Каждую субботу Виктория собирала пакеты. Гречка, рис, масло, курица, творог, кефир для Антона Петровича, обезжиренный, другой он не пил. Хлеб из пекарни на углу, потому что магазинный Нина Павловна считала «резиной». Яблоки, лекарства из аптеки по списку, который свекровь присылала в пятницу вечером. Получалось два тяжёлых пакета, четыре-пять тысяч. Каждую неделю. Девятый год.
— Вика, ты готова? — Владимир заглядывал в прихожую, уже в куртке, с ключами от машины. — Мама просила к одиннадцати.
— Готова.
Они ехали через весь Барнаул, с Потока на Ленинский проспект, в старую трёшку его родителей. Нина Павловна встречала в дверях, забирала пакеты, заглядывала внутрь.
— Опять кефир не тот взяли. Я же писала: «Деревенский».
— «Деревенского» не было, Нина Павловна.
— Значит, надо было в другой магазин зайти.
Антон Петрович из комнаты не выходил. Он сидел в кресле у телевизора и кивал сыну. Невестке не кивал никогда.
Виктории было тридцать семь. Десять лет назад она вышла за Владимира. Он был электриком на ТЭЦ, спокойным, надёжным, рукастым. Она работала экономистом в управляющей компании. Оба хорошо зарабатывали, и в первый же месяц после свадьбы они сели за стол и посчитали: если откладывать по сорок тысяч, через четыре года будет на первый взнос за двушку.
Четыре года прошло. Потом шесть. Потом десять. Они так и жили на съёмной квартире на Потоке, в двушке, договор аренды на которую был оформлен на Викторию. Она же и платила за неё со своей карты все эти годы.
Деньги уходили к родителям Владимира.
Сначала был ремонт. На второй год брака Антон Петрович позвонил сыну и сказал, что «квартира разваливается, стыдно перед людьми». Владимир полгода по выходным менял проводку, трубы, окна. Материалы покупали на их деньги. Вышло четыреста двадцать тысяч. Половина накоплений.
— Это же родители, Вика, — сказал тогда Владимир. — Они нас потом отблагодарят. Квартира-то всё равно мне достанется. Отец так и сказал: «Тебе, Вова, ты заслужил». Считай, что мы в свою вкладываем.
Виктория поверила. Ей показалось это разумным. Трёшка в центре, сталинка, высокие потолки. Когда-нибудь они туда переедут. Зачем тогда своя ипотека?
Потом начались продукты. Нина Павловна однажды пожаловалась, что пенсии не хватает, что цены выросли, что Антону Петровичу нужна диета. И Виктория сама предложила: «Давайте мы будем привозить по субботам». Ей казалось, это ненадолго.
Это стало навсегда.
Потом были зубы Антону Петровичу, импланты, сто восемьдесят тысяч. Виктория в тот год отказалась от Турции, путёвка была уже выбрана. Потом новая стиральная машина. Потом дача: крыша, забор, теплица. Потом ежемесячные переводы Нине Павловне «на мелочи», пятнадцать тысяч. Виктория однажды открыла свои старые накопления, ещё добрачные, триста тысяч, и отдала их на ремонт ванной у свёкров. Нина Павловна тогда сказала «спасибо, Вика». Один раз. Больше Виктория от неё этого слова не слышала.
Ещё она мечтала научиться водить. С двадцати лет мечтала. Курсы стоили сорок тысяч. Каждый год она откладывала их «на потом», потому что то зубы, то крыша, то стиральная машина.
— Квартира всё равно Вовина будет, — повторяла Нина Павловна, когда Виктория осторожно заводила разговор о деньгах. — Мы же не чужим людям оставляем. Вы для себя стараетесь.
У Владимира была младшая сестра, Елизавета. Ей было тридцать два, она жила отдельно, в Новосибирске, потом вернулась в Барнаул, снимала квартиру в Индустриальном районе. К родителям приезжала на дни рождения и на Новый год. С пустыми руками. Зато с жалобами.
— Мама, у меня опять с работой беда. Начальница стерва. Денег совсем нет. За квартиру нечем платить.
И Нина Павловна, которая неделю назад писала Виктории, что «кефир не тот», доставала из шкатулки пятитысячные и совала дочери.
— На, Лизонька. Бедная моя. Тебе же тяжело одной.
Виктория видела. Молчала.
В апреле Антон Петрович попросил её помочь.
— Виктория, у меня старое пенсионное удостоверение куда-то делось. Надо в соцзащиту. Посмотри в серванте, в папке с документами. Нина на даче, а я не найду ничего, глаза уже не те.
Она открыла сервант. Достала толстую синюю папку. Стала перебирать бумаги. Квитанции, полисы, старые свидетельства. И вдруг остановилась.
«Договор дарения квартиры». Адрес — тот самый, Ленинский проспект. Даритель — Антон Петрович и Нина Павловна, по половине доли каждый. Одаряемая — Елизавета Антоновна. Дата: прошлый ноябрь. Пять месяцев назад. Ниже — выписка из реестра. Собственник: Елизавета Антоновна. Единственный.
Виктория перечитала два раза. Потом сфотографировала обе страницы на телефон. Положила всё обратно. Нашла удостоверение во внутреннем кармане папки и отнесла свёкру.
— Нашла, Антон Петрович.
— Вот спасибо.
Он даже не обернулся.
Вечером она показала фотографии мужу. Владимир долго смотрел на экран. Потом лицо у него побелело.
— Этого не может быть.
— Может, Вова. Вот же. Пять месяцев назад. Тебе ничего не сказали?
— Нет.
Он позвонил матери прямо при ней. Включил громкую связь.
— Мама. Вы квартиру Лизе подарили?
Пауза. Потом голос Нины Павловны, спокойный, даже недовольный:
— А кто тебе сказал?
— Неважно. Подарили или нет?
— Ну подарили. А что такого? Лизонька у нас одна. Мужа нет, своего жилья нет, работы нормальной нет. Ей тяжело. А ты мужчина, Вова. Ты сам себя обеспечишь. Вы с Викой оба работаете, вы молодые. Купите себе.
— Мама, вы мне десять лет говорили, что квартира будет моя. Я вам ремонт делал. Мы с Викой вам продукты каждую неделю возим. Вы мне обещали.
— Ну обещали. А потом передумали. Это наша квартира, сынок. Кому хотим, тому и оставляем. И ещё, — свекровь вдруг повысила голос, — я знаю, кто тебе это показал. Вика твоя рылась в наших бумагах. Передай ей, чтобы не лезла в чужие дела. Это наша семья, не её.
Нина Павловна отключилась.
Владимир сидел на диване, сжимая телефон. Виктория села рядом.
— Вова. Десять лет. Ты понимаешь? Мы десять лет копили на своё жильё. И не накопили, потому что всё отдавали им. Мы бы уже давно платили ипотеку за свою двушку. А мы вкладывались в квартиру, которую они подарили Лизе. Тайно. Даже не сказали тебе.
— Я знаю, Вика. Я знаю.
Он был зол. Он не ездил к родителям две недели. Не отвечал на мамины звонки. Виктория надеялась, что теперь всё изменится.
А через две недели Нина Павловна позвонила снова. Плакала. Говорила, что у отца давление, что они старые, что он неблагодарный сын, что они его вырастили. И Владимир поехал. Вернулся вечером и сказал:
— Вика, ну они же родители. Ну да, неправильно поступили. Но что теперь, бросить их? Они старые. Я им буду помогать, как раньше. Сыновний долг.
— Как раньше?
— Ну да. Переводы, продукты. Это же немного.
— Вова. Они подарили квартиру Лизе. Пусть Лиза им теперь и помогает.
— Лиза не может, у неё денег нет.
Виктория помолчала.
— Хорошо, — сказала она. — Помогай. Но без меня. Я больше в этом не участвую. Ни деньгами, ни пакетами по субботам. Свою зарплату я буду тратить на нас. И откладывать на нас. А свои переводы родителям делай из своих.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
В ту субботу Владимир поехал к родителям один. С двумя пакетами, которые собрал сам. Взял не тот кефир.
Следующие месяцы они ругались почти каждую неделю. Владимир переводил матери по пятнадцать тысяч, иногда двадцать. Привозил продукты. Оплачивал отцу лекарства. На общие расходы у него оставалось всё меньше, и он злился.
— Ты могла бы помочь. Тебе что, жалко? Это же старики. Ты жестокая, Вика. Я не думал, что ты такая.
— Я жестокая? Вова, я десять лет отдавала им всё. Свои добрачные накопления. Свою Турцию. Свои права, которые я так и не получила. Каждую субботу девять лет. А твоя мама за десять лет сказала мне «спасибо» один раз. Один. А потом назвала меня чужой и подарила квартиру Лизе. Я десять лет своей жизни им отдала, Вова. Десять. И что мы получили?
Он не отвечал. Уходил в другую комнату.
Летом Виктория сходила к юристу. Не для того чтобы судиться. Просто хотела понять, можно ли хоть что-то вернуть. Юрист, молодая женщина с короткой стрижкой, выслушала и покачала головой.
— Дарение отменить не получится. Закон позволяет это только в очень узких случаях, ваш не из них. Родители имели право подарить квартиру кому угодно. Ремонт вы делали восемь лет назад, по собственной воле, в чужой квартире. Письменных соглашений о возврате денег у вас нет, платежи были добровольными, а значительная часть расходов произведена много лет назад. Доказать обязанность свёкров возместить затраты будет крайне сложно. Продукты, лекарства, переводы — это добровольная помощь родственникам. Тут взыскивать практически нечего. Мне жаль.
— Я так и думала, — сказала Виктория.
Она вышла на улицу и долго стояла у остановки, пропуская автобусы. Десять лет. Миллиона три, если всё сложить. Может, больше. И ни одной бумажки, которая сказала бы, что это было её.
Летом Елизавета пришла к родителям с новостью. Познакомилась с мужчиной, он из Краснодара, зовёт её туда жить. И она решила продать трёшку. «Мама, пап, вы не волнуйтесь. Я вам куплю однушку. Хорошую, рядом с поликлиникой. А остальное мне на жизнь, на новое место». Родители поверили. В сентябре квартиру продали за девять миллионов. Сами снялись с регистрации, чтобы сделка прошла быстрее: покупатели требовали «чистую» квартиру. При дарении родители не закрепили за собой пожизненное право пользования, поэтому после продажи они обязаны были освободить жильё. Покупатели предоставили срок на выезд до октября.
Однушку Елизавета не купила. Деньги перевела себе, собрала вещи и уехала в Краснодар. Родителям написала уже оттуда: «Мама, прости. Тут всё дороже, чем я думала. Нам с Сергеем самим надо. Вы как-нибудь справитесь, у вас Вова есть».
Месяц прошёл.
В октябре, через полгода после того, как Виктория нашла договор, Нина Павловна позвонила сыну в слезах. Уже по-настоящему.
— Вова! Вовочка! Лиза квартиру продала! Нам некуда идти! Покупатели требуют освободить жильё! Вовочка, забери нас! У нас пенсии на двоих тридцать восемь тысяч, на съём не хватит! Мы на улице окажемся!
Владимир весь вечер ходил по квартире. Потом сел напротив жены.
— Вика. Надо их забрать. К нам. Временно. У нас же двушка. Мы в маленькой комнате поживём, а им большую.
— Нет, Вова.
— Как «нет»? Им некуда идти!
— Им есть куда. У них есть дочь. Дочь, которой они подарили квартиру за девять миллионов. Пусть звонят Лизе.
— Лиза в Краснодаре. Она трубку не берёт.
— Это не моя проблема, Вова. Это их выбор. Они сами подарили ей квартиру. Сами выписались. Сами подписали. Я не буду жить с твоими родителями в квартире, за которую плачу я. Не буду их кормить, обстирывать и слушать про кефир. Я десять лет оплачивала их решения. Это решение я оплачивать не буду.
Владимир встал. Лицо у него было каменное.
— Ну и ладно. Сам разберусь.
На следующий вечер Виктории позвонила Нина Павловна. Впервые за десять лет — сама, напрямую, без Владимира.
— Вика. Ты что, нас на улицу выгоняешь? Мы тебе что плохого сделали?
— Нина Павловна, я вас никуда не выгоняю. Вы сами выписались из своей квартиры.
— Это Лиза нас обманула! А ты должна понять! Ты женщина! У тебя что, сердца нет?
— Есть, Нина Павловна. Десять лет было. Я его каждую субботу вам в пакетах возила. А вы мне сказали не лезть в вашу семью, потому что я чужая. Звоните Лизе. Это ей вы подарили девять миллионов.
Свекровь задохнулась и бросила трубку.
Через три дня, в субботу, Виктория вернулась из магазина около двух. Открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге.
В прихожей стояли два больших чемодана, четыре клетчатые сумки и коробка с надписью «Посуда». На вешалке висело пальто Нины Павловны. Из большой комнаты доносился голос Антона Петровича: «Нина, где тут розетка? Мне телевизор подключить».
Виктория прошла в комнату. Свекровь стояла посреди зала и деловито осматривалась.
— А, Вика, пришла, — сказала Нина Павловна, не здороваясь. — Хорошо. Ты вот этот диван освободи. И шкаф. Мы тут поселимся, тут светлее. А вы с Вовой в маленькую переходите. Вам и там хватит.
Владимир вышел из кухни. Увидел жену и отвёл глаза.
— Вова, — сказала Виктория тихо. — Что это?
— Вика, ну не начинай. Им правда некуда. Я их забрал. Поживут у нас.
— Сколько?
— Ну… сколько надо. Пока не решим. Я буду всё оплачивать, им продукты, лекарства. Ты не волнуйся.
— Ты будешь всё оплачивать? Из чего, Вова? У тебя после переводов маме к концу месяца ничего не остаётся. Квартиру плачу я. Коммуналку плачу я. Значит, их тоже буду кормить я.
— Ну что ты сразу…
— Ты им уже сказал, что они остаются?
Владимир помолчал.
— Сказал. Ещё в четверг.
— В четверг. А мне в четверг ты ничего не сказал.
Виктория повернулась к свёкрам. Антон Петрович сидел на диване с пультом в руках. Нина Павловна стояла у шкафа, уже открыв дверцу.
— Нина Павловна, Антон Петрович, — сказала Виктория. — У меня к вам один вопрос. Где квартира на Ленинском?
Свекровь поджала губы.
— А это не твоё дело.
— Моё. Я в эту квартиру десять лет вкладывала. Свои добрачные триста тысяч на вашу ванную отдала. Каждую субботу девять лет продукты возила. Вы мне десять лет говорили: «Квартира Вовина будет, вы для себя стараетесь». А потом тайком подарили её Лизе. Я спрашиваю: где она теперь, эта квартира? Где девять миллионов?
— Лиза ими распорядилась, — сказал Антон Петрович, не отрываясь от телевизора. — Это её право. Квартира её была.
— Её. Так почему вы приехали не к ней, а ко мне?
Антон Петрович наконец повернулся. Посмотрел на невестку тяжело, как смотрел на неё десять лет.
— Потому что сын обязан помогать родителям. Мы его вырастили. Выучили. Теперь его очередь. Это закон жизни.
— А я, — добавила Нина Павловна, — тебе так скажу. Ты в этой семье невестка. Знай своё место. Муж решил — ты подчиняешься. Мы будем жить здесь. Хочешь не хочешь.
Виктория посмотрела на мужа. Владимир стоял у стены. Он молчал.
Она поняла, что ничего уже не изменится. Он всегда будет стоять у стены. Пока его мама говорит ей «знай своё место». Пока его отец говорит «закон жизни». Пока его сестра где-то в Краснодаре тратит девять миллионов.
Виктория развернулась и пошла в прихожую. Открыла входную дверь настежь. Взяла первый чемодан и выставила его на лестничную площадку. Потом второй. Потом клетчатые сумки, одну за другой. Коробку с посудой поставила аккуратно, чтобы ничего не разбилось.
— Ты что делаешь?! — закричала из комнаты Нина Павловна. — Вова! Ты видишь, что она делает?!
Свекровь выбежала в прихожую. Следом, кряхтя, вышел Антон Петрович.
Виктория сняла с вешалки пальто Нины Павловны и протянула ей.
— А вы чего ко мне припёрлись?! Квартиру любимой доченьке отписали, вот к ней и идите за помощью!
Нина Павловна схватила пальто и остолбенела. Антон Петрович открыл рот.
— Ты… Ты как с нами разговариваешь?
— Так, как вы со мной десять лет разговаривали, — сказала Виктория. — Только я в отличие от вас не вру. Договор аренды на эту квартиру — на моё имя. Плачу за неё я. Вас сюда никто не приглашал. Прошу на выход.
— Вова! — Нина Павловна схватила сына за рукав. — Ты что стоишь?! Скажи ей!
Владимир шагнул к двери. Начал заносить чемодан обратно в прихожую.
— Вика, хватит. Ты с ума сошла. Это мои родители. Они остаются.
Виктория встала в дверном проёме.
— Вова. Поставь чемодан. Если они остаются, то ухожу я. Но квартира на мне, поэтому уйти придётся тебе. Хочешь жить с ними — живи. Только не здесь. Уходи вместе с ними.
Владимир остановился с чемоданом в руках. Он смотрел на жену так, будто видел её впервые. За десять лет она ни разу не сказала ему «уходи». Ни разу не повысила голос на его родителей. Ни разу не отказала в субботних пакетах, пока не нашла договор.
— Ты серьёзно? — спросил он тихо.
— Серьёзно. Я больше не уступлю, Вова. Ни сегодня, ни завтра. Выбирай.
Он постоял ещё минуту. Потом поставил чемодан на площадку. Взял с вешалки свою куртку.
— Мама, папа. Пойдёмте. Я вам комнату найду.
— Какую комнату?! — заголосила Нина Павловна. — Вова, ты что?! Ты что, её послушаешь?!
— Мама, пошли, — сказал Владимир устало. — Пошли.
Он перетаскал вещи в машину. Отвёз родителей в комнату в старом общежитии на Малахова, которую нашёл по объявлению за час. Двенадцать тысяч в месяц, кухня общая, душ в конце коридора. Вернулся домой к одиннадцати.
Виктория сидела на кухне.
— Я им комнату снял, — сказал он. — На общей кухне. Мама плачет. Отец со мной не разговаривает.
— Понятно.
— Вика. Ну и что теперь?
— Давай поговорим завтра, Вова. Я устала.
На следующий день они разговаривали весь вечер. Без крика. Владимир говорил, что не может бросить родителей. Что им шестьдесят восемь и семьдесят один, что у отца давление, что мать плачет каждый день. Что он единственный сын.
— Я понимаю, — сказала Виктория. — Я не прошу их бросить. Я прошу, чтобы ты не жил за мой счёт, пока помогаешь им. Чтобы ты не решал за меня. Не привозил их ко мне без спроса. Не ставил меня перед фактом. Я больше так не могу.
— А если я буду им помогать? Комнату оплачивать, продукты, лекарства?
— Помогай. Со своих денег. Но тогда я одна плачу за квартиру, за еду, за всё. И копить мы опять ничего не будем. И через десять лет будем сидеть в этой же съёмной двушке. А твои родители так и будут звонить тебе каждый день и говорить, что ты неблагодарный.
Владимир долго молчал.
— Вика, — сказал он наконец. — Я не могу выбирать между тобой и ними.
— Можешь, Вова. Ты уже выбрал. Ещё в четверг, когда сказал им, что они остаются. Не спросив меня.
Через неделю Владимир собрал вещи. Сказал, что поживёт пока у друга, а потом снимет квартиру побольше, чтобы забрать родителей из общежития. Виктория кивнула.
В ноябре они подали заявление о разводе. Детей у них не было. Делить, кроме накоплений, тоже было нечего. За десять лет супруги постепенно накопили девятьсот тысяч рублей — несмотря на постоянные расходы на родителей Владимира, эти деньги откладывались из зарплат обоих. Однако их всё равно не хватало для покупки подходящей квартиры с учётом первоначального взноса, платежей и финансового резерва. Накопления, девятьсот тысяч, разделили пополам, по нотариальному соглашению о разделе совместно нажитого имущества. Свою половину, четыреста пятьдесят тысяч, Владимир частично потратил на оплату аренды однушки за несколько месяцев вперёд, залог, переезд и обустройство жилья для родителей. Оставшуюся сумму он сохранил на текущие расходы. Виктория узнала об этом от общей знакомой.
Развели их в декабре.
Первую субботу после развода Виктория проснулась в девять утра и по привычке потянулась за телефоном: посмотреть, не прислала ли Нина Павловна список. Списка не было. Его больше никогда не будет.
Она лежала и смотрела в потолок. Потом встала, сварила кофе. Открыла банковское приложение. Её половина накоплений, четыреста пятьдесят тысяч, лежала на вкладе. Теперь, после прекращения помощи свёкрам, каждый месяц она могла откладывать по сорок тысяч. Из своей зарплаты. Только для себя. Никаких пакетов, никаких «на мелочи», никаких имплантов, крыш и стиральных машин.
Она вспомнила про курсы. Сорок тысяч. Десять лет она откладывала их «на потом».
Виктория нашла в интернете автошколу рядом с домом и записалась в тот же день. Всю зиму по вечерам ходила на теорию, решала билеты в обеденный перерыв, в марте сдала внутренний зачёт по теории с первого раза.
Елизавета так и не позвонила родителям. Ни на Новый год, ни на день рождения отца. Только один раз выложила фотографию из Краснодара: новая машина, белая, с бантом на капоте. Подпись: «Мечты сбываются». Нина Павловна, как потом рассказал Виктории Владимир, увидела эту фотографию и проплакала весь вечер.
Владимир звонил бывшей жене дважды. Первый раз на Новый год, поздравить. Голос был усталый.
— Мама каждый вечер про Лизу. Почему не звонит, почему так. А про тебя говорит, что ты нас бросила.
— Я вас не бросала, Вова. Я просто перестала платить.
Второй раз в марте. Просто так. Спросил, как дела. Виктория сказала, что хорошо. Он помолчал и сказал: «Ну ладно. Береги себя». И отключился.
В апреле, когда сошёл снег, у неё было первое практическое занятие по вождению. Инструктор, немолодой мужчина в кепке, Валерий Иванович, сел на пассажирское сиденье учебной «Лады» и пристегнулся.
— Ну что, Виктория Андреевна. Зеркала настроили? Ремень? Сцепление выжимаем. Первая передача. Поворотник. Смотрим налево.
Виктория выжала сцепление. Включила первую. Посмотрела в зеркало. Руки на руле немного дрожали.
— Не бойтесь, — сказал Валерий Иванович. — Все поначалу боятся. Плавно отпускаем сцепление. Чуть газку. Так. Трогаемся.
Машина дёрнулась, чуть не заглохла. Потом покатилась. Медленно, неуверенно. Вдоль бордюра, по пустой учебной площадке, мимо оранжевых конусов.
— Едем, — сказал инструктор. — Ну вот. А вы боялись.
Виктория крепче взялась за руль. Машина ехала. Медленно, но ехала. Туда, куда она её вела.
— Какая ещё свадьба? У меня ремонт в доме стоит! — заявила будущая свекровь и потребовала отдать ей все отложенные деньги