— Освобождайте квартиру, теперь здесь будет жить Оля! — нагло заявила свекровь. Но когда я увезла кухню, за которую ещё платила кредит, у них пропал дар речи!

Свекровь мерила рулеткой простенок у окна в нашей комнате. Жёлтая лента доползла до батареи и со щелчком уехала обратно в корпус.

– Метр семьдесят, – сказала она. – Кирюшин диван встанет.

– Римма Петровна, вы к нам внука на выходные собрались? – спросила я. – Так он и на раскладушке поспит, мерить не надо.

Свекровь положила рулетку на подоконник. Сумку из рук не выпустила, будто заскочила на минуту. На меня она так и не взглянула.

– Освобождайте, тут будет жить Оля, – сказала она. – С Кирюшей. Оля от Вадима ушла, жить им негде. До первого ноября управитесь, вещей у вас немного.

Муж стоял в дверях с чашкой. Я ждала, что он удивится. Он не удивился.

– Стас, ты знал? – спросила я.

Он потёр шею и заглянул в чашку, как будто ответ лежал на дне.

– Ну. Мама говорила.

– Когда?

– Весной ещё. В апреле, кажется.

– В апреле, – сказала я. – А кухню мы заказали в июне. Ты сидел рядом, когда я подписывала кредит.

– Я думал, мама передумает.

– Не передумаю, – сказала Римма Петровна. – Квартира моя, мне и решать.

– Вы же сами нас сюда позвали, – сказала я. – «Живите, квартира всё равно Стасу останется». Ваши слова.

– Стасу останется моя двушка. А бабушкина – Оле. Я так ещё весной решила.

– Квартира ваша, – согласилась я. – А кухня моя. И техника. Уедем вместе с ними.

Свекровь наконец посмотрела на меня. Губы у неё стали тонкие, как шов на наволочке.

– Кухня останется в квартире. Она к стенам прикручена, это уже ремонт, а не мебель.

– Вы в июне сами нам говорили: делайте, не жалейте, для себя делаете. Помните?

– Говорила. Для семьи и делали. Оля тоже семья, – сказала свекровь.

– А я кто? – спросила я.

– А ты невестка. Невестки, Лида, приходят и уходят, а дочь у меня одна.

– Вот я и ухожу, – сказала я. – С кухней.

– Полтора года жила тут бесплатно, – сказала Римма Петровна. – Могла бы и спасибо сказать.

– Спасибо, – сказала я. – Коммуналку за эти полтора года я платила по вашей квитанции. Выходит, и вам спасибо.

Я взяла с подоконника её рулетку и пошла на кухню. Вытянула ленту вдоль столешницы, от холодильника до окна. Римма Петровна вышла за мной в коридор.

– Ты что делаешь?

– Меряю, что забираю. Два восемьдесят. В однушку войдёт, если пенал поставить отдельно.

– Стасик, – сказала свекровь, не сводя с меня глаз. – Проводи мать.

Рулетку она так и не забрала. Стас пошёл провожать её до остановки и вернулся через полтора часа. Разулся, ничего не сказал и сразу выключил свет.

***

Через неделю Стас положил передо мной листок из блокнота. Почерк был свекровин – крупный, с наклоном, каждая буква отдельно.

«Холодильник, плита, духовка, посудомойка – оставить. Шкафы – оставить. Вытяжку можете забрать».

– Это что? – спросила я.

– Мама просит, – сказал муж. – Оле с Кирюшей на голых стенах нельзя. Ребёнок же.

Вытяжку, значит, нам великодушно разрешили увезти. Её одну.

– Посудомойку твоя мама в июне называла барством, – сказала я. – Руками, говорила, чище. А Оле барство теперь можно?

Стас хмыкнул и тут же сделал серьёзное лицо.

– Лид, не начинай. Это сестра. У неё ребёнок на руках, Вадим ни копейки не даёт. Ты хочешь, чтобы Кирюша на полу ел?

– Я хочу, чтобы подарки Оле дарил тот, кто дарит. Твоя мама отдаёт ей квартиру – её право. Кухню она не покупала.

– Мама сказала, она тебе отдаст. Тысяч сто. Потом, по частям.

Откуда у неё взялась эта сотня? Цену в салоне она не спрашивала.

– Сто? – Я отодвинула листок. – Кухня с техникой стоила триста двенадцать. Платить ещё двадцать один месяц. С моей карты, Стас, не с маминой.

– Ну мама же не знала, сколько.

– Так скажи ей.

Он сел на край дивана и стал листать телефон, хотя экран давно погас.

– И ещё, – сказал он, не поднимая глаз. – Мама сказала: тронешь кухню – она вызовет участкового. Скажет, что ты портишь её квартиру.

– Пусть вызывает. Участковому я покажу договор и чек. Там моя фамилия, а не её.

Вечером я открыла банковское приложение. Полтора года коммуналка за квартиру свекрови уходила с моей карты автоплатежом, двадцать пятого числа, и я про неё не вспоминала. Я нажала «отключить».

– Дальше пусть платит тот, кто будет тут жить, – сказала я мужу. – Так маме и передай.

– Ты серьёзно?

– Полтора года платила серьёзно. И перестала тоже серьёзно.

Стас передал быстро: Римма Петровна позвонила через полчаса. Мне, не сыну.

– Это что за мелочность? – спросила она. – Из-за копеек родню позоришь.

– Раз копейки, вам и Оле они не в тягость, – сказала я. – Квитанцию я вам в почтовый ящик положу.

– Стас тебе этого не простит.

– Стас, Римма Петровна, рядом сидит. Сам скажет.

Стас ничего не сказал. Он ушёл на кухню, на ту самую, и долго гремел там чашками.

В субботу я посмотрела три однушки, в воскресенье внесла залог за третью – второй этаж, десять минут пешком до моей работы. Кухня там была шесть метров. Я померила её свекровиной рулеткой: влезало всё, кроме двух верхних шкафов.

Когда я вернулась, Стас стоял в прихожей с пакетом из магазина.

– В следующую субботу у Оли день рождения, – сказал он. – Мама у себя стол накрывает, тётя Шура придёт. Велела, чтобы ты была обязательно. Сказала, будет разговор.

– Приду, – сказала я.

***

У Риммы Петровны пахло холодцом и новыми духами. Стол раздвинули на всю комнату. Тётя Шура, сестра свекрови, резала хлеб прямо над скатертью и рассказывала про соседа, который опять затопил ей ванную.

Именинница Оля сидела с краю, Кирюша у неё на коленях выковыривал из оливье горошек. Мне она улыбнулась виновато, как улыбаются люди, которые не знают, в чём виноваты.

После второй рюмки Римма Петровна встала. Из кармана нарядной кофты она достала связку ключей на красной ленточке.

– Оленька, – сказала она. – Дочка. С днём рождения. Это тебе. Бабушкина квартира, ремонт свежий, кухня новая, техника вся новая. Живи и ни о чём не думай. Мать постаралась.

Тётя Шура захлопала первой, за ней остальные. Оля взяла ключи и покраснела до ушей.

– Старалась тут я, Римма Петровна, – сказала я. – Кухня в кредите на мне. И в понедельник я её забираю.

Хлопать перестали. Кирюша уронил горошек на скатерть, и это было слышно.

Тётя Шура посмотрела на сестру поверх очков.

– Рим, это как – в кредит?

– Да не слушай ты её, – сказала свекровь. – Жадная она. Ребёнку плиты пожалела.

– Плиты мне не жалко, – сказала я. – Мне не нравится, что дарите вы, а плачу за подарок я.

– Сядь, – сказала свекровь. – Не позорь меня при людях.

– Позорно дарить чужое. А правду можно говорить и при людях.

– Стас!

– Лид, ну не сейчас, – сказал муж. – Давай дома.

– Дома у нас до первого ноября, – сказала я и вышла в коридор.

Оля догнала меня у вешалки. Кирюшу она оставила тёте Шуре.

– Лид, подожди. Какой кредит? Мама сказала, она кухню за свои брала. По акции.

– Когда сказала?

– Ещё в мае. Говорит: потерпи до осени, Лида со Стасом ремонт закончат, я кухню докуплю – и въедешь в готовое. Сказала, вы сами так решили, вам в съёмную всё равно ничего не надо.

Я так и стояла с курткой в руках. В мае. Кухню мы выбирали в июне, и Римма Петровна сама гладила в салоне белые фасады: «Делайте, не жалейте, для себя делаете». Она уже тогда знала, для кого мы её покупаем. И сколько раз за лето она пила на этой кухне чай и хвалила фасады?

– Сколько она стоила? – спросила Оля.

Я сказала. Оля опустилась на тумбочку для обуви.

– За кухню? Я думала, тысяч шестьдесят. Мама же по акции брала.

Она посмотрела на ключи у себя в руке, как на чужие.

– Оставь её, Лид, – сказала Оля. – Я буду отдавать. По пять тысяч в месяц, больше не вытяну, но буду.

Я могла согласиться. Оля отдала бы до копейки, она такая. Но я представила, как свекровь пять лет рассказывает родне про свой подарок дочке, а я каждый месяц получаю от Оли пять тысяч и её извинения за мать. И не захотела.

– Нет, Оль. Ты мне ничего не должна. Пусть так и останется.

Из комнаты вышел Стас. Прикрыл за собой дверь, за ней опять засмеялись.

– Ты знал, что мама нашу кухню Оле ещё в мае пообещала? – спросила я.

Стас посмотрел на сестру. Потом на свои тапки.

– Мама сказала, потом сочтёмся.

– То есть ты и про кухню знал.

– Знал, что мама хочет её Оле оставить, – сказал Стас. – Думал, вы с ней договоритесь.

– Сочтёмся, – сказала я и надела куртку.

Дома я до ночи снимала посуду с полок и заворачивала тарелки в газеты. Коробки мне ещё в четверг отдали на работе, из-под бумаги для принтера.

Стас пришёл в начале первого. Постоял в дверях кухни и долго смотрел на голые полки.

– Мама весь вечер плакала, – сказал он. – Тётя Шура до последнего автобуса с ней сидела. Ты её при всей родне опозорила.

– Она меня при всей родне обокрала, – сказала я. – Я только сказала это вслух.

– Лид, мать одна.

– И жена одна. Только про жену ты с апреля ни слова не сказал, а про маму говоришь весь вечер.

Он сел на подоконник и взял из коробки чашку, которую я только что завернула. Развернул, повертел и завернул обратно, хуже, чем было.

– Мама сказала: увезёшь кухню – она и двушку перепишет на Олю. Обе квартиры Оле. А мне ничего.

Я поставила стопку тарелок на стол.

– Так вот почему ты с весны ничего мне не говорил. Двушку стерёг.

– Я не стерёг. Я думал, как всем будет лучше.

– Всем – это кому? Маме, Оле и двушке?

Стас не ответил. Положил чашку в коробку, прямо поверх тарелок.

Я достала из сумки ключ от однушки. Второй – хозяйка дала два.

– Это от нашей новой квартиры. Второй этаж, дом за остановкой. В понедельник вечером я буду там. Где будешь ты, смотри сам.

Он взял ключ, подержал на ладони и сунул в карман джинсов.

– Я подумаю.

– Думай, – сказала я и заклеила коробку скотчем.

***

Ильдар, мастер из того же салона, приехал в понедельник с утра. В июне он эту кухню собирал и фасады узнал раньше, чем меня.

– Обратно? – спросил он.

– Обратно, – сказала я. – Только на другой адрес.

К одиннадцати он снял фасады и отключил духовку. В половине двенадцатого в замке повернулся ключ. Дверь открыла Оля, на ключе болталась красная ленточка. За ней вошли Римма Петровна и Кирюша.

– При ребёнке ломать будешь? – спросила свекровь.

– Не ломать, а разбирать, – сказала я. – Ломали вы. В мае.

– Это квартира! Всё, что к стенам прикручено, – квартира!

Ильдар откручивал петлю и не оборачивался.

– Кухня – мебель, а не стена, – сказал он. – Откручивается – значит, отдельная вещь. Договор на заказчицу, чек на заказчицу. Кто покупал, тот и увозит.

– Я участкового вызову, – сказала свекровь.

– Вызывайте, – сказала я. – Договор и чек у меня в сумке.

Она достала телефон и набрала не участкового, а сына.

– Стас, она всё вывозит! Приезжай!

Стас что-то коротко ответил. Римма Петровна опустила телефон и посмотрела на него так, будто он её укусил.

– На работе он, – сказала она. – Разбирайтесь, говорит, сами.

Она повернулась к дочери.

– Оля, а ты чего молчишь?

– А что говорить, мам? – Оля держала ключ с ленточкой в кулаке. – Что ты её по акции брала?

Свекровь отвернулась к окну.

Кирюша стоял в дверях кухни и держал Олю за руку. Из стены торчали провода, на полу лежали петли в пакетике.

– Мам, а где мы будем кушать? – спросил он.

– Купим, Кирюш, – сказала Оля. – Всё купим.Плиту можно было и оставить. Хотя бы плиту. Кому от этого стало бы хуже? Я посмотрела на свекровь – она уже снимала на телефон голые розетки, для родни, – и кивнула Ильдару: плиту тоже.

Мой старый чайник, ещё из общежития, я поставила на подоконник. Он был не из кредита. Больше я не оставила ничего.

К трём часам «Газель» уехала. Свекровь стояла у подъезда и рассказывала соседке, что невестка вывезла всё, кроме розеток.

Стас позвонил в девять. Ильдар к тому времени уехал, а в однушке стояли собранные нижние шкафы.

– Лид, я пока у мамы поживу. Оля ревёт, мама на взводе. Мне подумать надо.

– У мамы думается в одну сторону, – сказала я.

– До Нового года решу. Честно.

– Решай.

Я сунула телефон в карман куртки. Шесть часов после перевозки прошли, и я включила холодильник – просто чтобы послушать, как он загудит в чужой квартире. Прислонилась к коробкам с посудой и только тогда заметила, что у меня трясутся колени. Кухня стояла там, где решила я.

Середина ноября. Стас живёт у матери. По воскресеньям приезжает, ест суп, забирает чистые рубашки и уезжает к семи – мама ждёт к ужину. Платёж по кредиту я вношу пятнадцатого, как и раньше. Два верхних шкафа так и стоят в коридоре: вешать некуда, продавать не хочу.

Свекровь говорит родне, что я ободрала квартиру до проводов. Оля один раз прислала фотографию без подписи: Кирюша пьёт чай у подоконника, рядом мой чайник и новая плитка на две конфорки.

Ключ от однушки Стас так и не вернул. Тридцать первого декабря обещал приехать с ответом. С каким – не говорит.

Рулетку свекрови я так и не вернула. Вчера померила ею прихожую: для второй пары мужских ботинок места хватит.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Освобождайте квартиру, теперь здесь будет жить Оля! — нагло заявила свекровь. Но когда я увезла кухню, за которую ещё платила кредит, у них пропал дар речи!