Марина поставила в детской диктофон, чтобы уличить няню, а услышала, чего сын боится в ней

Марина положила на стол диктофон: маленький, чёрный, с зажигалку, с красной кнопкой сбоку. Он лёг между сахарницей и моими руками, и Марина придвинула его ко мне одним пальцем.

– Сейчас все послушаем, как вы с моим сыном разговариваете, Таира Шамилевна, – сказала она.

Был вторник, без пяти девять вечера. Её сын Лука уже спал за стеной, в детской. Напротив меня сидела Элла, свекровь Марины, и крутила в пальцах очки для чтения, которые висели у неё на чёрном шнурке поверх кофты. Это она в конце лета и посоветовала меня Марине в няньки.

– С понедельника в детской стоял, – сказала Марина. – На полке над кроватью, за коробкой с конструктором. В субботу в райцентре забрала, в пункте выдачи. Чтобы вас поймать. Я без доказательств никого не обвиняю, работа у меня такая.

Лак на её ногтях облез с краёв полосками почти до середины. Перекрасить его ей было некогда, и я это знала лучше всех, потому что каждый вечер видела эти руки, когда она возвращалась домой и принимала у меня сына.

– Марина, может, без меня? – спросила Элла.

– Нет. При вас. Вы мне её посоветовали, Элла Ивановна, вот и послушайте. Вы мне всё твердите, что она детей не обидит. Я её ещё сегодня утром хотела рассчитать, а потом решила: нет, пусть при вас.

Элла ничего не ответила. Она у нас в селе начальница почты и слов зря не тратит.

– Я до часу ночи ваши песни слушала, – продолжала Марина. – В наушниках, чтобы Луку не разбудить. Полдня песни, а потом орёте на него так, что он ревёт. Я как до этого дошла, так и выключила. Услышала, что хотела. Дальше мне не надо.

– Ребёнок плакал, это правда, – сказала я.

– Вот именно. Я вам не за песни плачу.

Говорила она ровно, без крика, и от этой ровности мне стало обидно до злости. Не за то, что я деревенская, я деревенская и есть. Задело меня другое: она даже не дослушала, а уже всё про меня решила.

– Он у меня с сентября другой стал, – сказала Марина. – Шепчет. Под кровать лезет. По утрам плачет, когда я ухожу. А с сентября у нас вы. Давайте без ваших деревенских методов. Без эмоций. Факт есть факт.

Я сидела и молчала. Руки мои лежали на столе, и красная кнопка была от них совсем близко, протяни палец и нажми.

С понедельника, думала я. Значит, там тот самый понедельник. И Марина до того места, выходит, так и не дошла. Остановилась на моём окрике, а что было после, не слышала.

А я слышала. Я там была.

Мне очень хотелось сказать ей всё сразу, в лицо, при свекрови. Но я Лукаше дала слово, что маме ничего не скажу. Я сроду не нарушала обещаний, и пятилетний мальчишка для этого ничем не хуже взрослого. А слушать никому не запрещала.

И ещё я думала про улицу. У нас если пойдёт слух, что нянька орёт на чужого ребёнка, его потом ничем не отмоешь, хоть ты всю жизнь людям только хорошее делала. Про меня такого никогда не говорили. Неужели теперь скажут?

Больше всего я боялась одного: что Марина выключит запись раньше, чем надо.

– Включайте, – сказала я. – Только до конца.

Марина хмыкнула и потянулась к кнопке. Элла посмотрела на меня долго, внимательно, но ничего не сказала.

А чтобы было понятно, как я оказалась за этим столом, расскажу с сентября.

Зовут меня Таира, а на улице просто Тая. Мне шестьдесят три. Тридцать лет я заведовала током в нашей агрофирме, это площадка, куда с полей свозят зерно. Так до самой пенсии и проработала. Голос у меня оттуда: низкий, сиплый, и через улицу его слышно без всякого напряжения. На току я им зерномёт перекрикивала, а в уборочную ещё и шофёров, которые лезли к весовой без очереди. Тихо там не поговоришь, тебя просто не услышат.

Сама я крупная в кости, плечами шире Марины на ладонь с каждой стороны. Стул подо мной всегда скрипит, хотя полной я никогда не была. Мои двое давно в городе, внуки уже выше меня, а живу я одна. Дом мой стоит через дорогу от Марининого, от калитки до калитки рукой подать.

Садик у нас летом закрыли, а в райцентре мест до весны нет. Элла ещё работала на почте, сидеть с внуком ей было некогда. Сын её Илья, муж Марины, на вахте, на Севере. Вот Элла и пришла ко мне в конце августа, прямо в огород, где я выкапывала лук.

– Тая, возьмёшь Луку до весны? – спросила она через забор. – Ты своих двоих подняла, и моего Илюшку не раз с улицы домой загоняла. Тебе я его доверю.

– А Марина что? – спросила я.

– Марина сама придёт. Она у нас по правилам живёт.

Марина и правда пришла сама, на другой день. Села у меня на кухне на краешек табуретки, обратилась на «вы», по имени-отчеству, и достала из сумки листок в клетку. Она была из города, за Илью вышла и переехала к нам в село. К деревенскому у неё был холодок, и она его особенно не прятала: чай мой пить не стала, сказала, что торопится.

– Сладкое нельзя, – читала она с листка. – Телевизор нельзя. Каждый вечер отчёт: что ел, сколько спал, чем занимались. Он у меня по режиму.

– Поняла, – сказала я. – Сладкого нет, телевизора нет, отчёт каждый вечер.

– И ещё. Если что-то случится, вы звоните сразу мне. Не свекрови, мне.

Я кивнула. Мне это даже понравилось: мать, которая за сына отвечает сама, а не перекладывает на бабок.

Первого сентября я пришла к ним рано утром, а Марина вернулась с работы уже затемно. Вошла и тут же, с порога, сказала, что её временно поставили за начальницу службы. Прежняя ушла на пенсию, и директор агрохолдинга решил пока посадить на её место Марину.

– Теперь буду позже, – сказала она. – Привыкайте.

Работала она инженером по охране труда, объезжала фермы и элеваторы. Поперёк лба у неё шла розовая полоса в палец шириной, след от каски. С утра она лазила по элеватору, а к вечеру полоса так и не сошла. От куртки у неё пахло соляркой. Я хотела сказать, чтобы приложила ко лбу холодное, но промолчала: мы были ещё мало знакомы.

А Лука мне понравился с первого дня. Серьёзный мужик, с ушами, которые торчат почти под прямым углом. Когда он встаёт против лампы, они у него просвечивают розовым. В первый день он долго стоял в прихожей, не снимая куртки, и разглядывал меня снизу вверх.

– А ты чего такая большая? – спросил он.

– На току выросла, – сказала я. – Там все большие.

Он подумал и снял куртку. Грузовики он любил больше всего на свете и мог битый час катать по полу самосвал, приговаривая за мотор.

Волосы я сколько себя помню собираю в узел на затылке и закалываю шпильками, их там с десяток. В первый же день Лука залез ко мне за спину на диван и вытащил одну.

– Ну и что ты с ней будешь делать? – спросила я.

– Ничего, – сказал он и спрятал руку за спину.

– Тогда считай, мужик, сколько их там всего. Только обратно втыкай.

А на второй день он уже знал, сколько у меня шпилек. Вынимал их по одной, раскладывал на подоконнике в ряд и считал вслух, потом втыкал обратно, куда попало. Я ходила с узлом набекрень и не сердилась. Наверное, зря. Но кто же знал тогда, чем эта игра кончится?

Про шпильки я в тот же вечер сказала Марине, когда отчитывалась за день. Она поморщилась.

– Это негигиенично.

– Зато считать научится, – сказала я.

Больше она про шпильки не спрашивала, а я больше не рассказывала.

Пела я ему про красный грузовик. Песню эту я своим ещё сочиняла, когда они были маленькие. Лука выучил её с третьего раза и требовал каждый день после обеда, перед сном, а иногда и утром, едва я переступала их порог.

Через неделю я позвала его со двора ужинать, по привычке, от калитки, во весь голос. А Марина как раз подъезжала к дому. Она опустила стекло в машине и уставилась на меня.

– Вы на него орёте?

– Я не ору, – сказала я. – У меня голос такой. Это у меня с тока, там иначе нельзя было.

Но Марина подняла стекло, не дослушав, и въехала во двор. Я стояла у калитки, Лука держал меня за руку и ничего не понимал. Я тогда впервые подумала, что долго я в этих няньках не продержусь.

***

В четверг, в середине сентября, вечер выдался тёплый, окна у всех стояли нараспашку. Марина вернулась с работы, я сдала ей Луку, дошла до своей калитки и только тогда хватилась телефона. Он у меня кнопочный, старый, и я оставила его на лавке у Марининого крыльца, когда завязывала Луке ботинок.

Лавка у них стоит у стены, прямо под кухонным окном. Я вернулась, взяла телефон и уже повернулась уходить, когда из окна раздался Маринин голос.

– Сколько раз тебе повторять! Сил моих нет!

А потом в доме хлопнула дверь, да так, что стекло в раме звякнуло.

Я постояла под окном. Никто не плакал. В доме стало тихо, и эта тишина мне понравилась меньше крика. Маленький ребёнок после такого обычно ревёт, а этот молчал.

Я не стала стучать и не стала заходить. Ушла к себе через дорогу и долго не включала на кухне свет. Не моё дело, сказала я себе. Я тут чужая тётка, меня наняли сидеть с мальчиком до прихода матери, а не учить её. Но голос этот я запомнила. Он был Маринин, ни с чьим не спутаешь.

С конца сентября я стала замечать за Лукой странное. Днём со мной он кричал «би-би» на весь двор, так что соседкины куры разбегались из-под забора. Но стоило показаться маминой машине, мальчишку будто подменяли. Он переходил на шёпот, складывал обе ладошки трубочкой и прижимал к уху того, кому говорил. Маме он шептал, что поел. Мне шептал, что завтра опять придёт.

Марина этого не замечала. Она приезжала, снимала куртку и начинала проверку.

– Сколько йогуртов съел?

– Два.

– Телевизор был?

– Не было.

– А почему у него щёки красные?

– Мы во дворе листья сгребали. Он мне помогал.

Отвечала я коротко, по пунктам. Скрывать мне было нечего. Только спрашивала она с таким лицом, что я каждый вечер уходила домой виноватой неизвестно в чём.

В начале октября я собиралась уходить, Марина уже переоделась и гремела на кухне посудой. Лука сидел на полу в прихожей со своим плюшевым зайцем. Вдруг он поднял зайца за лапу, посадил носом в угол и закричал на него:

– Сколько раз тебе повторять! Сил моих нет!

Голос у него был тонкий, а слова взрослые, и сказал он их с тем самым нажимом, который я слышала из окна.

Марина вышла из кухни с полотенцем в руках. Сыну она не сказала ни слова. Взяла у него зайца, подняла повыше и посадила на шкаф, куда Луке не достать. Полотенце в другой руке она скрутила жгутом. Потом повернулась ко мне.

– Это ваше? – спросила она. – У нас дома так не говорят.

– Не моё это, Марина, – сказала я.

– А чьё? Моё, что ли?

Я промолчала. Скажи я ей тогда «ваше», меня бы завтра на порог не пустили и с мальчиком проститься не дали бы. А он стоял у шкафа, задрав голову к своему зайцу, и не плакал.

Домой я шла через дорогу и злилась так, что калитку открыла не с первого раза. Обида у меня была даже не за себя, а за мальчишку. А что я могла ей сказать? Чьё же оно было, если не её?

Наутро заяц так и сидел наверху. Лука встал под шкафом и долго смотрел на него снизу.

– Баба Тая, сними, – попросил он шёпотом, хотя мамы дома уже не было.

– Мама посадила, мама и снимет, – сказала я. – Вечером попросишь.

Он вздохнул совсем по-взрослому и пошёл за своим самосвалом.

Через неделю поднялся ветер, какой у нас бывает в октябре, с пылью и сорванной листвой. Я проветривала детскую, открыла форточку, а дверь в коридор придержать забыла. Её рвануло сквозняком, и она хлопнула на весь дом.

Лука тут же нырнул под кровать. Я сначала даже не поняла, куда он делся. Нагнулась, а он лежит там у самой стены, поджав коленки, и молчит.

– Лукаша, ты чего? – спросила я. – Это ветер, мужик. Дверь хлопнула, и всё.

Он молчал. Я звала его, обещала печенье, хотя сладкое нам было нельзя, тянула к нему руку. Он не шёл. Тогда я села на пол у кровати и тихонько запела про грузовик. Только под песню он и выполз, весь в пыли, и сел ко мне под бок.

Ветра так не пугаются, подумала я. Так пугаются чего-то другого. И я очень хорошо понимала чего.

За несколько дней до того вторника, в четверг, я всё-таки решилась. Марина уже стояла в дверях с ключами, Лука шептал ей что-то на ухо про обед.

– Вы бы по вечерам с ним потише, – сказала я. – Он у вас пугливый стал.

Марина опустила руку с ключами.

– Вы меня учить будете, как с моим сыном разговаривать? – спросила она. – Ваше дело сидеть с ним до моего прихода. Мне до среды директору отвечать, пойду ли я в начальницы насовсем, а вы с советами.

– Я не учу. Я вижу, – сказала я.

– Вот и смотрите. За сыном.

Она вышла и закрыла за собой дверь аккуратно, на защёлку. При мне она дверьми не хлопала ни разу.

В те же дни меня у почты остановила Элла. Вышла на крыльцо и сказала без предисловий:

– Тая, Марина говорит, ты громкая. Ты уж потише с ним.

– Я всю жизнь громкая, Элла. Ты же знаешь.

– Знаю. Я ей так и сказала. Но она мать, Тая. И дом её.

И ушла обратно к своим посылкам. А я подумала, что Марина и свекрови на меня жалуется. Значит, дело идёт к расчёту.

А в понедельник случилось то, из-за чего мы все и сидели во вторник за этим столом.

После обеда я складывала в детской бельё, присев на низкую табуретку у кровати, а Лука стоял на кровати у меня за спиной и опять тащил шпильку из узла. Он сопел и считал вслух. А потом стало тихо. Так тихо у детей бывает, только когда они затеяли что-то не то.

Я обернулась. Пластиковая заглушка от розетки валялась на полу, он выковырял её ногтем. А сам Лука сидел у изголовья, у самой розетки, и тянул туда шпильку.

– Брось! – крикнула я.

Крикнула во весь свой токовый голос, каким когда-то останавливала грузовик на весовой. Он бросил. Шпилька звякнула об пол, и он заревел.

Я позвала его к себе, а когда он подошёл, взяла на руки и села с ним на кровать. Объясняла, что туда нельзя, качала, гладила по спине. Сама тряслась не меньше его, только виду не подавала. Потом запела про грузовик, и он понемногу затих.

А потом он сложил ладошки трубочкой у моего уха и зашептал.

Что он мне прошептал, я Марине так и не сказала. Сказал за меня этот диктофон.

Он попросил меня молчать, и я пообещала. Заглушку я вставила обратно, но держалась она плохо, болталась в гнезде, и я до самого вечера не пускала его к той стене.

Вечером Марина вошла с телефоном у уха. Она говорила кому-то про акт, про подпись, про то, что завтра с утра надо на ферму. Я встала в дверях детской.

– Заглушку в детской смените, – сказала я. – Выковырял он её. К розетке полез.

Марина кивнула, не глядя на меня, и махнула рукой: идите, мол, поняла. Слышала она меня или нет, я тогда так и не разобрала.

Ночью я долго не спала. Лежала и думала про Лукашин шёпот и про своё обещание. Ребёнку пообещала, значит, назад уже не возьмёшь. Но и молчать дальше было нельзя. Как сказать матери правду и не выдать мальчишку? К утру я так ничего и не придумала.

Утром во вторник она встретила меня в прихожей уже в куртке и сказала, не поднимая глаз от телефона:

– Вечером задержитесь. Разговор есть.

Вот и хорошо, подумала я. Я ведь сама хотела вечером с ней поговорить. Не Лукашиными словами, их я выдавать не стану. Своими. Про окно в сентябре и про зайца. Это я видела сама, и тут я никому ничего не обещала.

Весь день я про себя прикидывала, с чего начну. А вечером Марина уложила сына, следом пришла Элла, и говорить пришлось вовсе не мне.

И вот во вторник, без пяти девять, я сидела за этим столом, а передо мной лежал диктофон.

***

Марина вынула из диктофона шнур от наушников, свернула его колечком и положила рядом, чтобы звук шёл на всю кухню. Потом нажала кнопку и стала перематывать. Она знала, где остановиться: нашла это место ещё ночью и, видно, запомнила. Элла надела очки, хотя слушать надо было, а не читать. Отвела голову назад и уставилась на стол, как смотрят на мелкий шрифт в квитанции.

– Вот отсюда, – сказала Марина.

Из диктофона раздался мой голос.

– Брось! Лука, брось сейчас же, кому сказала!

Потом звякнуло об пол, и Лука заревел. В тесной кухне, из маленькой коробочки, мой голос звучал ещё грубее, чем я его помнила. Я сама вздрогнула, хотя знала, что будет. На ребёнка такой окрик ложится тяжело, я это и в понедельник знала. Только выбирать мне тогда было некогда.

Марина остановила запись.

– Вот. Слышали? – сказала она свекрови. – Вот как она с ним. Вот этим голосом целый день, а я потом удивляюсь, что с ним такое.

– Тая, что там было? – спросила Элла.

– Сейчас услышишь, – сказала я. – Я рассказывать не буду.

Элла больше ничего не спросила. Она смотрела на меня поверх очков, и по её лицу я не могла понять, на чьей она стороне.

– Я вам вчера в дверях про розетку говорила, – сказала я.

Марина на секунду замялась. Видно было, что она вспоминает.

– Говорили. Я по телефону была. – Она поправила диктофон, чтобы он лежал ровно. – Это ничего не меняет. Ребёнка можно предупредить, а не орать на него.

Она у себя на работе за каждую розетку в коровнике акты пишет, подумала я. А про свою, в детской, пропустила мимо ушей. Но вслух я этого говорить не стала. Зачем, если сейчас всё скажут без меня?

– Дальше включайте, – сказала я.

– Зачем? Мне хватило.

– Ну-ка, Марина, – сказала Элла. – Включи. Раз уж позвала.

Марина посмотрела на свекровь, потом на меня и нажала кнопку.

А вдруг там дальше ничего нет? Вдруг эта коробочка выключилась на моём крике и потом молчала? Об этом я подумала только сейчас, и ладони у меня сразу стали мокрые.

Рёв на записи стал тише, а потом заговорила я сама:

– Иди сюда. Ну, иди. Это не игрушка, туда нельзя, там ток, он кусается хуже собаки. Испугался? И я испугалась. Вот и квиты.

Всхлипы стали реже. Кровать охнула подо мной, когда я села на неё с ним на руках. А потом я запела.

«Красный, красный грузовик по полям ходить привык. Привезёт зерна мешок, а потом домой, на ток».

Пела я неважно, сипло, голос после испуга ещё не выровнялся. Но Лука на записи больше не плакал. Он только шмыгал носом и подтягивал за мной последнее слово в строчке.

Элла чуть заметно кивала в такт. Эту песню она знала: мои двое пели её на всю улицу, когда её Илюшка ещё пешком под стол ходил.

Пока песня шла, я подняла руку к затылку, вынула из узла шпильку и положила её на стол рядом с диктофоном. Тонкая, чёрная, чуть погнутая на конце.

– Шпильки это я виновата, – сказала я. – Разрешала ему. Играли мы так с первого дня.

Марина посмотрела на шпильку и ничего не ответила. Элла тоже промолчала, только губы поджала.

– Он мне её в машине напевал, – вдруг сказала Марина, глядя на диктофон. – Про грузовик. Я думала, он её ещё весной в садике выучил.

– В садике такую не поют, – сказала я. – Она одна такая, моя.

Марина перевела взгляд со шпильки на меня, и в первый раз за весь вечер мне показалось, что она видит меня, а не свою улику.

Песня кончилась. На записи стало тихо, что-то шуршало совсем близко: это Лука возился у меня на коленях, устраивался поудобнее. Марина уже подняла палец над кнопкой, и тут Лука зашептал.

Шёпот был такой тихий, что Марина сама прибавила звук до конца и наклонилась к столу, к самой чёрной коробочке. Элла тоже подалась вперёд. Я помнила: шептал он тогда в ладошки, у самого моего уха.

– Баба Тая, а ты громко кричишь, а мне не страшно.

– Это потому что я не ругаюсь. Я тебя спасаю, – ответила на записи я.

Потом шорох. Лука сопел, набирался храбрости. В углу щёлкнул и загудел холодильник, и Марина вскинула на него глаза со злостью: мешал. Руку она держала на столе и не двигалась.

– А мама кричит: сколько раз тебе повторять, сил моих нет. И дверью. Я тогда под кровать. Я маму боюсь, когда она так кричит. Ты ей не говори, ладно? А то она опять.

Элла сняла руку со стола и прижала её к шнурку на груди.

– Не скажу. Слово даю. А ты сам ей скажи, когда смелый будешь.

Марина нажала стоп. Потом сняла палец с кнопки и положила обе ладони плашмя на стол, по сторонам от диктофона.

***

Первой заговорила Марина. Не я и не Элла.

– Это я, – сказала она. – Он меня боится. Не вас, меня.

Сказала она это в стол, на свои ладони. Потом подняла голову.

– Это мамины слова. Мама меня одна растила, на двух работах, и вот так мне кричала. Я их ненавидела, эти слова. Я себе в детстве клялась, что никогда. Что никогда так не скажу своему. – Она запнулась. – А теперь он их зайцу говорит.

– Ты думала, это Тая его научила, – сказала Элла. Не спросила, а сказала.

– Думала. – Марина кивнула. – Мне так было удобнее думать. Чужая тётка, голос как у прораба, с сентября у нас. Всё сходилось. Я же по фактам привыкла.

Я молчала. Что тут скажешь? Всё, что надо, уже сказал Лука.

Марина повернулась ко мне. Лицо у неё пошло красными пятнами, до самой полосы на лбу, и видно было: ей стыдно. Не передо мной даже, а перед сыном за стеной.

– Таира Шамилевна, простите меня, – сказала она при свекрови, отчётливо, как на собрании. – Я на вас наговорила. И Элле Ивановне на вас наговорила.

– Ладно, – сказала я. – Сына иди посмотри.

Это у меня само вышло, на «ты». Марина даже не заметила.

Элла встала, сняла очки и опустила их на шнурок.

– Я ж тебе говорила, Марина, – сказала она невестке. – Надо было один раз дослушать.

Она надела в прихожей куртку и ушла домой. Дверь за собой закрыла тихо, придержала рукой, чтобы не стукнула. Я на эту дверь посмотрела и подумала, что Элла, наверное, и сама догадывалась, кто в этом доме кричит, да молчала.

Марина пошла в детскую и прикрыла за собой неплотно. С кухни мне было видно: она стоит на коленях у кровати. Руку на одеяло положила, а гладить сына не стала, побоялась разбудить. Потом она поднялась, вышла в прихожую и вернулась с новой заглушкой из ящика. Вставила её в розетку у изголовья, надавила пальцем и ещё раз проверила, крепко ли сидит. Всё это она делала тихо, в полутьме, при свете из коридора.

Чай мне никто не наливал. Я налила его себе сама, да так и не притронулась, и он остыл.

Я сидела на кухне одна, со шпилькой и диктофоном, и не знала, уходить мне или нет. Наверное, надо было уйти. Но я осталась. Мне почему-то казалось, что этот вечер ещё не кончился.

Через несколько минут Марина вернулась, взяла со стола свой телефон и потёрла лоб, ту самую полосу от каски.

– Видите? – сказала она. – Я до ночи в каске по элеваторам. А его вижу только спящим. Директору я до среды обещала ответить. Вот сейчас и отвечу.

Она накинула кофту и вышла на веранду. Дверь за ней закрылась неплотно, и я всё слышала, хотя и не хотела.

– Это Марина, – сказала она в телефон. – Простите, что поздно. Я насчёт должности. Я отказываюсь. Остаюсь на своём месте. – Она помолчала, послушала. – Нет, я решила. И отпуск мне нужен, две недели, с понедельника. Да. Завтра напишу заявление.

Она вернулась на кухню, положила телефон экраном вниз и села напротив меня, на Эллин стул.

– Отказалась, – сказала она. – Если бы до утра дотянула, передумала бы.

– Не жалко? – спросила я.

– Жалко. Я за эту должность по ночам акты писала. – Она отодвинула телефон подальше от себя. – А сына мне жальче. Он меня летом ещё с порога встречал, а теперь ждёт, пока я разуюсь, и только потом подходит. Я думала, вырос.

Я промолчала. Тут ей никто не нужен был, она сама всё уже увидела.

– А после отпуска вы к нам вернётесь? – спросила Марина. – Если вам ещё охота со мной связываться.

– Куда я от Лукаши денусь, – сказала я. – Вернусь. Заглушку ты уже сменила, я видела.

Она улыбнулась, криво, одним углом рта, и кивнула.

Мы помолчали. Марина взяла со стола мою шпильку, повертела и положила обратно, ровно рядом с диктофоном.

– Таира Шамилевна, – сказала она. – Научите меня песне. Про грузовик. Он её просит, а я слов не знаю. Я ему вообще не пою.

Я посмотрела на неё. Ей было чуть за тридцать, а сидела она передо мной совсем девчонкой, с облезлым лаком и розовой полосой поперёк лба.

– Я эту песню своим сочинила, когда сама на них орала после тока, – сказала я. – Она мне и помогала.

Было это летом, в уборочную, когда я приходила домой затемно и срывалась на детей по пустякам, а старший потом несколько дней со мной не разговаривал. Песней я с ним и помирилась. С тех пор на своих я голос не поднимала, хотя сам голос никуда не делся.

Я взяла со стола тот самый диктофон и нашла сбоку красную кнопку.

– Раз эта штука у тебя в доме завелась, пусть хоть дело делает, – сказала я. – Выучишь и будешь петь ему сама.

Я нажала красную кнопку и запела вполголоса, чтобы не разбудить Луку. «Красный, красный грузовик», выводила я, а Марина сидела напротив и шевелила губами, повторяла за мной слово за словом.

На втором куплете в дверях кухни встал Лука, в пижаме, босиком. Свет из коридора бил ему в спину, и уши его просвечивали розовым.

– Баба Тая поёт? – спросил он, щурясь.

– Это мне, – сказала Марина. – Я выучу и тебе буду петь.

Она встала, взяла его на руки и села с ним обратно на стул. Лука прижался к ней и посмотрел сначала на меня, потом на маму.

– А ты громко будешь или тихо? – спросил он уже в голос.

– Как баба Тая, – сказала Марина. – Громко, но не страшно.

Я допела песню до конца, до самого тока, нажала кнопку и остановила запись. Потом взяла Маринину руку, вложила диктофон ей в ладонь и сжала её пальцы поверх.

 

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Марина поставила в детской диктофон, чтобы уличить няню, а услышала, чего сын боится в ней