– Полиночка-то у нас семимесячная родилась, – свекровь перевернула страницу альбома. – А крепенькая была, почти четыре кило. Я тогда ещё удивилась.
Я поставила чашку на блюдце так, чтобы не звякнуть.
– Нина Аркадьевна, вы к чему это сейчас?
– Да я ж к слову.
Она лизнула палец и перевернула ещё страницу. На подоконнике у неё в банке из-под огурцов третий месяц стояла засохшая мимоза, и мне всё время хотелось её выбросить. Мелькнула раскрашенная карточка из старого ателье: розовые щёки, голубая матроска, какой-то малыш на лошадке. Свекровь прихлопнула альбом ладонью и отодвинула его на край стола, к сахарнице.
По воскресеньям мы обедали у неё на Буммаше. Борщ, котлеты, компот из смородины в трёхлитровой банке. Роман, он на три года старше меня, ел и смотрел в телефон. Соня в тот день осталась дома, у неё были занятия к олимпиаде по химии, и я, помню, этому порадовалась, ещё не зная почему.
– А Сонечка у нас в кого рыжая? – продолжила свекровь. – У нас в роду рыжих не было. Ни одного. У вас, Оксана, вроде тоже.
Это было третье воскресенье подряд. Сначала она удивлялась Сониным волосам. Через неделю спросила, почему я так поздно возвращаюсь, если торговый центр закрывается в девять. Теперь вот Полина и семь месяцев.
Мне сорок девять. Двадцать с лишним лет я снимаю людей на паспорта и пропуска в маленьком киоске на первом этаже торгового центра. Каждый день смотрю на чужие лица по три минуты. И читать их умею лучше, чем хотелось бы.
– Говорите прямо, – сказала я. – Вы считаете, что Полина не от Ромы?
Свекровь развела руками.
– Да кто ж такое говорит. Рома, ну скажи ей.
– Мам, хватит, – Роман поднял глаза от телефона. – Оксан, ну чего ты начинаешь.
– Я начинаю?
– Ну а кто. Мама вспоминает.
– Спасибо за обед, Нина Аркадьевна, – сказала я. – В следующее воскресенье я хочу услышать про Полину что-нибудь другое.
Я встала, отнесла свою тарелку в раковину и вымыла. Свекровь не любит, когда трогают её посуду, и я это знала. Вытерла руки полотенцем с петухами и пошла в прихожую одеваться. Через минуту за мной вышел и Роман, натягивая куртку на ходу.
***
В машине он молчал до самого Воткинского шоссе. Я тоже. На светофоре у рынка не выдержала.
– Ты слышал, что твоя мать сказала?
– Слышал. Она старая, Оксан. Отец умер, ей поговорить не с кем.
– Она третье воскресенье подряд говорит про наших дочерей гадости. При тебе. А ты сидишь.
– Это не гадости. Это она так.
– А Соня рыжая в кого, по-твоему?
– В тебя, наверное. Или в деда твоего.
– У моего деда волосы были чёрные, Рома. Ты его на фотографиях видел.
Он помолчал, глядя на красный.
– Ну, значит, в кого-то. Мало ли. Рыжие и через три колена вылезают, я где-то читал.
– Рома. Полина родилась через семь с половиной месяцев после свадьбы, потому что мы с тобой с весны жили вместе и ты сам уговорил меня не тянуть с росписью до осени. Ты это помнишь?
– Да помню я, помню.
– Тогда завтра позвони ей и скажи, чтобы прекратила. Или позвоню я. И разговор будет другой.
Он включил поворотник, хотя поворачивать нам было не надо, и выключил.
– Позвоню. Только не заводись, ладно? У меня неделя тяжёлая.
Дома я разогрела Соне ужин и села с ней разбирать задачу про какие-то спирты, в которой сама не поняла ни слова. Соня терпеливо объясняла, водила ручкой по тетради, потом махнула рукой и сказала, что я безнадёжна. Роман сидел на кухне до полуночи. Потом пришёл, лёг и отвернулся к стене.
Ночью я встала попить. Его телефон лежал на зарядке в коридоре, на тумбочке, экраном вверх. Он мигнул, пока я проходила мимо. Сообщение от «Мама». Начало было видно и без пароля: «Почитай, сынок. Каждый десятый мужчина растит чужого ребёнка, вот пять признаков».
Телефон я не тронула. Двадцать четыре года не лазила по его телефону и начинать не собиралась. Постояла в темноте, допила воду прямо из-под крана, из ладони, и вернулась в кровать.
Утром, когда он заваривал себе кофе, я спросила:
– Что тебе мама прислала ночью?
– Рецепт какой-то, – ответил он, не оборачиваясь. – Капуста квашеная.
Капусту Нина Аркадьевна в жизни не квасила. Покупала на рынке, у одной и той же тётки в зелёном фартуке.
Сорок минут под окном
В среду я ушла с работы на час раньше: попросила соседку по островку, которая продаёт чехлы для телефонов, присмотреть за киоском. По дороге купила в пекарне пирог с брусникой. Нина Аркадьевна любит брусничный, а я хотела поговорить по-хорошему, без Ромы и без воскресного борща.
Открыла она не сразу. Возилась с цепочкой, ворчала на замок.
– Ой, Оксаночка. А Рома где?
– Рома на работе. Я к вам.
На кухне у неё всё стояло так же, как при свёкре: часы с кукушкой, которая давно не кукует, клеёнка в подсолнухах, на холодильнике магнит из Сочи с отбитым дельфином. Дельфина я помнила ещё целым. Кто его отбил, так никто и не признался.
Я разрезала пирог, она налила чай.
– Нина Аркадьевна, я пришла не ругаться. Скажите прямо, что вам не даёт покоя. Если у вас есть вопрос ко мне, задайте его мне. Не Роме, не за столом, не намёками.
Она помешала ложкой в чашке, хотя сахар не клала.
– Какой вопрос. Нет у меня вопросов.
– А про Полину? Про Сонины волосы?
– Да я ж к слову, – свекровь вздохнула и посмотрела на часы с кукушкой. – Ты пойми, я одна. Отец шестой год как ушёл. Рома теперь ко мне только по воскресеньям, на два часа, и тот в телефоне. Я с утра готовлю, жду. А вы приезжаете, едите и уезжаете. Мне семьдесят четыре, Оксана. Поговорить не с кем, вот и говорю что попало.
Голос у неё дрогнул, и мне на минуту стало её жалко. По-настоящему: маленькая кухня, кукушка без голоса, котлеты на всю неделю в холодильнике, потому что одной есть не хочется.
Потом она сказала:
– А ты ведь на работе с мужиками целый день. Фотографируешь их. Всякие ходят.
– Я фотографирую людей на паспорт. По три минуты на человека. При очереди.
– Я ж к слову.
Накануне у меня был дед лет восьмидесяти, который заставил переснимать его четыре раза: не нравилось, что ухо торчит. Говорил, это же на всю оставшуюся жизнь, дочка, сделай по-людски. Я сделала. Он заплатил за все четыре раза, хотя я не просила, и ушёл довольный, а мне потом весь день было отчего-то весело. Впрочем, не о том речь.
– Нина Аркадьевна, – я положила ладони на клеёнку. – Давайте договоримся. Если вы ещё раз при мне или при девочках скажете, от кого они, я перестану к вам ездить. И девочек не привезу. Не назло. Не привезу, и всё.
Она поджала губы.
– Внучек отберёшь, значит. Ну-ну.
– Я сказала, что сделаю. А решать вам.
Пирог она мне завернуть с собой не предложила. Обычно предлагала.
***
В пятницу утром Соня высунулась из ванной с полотенцем на голове.
– Мам, ты мою щётку не выкидывала? Розовую. Нигде нету, ну капец.
– Сама куда-нибудь засунула. Возьми новую в шкафчике.
Тем же вечером позвонила из Казани Полина. Ей двадцать три, она рисует интерьеры для мебельного салона и приезжала к нам на позапрошлые выходные. Как всегда, что-то забыла.
– Мам, стоп, не перебивай. Расчёска моя у вас осталась, деревянная, массажная. Перешли с проводником, а? Я без неё как ёжик.
Я пошла в ванную. На полке, где она лежала, расчёски не было. Не нашлось её ни в Полининой бывшей комнате, ни в коридоре. Решила, что я сама её куда-то переложила, и пообещала купить новую.
Около девяти я вышла на балкон снять бельё и увидела под окном нашу машину. Свет в салоне не горел. Роман сидел за рулём и не выходил. Я сняла простыню, наволочки, полотенце. Он сидел. Развесила новую стирку. Он сидел. Посмотрела на часы в телефоне: сорок минут.
Написала ему: «Ты чего не поднимаешься?» Через минуту внизу хлопнула дверь машины.
На кухне он сел, не снимая куртки, и тёр лицо ладонями, пока я грела ему ужин.
– На заводе сокращение, – сказал он в ладони. – Списки к ноябрю. Наш участок весь под вопросом.
Голос у него сел. Это была не злость, а такая усталость, когда человек не может решить, какую ложку взять. Я вспомнила, как двадцать лет назад, когда Полина маленькой заболела и мы ночевали в больнице, он до утра носил её по коридору, потому что на руках она не плакала.
– Рома, – я села напротив. – Я спрошу один раз. Если у тебя в голове что-то есть про девочек после маминых разговоров, скажи прямо. Сделаем всё открыто, вместе, хоть завтра. Мне скрывать нечего.
Он поднял на меня глаза. Красные, с полопавшимися жилками.
– Ты чего, Оксан. Какие сомнения. Устал я.
– Точно?
– Да точно, точно. Не начинай.
Он тронул меня за плечо и ушёл в душ. А я убрала его нетронутую тарелку в холодильник и положила в конверт ещё пять тысяч. Соне на репетитора по химии. Конверт лежал в старом справочнике фотографа, между страницами про выдержку, и вся семья знала: это Сонины деньги, их не трогают.
До понедельника, когда пора было платить за занятия, я в справочник не заглядывала.
Бумага из бардачка
В понедельник я открыла справочник, чтобы отсчитать деньги. В конверте было сорок тысяч на полгода вперёд, я сама пересчитывала. Теперь там лежало восемнадцать тысяч шестьсот.
Роману я позвонила в обед.
– Из Сониного конверта пропали деньги.
– Я взял, – ответил он сразу, без паузы, как будто ждал. – На резину. Зима скоро. С премии верну, не трясись.
Во вторник мне нужна была машина: в киоск привезли новый свет на напольной стойке, в автобусе такую дуру не довезти. На парковке у торгового центра я полезла в бардачок за парковочной картой. Карты не было. Зато лежал сложенный вчетверо лист с зелёной шапкой «Геном-Центр».
Договор на оказание услуг. Установление отцовства, информационный тест, не для суда. Предполагаемый отец: Роман Викторович и наша фамилия. Ребёнок первый: Софья, образец – зубная щётка, нестандартный, с доплатой. Ребёнок второй: Полина, образец – волосы с расчёски. Оплачено двадцать одна тысяча четыреста рублей. Дата – прошлая пятница. Та самая, когда Соня искала щётку. Готовность – от пяти рабочих дней.
Я сложила лист обратно и разгладила его на колене ладонью, как глажу на работе загнутые уголки чужих паспортов.
Он отвёз в лабораторию Сонину зубную щётку и Полинину расчёску. Тайком от меня и от них. Заплатил Сониными деньгами на химию. И в ту же пятницу вечером сидел у меня на кухне с красными глазами и говорил: какие сомнения.
Я сидела в машине, пока охранник не постучал в стекло. Посчитала, сколько всего набежало. Четвёртая неделя свекровиных «к слову». Четыре воскресенья подряд, если считать вчерашнее: я не поехала, он поехал один и вернулся с пакетом котлет. Двадцать одна тысяча из Сониного конверта, а это почти три месяца занятий. И больше недели, в которые он смотрел мне в глаза и врал.
***
Ночью я не спала. Лежала и смотрела, как по потолку ползёт свет от фар с проспекта.
А если в лаборатории перепутают пробирки? Что я тогда буду доказывать и кому? Столько лет вместе, двое детей, а я лежу и боюсь бумажки, хотя мне нечего бояться. Или есть чего? Не измены, нет. Того, что после этой бумажки уже ничего не склеишь, какой бы она ни была.
А может, промолчать? Пусть получит свой ответ, успокоится, отнесёт матери, и всё забудется. Он напуган, на заводе списки, мать звонит каждый день. Может, это я дура, что так взвилась?
Я встала, пошла в ванную и смотрела на себя в зеркало над раковиной, пока не замёрзли ноги на кафеле. На раковине лежала Сонина рыжая резинка для волос.
И тут я вспомнила. Не помню уже, что именно меня толкнуло, резинка или что-то другое. Четыре года назад, к семидесятилетию свекрови, я отсканировала её альбом до последней карточки и сделала ей фотокнигу в подарок. Она сидела рядом и про один снимок сказала, смеясь: Ромка до пяти лет рыжий был, как морковка, потом потемнел.
Скандалить я не стала. У Сони в четверг был региональный этап олимпиады, она полгода к нему готовилась. Устрой я скандал той ночью, она писала бы задачи с заплаканными глазами. До четверга я решила молчать. А в пятницу придёт его ответ.
В среду мне позвонила свекровь. Сама, чего не бывало месяцами.
– Оксаночка, – голос у неё был ласковый, давно я такого не слышала. – Вы в воскресенье приедете? Я холодец поставлю. Хотя что я, в пятницу и так всё ясно станет, тогда и решим.
Я стояла в киоске, клиент как раз пересаживался на стул и поправлял воротник.
– Что станет ясно в пятницу, Нина Аркадьевна?
В трубке стало тихо. Секунды три.
– Да я ж к слову. У Ромы в пятницу премия вроде. Или списки эти. Не помню я, что он говорил.
– Откуда вы знаете про пятницу?
– Оксана, у меня молоко убегает.
И гудки. Значит, она знала. Про лабораторию, про щётку, про то, когда придёт ответ.
В обед я поднялась на второй этаж, где между ремонтом обуви и турагентством сидит юрист, молодая женщина лет тридцати. Она объяснила коротко. Квартира досталась мне по наследству от родителей, значит, моя и при разводе не делится. С несовершеннолетней дочерью разводят только через суд, у мирового судьи, если нет спора, с кем останется ребёнок. Иск можно подать через сайт суда, войдя через госуслуги, и раньше месяца не разведут.
– А деньги из конверта?
– Общие, – она пожала плечами. – Вернуть можно. Но выйдет дороже, чем он взял.
Вечером открыла на ноутбуке папку «Юбилей Нины Аркадьевны» и нашла нужный файл. Утром распечатала его в киоске на плотной фотобумаге и убрала в сумку.
В четверг Соня написала олимпиаду и пришла довольная.
В пятницу Роман вернулся с работы с телефоном в руке.
– Оксан. Надо поговорить. Пусть Полина в субботу приедет.
Мальчик в матроске
Он сел на табуретку у холодильника, не разуваясь. Обычно ботинки он снимал ещё на коврике.
– Пусть приедет, – повторил он. – Сдадим вместе. По-честному, с её согласия. Её волосы не подошли. Без луковиц, говорят.
– Какие её волосы, Рома?
Он понял, что проговорился. Посмотрел в окно, потом на меня.
– Я сдал Сонину щётку и Полинину расчёску. В лабораторию. Соня моя. Там девяносто девять и девять десятых.
– Я знаю, – ответила я. – Я видела договор в бардачке во вторник.
Он вскинул голову.
– И молчала?
– У Сони вчера была олимпиада. Я ждала, когда ты скажешь сам. Ты сказал.
Он потёр колени ладонями, туда и обратно, туда и обратно, как вытирают руки, когда нет полотенца.
– Оксан, я не тебе не верил. Я матери хотел эту бумагу в лицо сунуть. Чтоб замолчала наконец. Она же каждый день звонит. А тут ещё завод. Думал, принесу ей, и всё кончится.
– Соня твоя. Бумага у тебя есть. Почему тогда Полина?
Он помолчал.
– Мама говорит, семь месяцев.
– Говори прямо, Рома. Не мама. Ты.
– Я хочу знать, – сказал он тихо.
Я достала из сумки распечатку и положила перед ним на стол, рядом с его телефоном.
Мальчик года три сидел на фанерной лошадке в фотоателье. Снимок когда-то был чёрно-белым, но его раскрасили вручную, как тогда делали: щёки розовые, матроска голубая, а кудри ярко-морковные, торчат во все стороны. Снизу я допечатала надпись с обратной стороны: «Ромочка, три года, ателье на Пушкинской».
– Это ты, – сказала я. – Твоя мать сидела рядом со мной, когда я сканировала её альбом к юбилею, взяла эту карточку в руки и сказала: Ромка до пяти лет рыжий был, потом потемнел. Она знала, в кого Соня. И три воскресенья подряд спрашивала за столом, в кого.
Он взял распечатку двумя пальцами за уголок, как берут горячее.
– Я не знал, – голос у него стал чужой, сиплый. – Она всегда говорила, что я тёмненький был.
– Соня! – позвала я. – Иди на кухню.
Роман вскочил.
– Не надо. Оксан, не надо.
– Надо. Ты её проверял. Пусть знает, что проверял. Скажи ей сам.
Соня пришла в пижамных штанах и Полининой старой толстовке, с наушником в одном ухе.
– Чего?
Роман открыл рот и закрыл.
Тогда сказала я. Как есть:
– Папа отвёз твою зубную щётку в лабораторию. Проверял, его ли ты дочь. Ты его. Ответ пришёл сегодня.
Соня посмотрела на отца. Потом на рыжего мальчика на столе. Вынула наушник.
– Ну капец, – очень спокойно. – Это поэтому щётка пропала?
Роман кивнул. Она развернулась и ушла к себе. Дверь не хлопнула. Лучше бы хлопнула.
Полине я позвонила при нём, на громкой связи. Она выслушала, не перебивая.
– Мам, стоп. Ещё раз. Он что сделал? – пауза, и я слышала, как у неё в Казани гудит чайник. – Ладно. Я приеду в субботу и сдам. Сама. Пусть получит свою бумажку. А потом пусть мне не звонит.
– Езжай к маме, Рома, – сказала я, когда Полина отключилась. – Покажи ей Сонин ответ. Ты же для неё старался.
Он собрал две спортивные сумки за полчаса. В половине первого ночи, когда за ним закрылась дверь, я села за ноутбук, вошла через госуслуги на сайт мирового суда и отправила иск о расторжении брака. Двадцать четыре года уместились в три страницы.
***
Через одиннадцать дней он пришёл ко мне в киоск. Отстоял очередь за мужчиной, которому нужно было фото на визу. Сел на стул перед белым фоном, хотя фотографироваться не собирался, и положил на колени конверт.
– Полина тоже моя, – сказал он.
– Я знаю. Отдай ей. Это её бумага.
Он живёт у матери на Буммаше. Заседание назначили на начало декабря. В списки на сокращение он, кстати, не попал. Те деньги из конверта Роман вернул переводом на Сонину карту, с припиской «прости». Соня перевод не отклонила, но и не ответила, а его звонки сбрасывает. Ужинает она теперь у себя в комнате, в наушниках. Полина со мной разговаривает, но коротко. Один раз по телефону сказала, что Соню звать на кухню было не надо, и больше к этому не возвращалась. Воскресений у нас больше нет никаких.
Оригинал карточки из альбома, говорят, пропал. Родне свекровь рассказывает, что никакого рыжего мальчика там не было, а распечатку я нарисовала в киоске. Куда делась карточка, я так и не узнала.
В родственном чате, откуда меня пока не удалили, она написала одну строчку: «Ребёнка-то зачем на кухню тащить было, мужик спросил, имел право, а она семью развалила из-за бумажки».
Распечатку с рыжим мальчиком в матроске Соня в ту же ночь унесла к себе и поставила на полку над столом, между учебниками по химии.
— Ты делал комнату для матери, а я думала, мы делаем её для ребёнка! — негодовала жена