общее. Или я его забираю, или отдаёшь половину – девяносто пять. Подумай до выходных. Холодец взял. В.»
Холодец он взял.
Я перевернула листок. На обороте был мой медовик. Вернее, его начало, про коржи: страницу он вырвал аккуратно, по сгибу, а продолжение, про крем и пропитку, осталось в тетради.
Села на табуретку. Ручки эти длинные, я за них рукавом цеплялась раза три в год и ругалась, а он говорил – зато современно. Девяносто пять тысяч – это полтора месяца в цеху плюс все выходные с заказами. И ведь по-своему прав, зараза. Шкафы покупали в браке, с общих денег. Он их собирал. А я на них коржи раскатывала.
Позвонила ему. Абонент недоступен. Через час – то же самое.
Ключ от моей квартиры лежит у него в кармане, на связке с латунной рыбкой. Приходит, когда меня нет, роется в ящиках, рвёт мои тетради. А я даже не знала, имею ли право сменить замок, пока он мне по паспорту муж. Не хотелось потом слушать, что я его из дома выставила и вещи удерживаю.
Записалась к юристу на четверг, на три часа. Раньше мест не было.
А вечером в четверг я обещала Нике забрать Тёмку из садика.
Что знала моя дочь
Консультация была в полуподвале возле рынка: три ступеньки вниз и дверь с колокольчиком. Юрист, Инна Сергеевна, примерно моих лет, слушала не перебивая и всё время поправляла очки на цепочке. На подоконнике у неё стоял кактус с так и не отклеенным магазинным ценником.
– Квартира от бабушки, до брака? – переспросила она.
– За год до свадьбы.
– Тогда она ваша, к совместному имуществу не относится. Муж где прописан?
– У матери, в Шексне.
– Вещи забрал, сказал, что живёт с другой женщиной, общего хозяйства нет. Замок в своей квартире менять вы можете. Но вещи его не трогайте, не выбрасывайте и на площадку не выставляйте. Напишите, когда он может их забрать при вас. Письменно, чтобы осталось.
– А гарнитур?
Инна Сергеевна сняла очки.
– Гарнитур совместно нажитый, тут он прав. Либо договаривайтесь, либо делите в суде. Обычно вещь оставляют тому, кто ею пользуется, а второму присуждают компенсацию. Из стены кухню выламывать никто не даст, не бойтесь.
– А развод?
– Если он будет против, судья может дать срок на примирение. До трёх месяцев. Имейте в виду.
Три месяца. Я представила, как он все три месяца ходит ко мне со своим ключом за отвёртками.
Сообщение я написала прямо там, на стуле у её стола: «Валера. Твои оставшиеся вещи сложу в коробки. Забрать можешь в субботу с десяти до двенадцати, при мне. После субботы в квартире будет другой замок».
Отправила. Две серые галочки. Синими они так и не стали.
***
Тёмку я забрала из садика в половине шестого. Всю дорогу он рассказывал, что у них в группе живёт улитка Гоша и что Гоша ест огурцы, а капусту не ест. Дома у Ники я сварила ему макароны, он съел три штуки и уснул в колготках перед мультиками.
Ника пришла в восьмом часу. Увидела меня на кухне и застыла с сапогом в руке.
– Ты знала, – сказала я. Не спросила.
Она поставила сапог. Села напротив.
– С сентября. Папа на Тёмкином дне рождения сказал. Просил тебе не говорить, пока сам не решит. Обещал до Нового года определиться.
– Определился.
– Мам. Он не со зла. Он говорил, что ты от него отвернулась. После бабушки. Что ты ему так и не простила.
– Чего не простила?
– Ну это. «Или я, или она».
Три года назад мама поскользнулась у подъезда в Соколе и сломала запястье. Я хотела забрать её к нам, в маленькую комнату. Валера сказал при Нике: «Или я, или твоя мать. С тёщей под одной крышей жить не буду». И я осталась с ним. Каждую вторую субботу ездила к маме, а в остальные пекла на заказ.
Хотела сказать, что ни от кого я не отворачивалась. Открыла рот и закрыла.
– Вот именно, мам, – тихо сказала Ника, хотя я ничего не произнесла.
Как одевалась, не помню. Помню, что Тёмка сопел во сне, а на холодильнике висел его рисунок: человечек с удочкой и подпись Никиной рукой – «деда».
Ночью я сидела на кухне, на этой его кухне, и крутила телефон. Открыла его номер. Набрала: «Приезжай в субботу. Не за вещами. Поговорим». Стёрла. Набрала снова. Опять стёрла.
А вдруг Ника права. Три года я на него злилась и даже себе в этом не признавалась. Может, не он ушёл, а я его выставила, только медленно, по сантиметру.
К четырём утра так ничего и не отправила. Умылась и поехала в цех.
В пятницу в обед позвонила маме.
– Мам, собирайся. Завтра за тобой приеду.
– А Валера?
– Валеры нет.
Мама молчала так долго, что я решила, связь пропала.
– Герань брать? – спросила наконец.
После смены я отнесла заявление о разводе мировому судье. Секретарь поставила штамп, не поднимая головы.
В субботу с десяти до двенадцати я просидела в прихожей рядом с шестью коробками. Он не пришёл. Не позвонил. В пять минут первого я вызвала слесаря. Молодой парень с серьгой поменял личинку за двадцать минут, взял три тысячи восемьсот.
Обратно из Сокола мы с мамой ехали на такси. Водитель всю дорогу слушал по радио передачу о том, как сажать чеснок под зиму, и кивал ведущему. Я вспомнила, как в девяностые нам на хлебозаводе три месяца давали зарплату пряниками, и я притащила домой мешок мятных, а потом лет пять смотреть на них не могла. Впрочем, не о том речь.
Мама держала на коленях горшок с геранью и всё спрашивала, не дует ли мне.
В воскресенье, в начале одиннадцатого, в замке заскрежетал ключ.
Ключ больше не повернулся
Скрежетнул, упёрся и замер. Ещё раз, сильнее. Потом звонок – длинный, настойчивый. Так он звонил, когда руки были заняты пакетами.
Мама как раз пристраивала свою герань на полку над обувницей и открыла раньше, чем я вышла из кухни.
– Здравствуй, Валерий.
На площадке стоял мой муж. Небритый, в той самой зимней куртке, со спортивной сумкой. Смотрел на маму так, будто перепутал этаж.
– Мария Степановна? Вы тут откуда?
– Живу, – сказала мама.
Он поискал меня глазами за её плечом. Нашёл.
– Лид. Ты замок поменяла?
– Поменяла. Я тебе писала.
– Не читал. Телефон разбил во вторник.
Правда ли – не знаю. Может, и разбил.
– Пусти, а? – он переступил с ноги на ногу. – Поговорим нормально. Я домой пришёл.
– В среду ты тоже домой приходил. Записку оставил. Про девяносто пять тысяч.
– Да погорячился я с запиской. Ну, Лида. Неделя. Одна неделя. Люди годами гуляют, и ничего, живут потом.
– Ты не гулял. Ты ушёл. В ботинках по чистому полу.
Он опустил сумку на бетон. Посмотрел не на меня, а в окно на лестнице, где по жестяному отливу ходил голубь.
– Сашку Ремизова помнишь? В июне схоронили. Пятьдесят три года. Я с поминок ехал и думал: а дальше что? Завод, кухня, телевизор, и всё? Испугался я, Лид. Как пацан испугался.
Голос у него сел на последнем слове.
Сашку я помнила. Он у нас на свадьбе играл на баяне, фальшивил страшно, и все пели громче, чтобы не было слышно. Я стояла и думала: отойду сейчас от двери, он войдёт, разуется, сядет на свою табуретку, и через месяц мы будем делать вид, что этой недели не было. Даже шаг назад сделала. Полшага.
– Три года назад ты мне сказал: или я, или твоя мать, – говорила я тихо, чтобы мама не слышала, хотя она, конечно, слышала. – Я выбрала тебя. Мама три года прожила одна в Соколе со своей рукой. На прошлой неделе выбирал ты. Теперь выбрала я.
Копию заявления о разводе положила ему поверх сумки. Он не взял, она так и лежала на молнии.
– Коробки в кладовке, шесть штук. Сейчас вынесу.
– Часы отцовские где? В тумбочке лежали, в верхнем ящике.
– Не знаю, Валера. Я не брала.
– Лежали же.
– Я не брала.
Он долго на меня смотрел. Потом молча пошёл за коробками.
Снёс их вниз в три захода, к нашей машине. Мама всё это время стояла у двери маленькой комнаты с полотенцем на плече и молчала. На последнем заходе он задержался на пороге, снял со связки старый ключ вместе с латунной рыбкой и положил на обувницу, рядом с геранью. Зачем – не понимаю до сих пор. Ни к какому замку он больше не подходит.
Почему он вернулся через неделю, я так и не узнала. Выставила его Алла или сам ушёл – он не сказал, а я не спросила.
***
Сейчас середина декабря.
Девяносто пять тысяч за гарнитур я перевела ему в тот же понедельник. Без суда, со своих. Копила на зубы. Зубы подождут, а делить с ним эту кухню ещё и в суде я не хочу.
Против развода он не возражает, прислал судье заявление. Заседание после праздников.
Живёт Валера, по словам Ники, в заводском общежитии, в комнате на двоих с молодым сварщиком. С Аллой, по тем же словам, не живёт. Больше Ника ничего не рассказывает. Приезжает редко, Тёмку привозит на пару часов и сидит в куртке, будто вот-вот уйдёт. Мне в глаза почти не смотрит.
В прошлое воскресенье Тёмка спросил, почему деда больше не приходит к бабушке. Ника посмотрела на меня. Я сказала, что деда теперь живёт в другом месте. Тёмка подумал и спросил, есть ли там улитка.
Мама обжилась. Переставила банки со специями по-своему, вечером смотрит сериалы так громко, что слышно в ванной. На днях, пока я была в душе, переставила заказной торт на подоконник, над батареей, чтоб не мешался. Крем поплыл, я переделывала до трёх ночи. Ругаться не стала. Три года она ждала, когда я её заберу.
Отцовские часы так и не нашлись. Я перебрала все ящики, заглянула даже за гарнитур. Нет.
Листок с запиской лежит в рецептурной тетради, на своём месте, запиской вверх. Вклеить обратно руки не доходят. Медовик я всё равно пеку по памяти.
Иногда ночью сижу на этой кухне, глажу столешницу, которую он подгонял по стене, и думаю: одна неделя – это много или мало? Тридцать лет – и одна неделя.
Эта квартира наша, ты здесь никто! — заявила свекровь. Я согласилась — и предъявила договор купли-продажи