Свекровь мерила рулеткой простенок у окна в нашей комнате. Жёлтая лента доползла до батареи и со щелчком уехала обратно в корпус.
– Метр семьдесят, – сказала она. – Кирюшин диван встанет.
– Римма Петровна, вы к нам внука на выходные собрались? – спросила я. – Так он и на раскладушке поспит, мерить не надо.
Свекровь положила рулетку на подоконник. Сумку из рук не выпустила, будто заскочила на минуту. На меня она так и не взглянула.
– Освобождайте, тут будет жить Оля, – сказала она. – С Кирюшей. Оля от Вадима ушла, жить им негде. До первого ноября управитесь, вещей у вас немного.

Муж стоял в дверях с чашкой. Я ждала, что он удивится. Он не удивился.
– Стас, ты знал? – спросила я.
Он потёр шею и заглянул в чашку, как будто ответ лежал на дне.
– Ну. Мама говорила.
– Когда?
– Весной ещё. В апреле, кажется.
– В апреле, – сказала я. – А кухню мы заказали в июне. Ты сидел рядом, когда я подписывала кредит.
– Я думал, мама передумает.
– Не передумаю, – сказала Римма Петровна. – Квартира моя, мне и решать.
– Вы же сами нас сюда позвали, – сказала я. – «Живите, квартира всё равно Стасу останется». Ваши слова.
– Стасу останется моя двушка. А бабушкина – Оле. Я так ещё весной решила.
– Квартира ваша, – согласилась я. – А кухня моя. И техника. Уедем вместе с ними.
Свекровь наконец посмотрела на меня. Губы у неё стали тонкие, как шов на наволочке.
– Кухня останется в квартире. Она к стенам прикручена, это уже ремонт, а не мебель.
– Вы в июне сами нам говорили: делайте, не жалейте, для себя делаете. Помните?
– Говорила. Для семьи и делали. Оля тоже семья, – сказала свекровь.
– А я кто? – спросила я.
– А ты невестка. Невестки, Лида, приходят и уходят, а дочь у меня одна.
– Вот я и ухожу, – сказала я. – С кухней.
– Полтора года жила тут бесплатно, – сказала Римма Петровна. – Могла бы и спасибо сказать.
– Спасибо, – сказала я. – Коммуналку за эти полтора года я платила по вашей квитанции. Выходит, и вам спасибо.
Я взяла с подоконника её рулетку и пошла на кухню. Вытянула ленту вдоль столешницы, от холодильника до окна. Римма Петровна вышла за мной в коридор.
– Ты что делаешь?
– Меряю, что забираю. Два восемьдесят. В однушку войдёт, если пенал поставить отдельно.
– Стасик, – сказала свекровь, не сводя с меня глаз. – Проводи мать.
Рулетку она так и не забрала. Стас пошёл провожать её до остановки и вернулся через полтора часа. Разулся, ничего не сказал и сразу выключил свет.
***
Через неделю Стас положил передо мной листок из блокнота. Почерк был свекровин – крупный, с наклоном, каждая буква отдельно.
«Холодильник, плита, духовка, посудомойка – оставить. Шкафы – оставить. Вытяжку можете забрать».
– Это что? – спросила я.
– Мама просит, – сказал муж. – Оле с Кирюшей на голых стенах нельзя. Ребёнок же.
Вытяжку, значит, нам великодушно разрешили увезти. Её одну.
– Посудомойку твоя мама в июне называла барством, – сказала я. – Руками, говорила, чище. А Оле барство теперь можно?
Стас хмыкнул и тут же сделал серьёзное лицо.
– Лид, не начинай. Это сестра. У неё ребёнок на руках, Вадим ни копейки не даёт. Ты хочешь, чтобы Кирюша на полу ел?
– Я хочу, чтобы подарки Оле дарил тот, кто дарит. Твоя мама отдаёт ей квартиру – её право. Кухню она не покупала.
– Мама сказала, она тебе отдаст. Тысяч сто. Потом, по частям.
Откуда у неё взялась эта сотня? Цену в салоне она не спрашивала.
– Сто? – Я отодвинула листок. – Кухня с техникой стоила триста двенадцать. Платить ещё двадцать один месяц. С моей карты, Стас, не с маминой.
– Ну мама же не знала, сколько.
– Так скажи ей.
Он сел на край дивана и стал листать телефон, хотя экран давно погас.
– И ещё, – сказал он, не поднимая глаз. – Мама сказала: тронешь кухню – она вызовет участкового. Скажет, что ты портишь её квартиру.
– Пусть вызывает. Участковому я покажу договор и чек. Там моя фамилия, а не её.
Вечером я открыла банковское приложение. Полтора года коммуналка за квартиру свекрови уходила с моей карты автоплатежом, двадцать пятого числа, и я про неё не вспоминала. Я нажала «отключить».
– Дальше пусть платит тот, кто будет тут жить, – сказала я мужу. – Так маме и передай.
– Ты серьёзно?
– Полтора года платила серьёзно. И перестала тоже серьёзно.
Стас передал быстро: Римма Петровна позвонила через полчаса. Мне, не сыну.
– Это что за мелочность? – спросила она. – Из-за копеек родню позоришь.
– Раз копейки, вам и Оле они не в тягость, – сказала я. – Квитанцию я вам в почтовый ящик положу.
– Стас тебе этого не простит.
– Стас, Римма Петровна, рядом сидит. Сам скажет.
Стас ничего не сказал. Он ушёл на кухню, на ту самую, и долго гремел там чашками.
В субботу я посмотрела три однушки, в воскресенье внесла залог за третью – второй этаж, десять минут пешком до моей работы. Кухня там была шесть метров. Я померила её свекровиной рулеткой: влезало всё, кроме двух верхних шкафов.
Когда я вернулась, Стас стоял в прихожей с пакетом из магазина.
– В следующую субботу у Оли день рождения, – сказал он. – Мама у себя стол накрывает, тётя Шура придёт. Велела, чтобы ты была обязательно. Сказала, будет разговор.
– Приду, – сказала я.
***
У Риммы Петровны пахло холодцом и новыми духами. Стол раздвинули на всю комнату. Тётя Шура, сестра свекрови, резала хлеб прямо над скатертью и рассказывала про соседа, который опять затопил ей ванную.
Именинница Оля сидела с краю, Кирюша у неё на коленях выковыривал из оливье горошек. Мне она улыбнулась виновато, как улыбаются люди, которые не знают, в чём виноваты.
После второй рюмки Римма Петровна встала. Из кармана нарядной кофты она достала связку ключей на красной ленточке.
– Оленька, – сказала она. – Дочка. С днём рождения. Это тебе. Бабушкина квартира, ремонт свежий, кухня новая, техника вся новая. Живи и ни о чём не думай. Мать постаралась.
Тётя Шура захлопала первой, за ней остальные. Оля взяла ключи и покраснела до ушей.
– Старалась тут я, Римма Петровна, – сказала я. – Кухня в кредите на мне. И в понедельник я её забираю.
Хлопать перестали. Кирюша уронил горошек на скатерть, и это было слышно.
Тётя Шура посмотрела на сестру поверх очков.
– Рим, это как – в кредит?
– Да не слушай ты её, – сказала свекровь. – Жадная она. Ребёнку плиты пожалела.
– Плиты мне не жалко, – сказала я. – Мне не нравится, что дарите вы, а плачу за подарок я.
– Сядь, – сказала свекровь. – Не позорь меня при людях.
– Позорно дарить чужое. А правду можно говорить и при людях.
– Стас!
– Лид, ну не сейчас, – сказал муж. – Давай дома.
– Дома у нас до первого ноября, – сказала я и вышла в коридор.
Оля догнала меня у вешалки. Кирюшу она оставила тёте Шуре.
– Лид, подожди. Какой кредит? Мама сказала, она кухню за свои брала. По акции.
– Когда сказала?
– Ещё в мае. Говорит: потерпи до осени, Лида со Стасом ремонт закончат, я кухню докуплю – и въедешь в готовое. Сказала, вы сами так решили, вам в съёмную всё равно ничего не надо.
Я так и стояла с курткой в руках. В мае. Кухню мы выбирали в июне, и Римма Петровна сама гладила в салоне белые фасады: «Делайте, не жалейте, для себя делаете». Она уже тогда знала, для кого мы её покупаем. И сколько раз за лето она пила на этой кухне чай и хвалила фасады?
– Сколько она стоила? – спросила Оля.
Я сказала. Оля опустилась на тумбочку для обуви.
– За кухню? Я думала, тысяч шестьдесят. Мама же по акции брала.
Она посмотрела на ключи у себя в руке, как на чужие.
– Оставь её, Лид, – сказала Оля. – Я буду отдавать. По пять тысяч в месяц, больше не вытяну, но буду.
Я могла согласиться. Оля отдала бы до копейки, она такая. Но я представила, как свекровь пять лет рассказывает родне про свой подарок дочке, а я каждый месяц получаю от Оли пять тысяч и её извинения за мать. И не захотела.
– Нет, Оль. Ты мне ничего не должна. Пусть так и останется.
Из комнаты вышел Стас. Прикрыл за собой дверь, за ней опять засмеялись.
– Ты знал, что мама нашу кухню Оле ещё в мае пообещала? – спросила я.
Стас посмотрел на сестру. Потом на свои тапки.
– Мама сказала, потом сочтёмся.
– То есть ты и про кухню знал.
– Знал, что мама хочет её Оле оставить, – сказал Стас. – Думал, вы с ней договоритесь.
– Сочтёмся, – сказала я и надела куртку.
Дома я до ночи снимала посуду с полок и заворачивала тарелки в газеты. Коробки мне ещё в четверг отдали на работе, из-под бумаги для принтера.
Стас пришёл в начале первого. Постоял в дверях кухни и долго смотрел на голые полки.
– Мама весь вечер плакала, – сказал он. – Тётя Шура до последнего автобуса с ней сидела. Ты её при всей родне опозорила.
– Она меня при всей родне обокрала, – сказала я. – Я только сказала это вслух.
– Лид, мать одна.
– И жена одна. Только про жену ты с апреля ни слова не сказал, а про маму говоришь весь вечер.
Он сел на подоконник и взял из коробки чашку, которую я только что завернула. Развернул, повертел и завернул обратно, хуже, чем было.
– Мама сказала: увезёшь кухню – она и двушку перепишет на Олю. Обе квартиры Оле. А мне ничего.
Я поставила стопку тарелок на стол.
– Так вот почему ты с весны ничего мне не говорил. Двушку стерёг.
– Я не стерёг. Я думал, как всем будет лучше.
– Всем – это кому? Маме, Оле и двушке?
Стас не ответил. Положил чашку в коробку, прямо поверх тарелок.
Я достала из сумки ключ от однушки. Второй – хозяйка дала два.
– Это от нашей новой квартиры. Второй этаж, дом за остановкой. В понедельник вечером я буду там. Где будешь ты, смотри сам.
Он взял ключ, подержал на ладони и сунул в карман джинсов.
– Я подумаю.
– Думай, – сказала я и заклеила коробку скотчем.
***
Ильдар, мастер из того же салона, приехал в понедельник с утра. В июне он эту кухню собирал и фасады узнал раньше, чем меня.
– Обратно? – спросил он.
– Обратно, – сказала я. – Только на другой адрес.
К одиннадцати он снял фасады и отключил духовку. В половине двенадцатого в замке повернулся ключ. Дверь открыла Оля, на ключе болталась красная ленточка. За ней вошли Римма Петровна и Кирюша.
– При ребёнке ломать будешь? – спросила свекровь.
– Не ломать, а разбирать, – сказала я. – Ломали вы. В мае.
– Это квартира! Всё, что к стенам прикручено, – квартира!
Ильдар откручивал петлю и не оборачивался.
– Кухня – мебель, а не стена, – сказал он. – Откручивается – значит, отдельная вещь. Договор на заказчицу, чек на заказчицу. Кто покупал, тот и увозит.
– Я участкового вызову, – сказала свекровь.
– Вызывайте, – сказала я. – Договор и чек у меня в сумке.
Она достала телефон и набрала не участкового, а сына.
– Стас, она всё вывозит! Приезжай!
Стас что-то коротко ответил. Римма Петровна опустила телефон и посмотрела на него так, будто он её укусил.
– На работе он, – сказала она. – Разбирайтесь, говорит, сами.
Она повернулась к дочери.
– Оля, а ты чего молчишь?
– А что говорить, мам? – Оля держала ключ с ленточкой в кулаке. – Что ты её по акции брала?
Свекровь отвернулась к окну.
Кирюша стоял в дверях кухни и держал Олю за руку. Из стены торчали провода, на полу лежали петли в пакетике.
– Мам, а где мы будем кушать? – спросил он.
– Купим, Кирюш, – сказала Оля. – Всё купим.Плиту можно было и оставить. Хотя бы плиту. Кому от этого стало бы хуже? Я посмотрела на свекровь – она уже снимала на телефон голые розетки, для родни, – и кивнула Ильдару: плиту тоже.
Мой старый чайник, ещё из общежития, я поставила на подоконник. Он был не из кредита. Больше я не оставила ничего.
К трём часам «Газель» уехала. Свекровь стояла у подъезда и рассказывала соседке, что невестка вывезла всё, кроме розеток.
Стас позвонил в девять. Ильдар к тому времени уехал, а в однушке стояли собранные нижние шкафы.
– Лид, я пока у мамы поживу. Оля ревёт, мама на взводе. Мне подумать надо.
– У мамы думается в одну сторону, – сказала я.
– До Нового года решу. Честно.
– Решай.
Я сунула телефон в карман куртки. Шесть часов после перевозки прошли, и я включила холодильник – просто чтобы послушать, как он загудит в чужой квартире. Прислонилась к коробкам с посудой и только тогда заметила, что у меня трясутся колени. Кухня стояла там, где решила я.
Середина ноября. Стас живёт у матери. По воскресеньям приезжает, ест суп, забирает чистые рубашки и уезжает к семи – мама ждёт к ужину. Платёж по кредиту я вношу пятнадцатого, как и раньше. Два верхних шкафа так и стоят в коридоре: вешать некуда, продавать не хочу.
Свекровь говорит родне, что я ободрала квартиру до проводов. Оля один раз прислала фотографию без подписи: Кирюша пьёт чай у подоконника, рядом мой чайник и новая плитка на две конфорки.
Ключ от однушки Стас так и не вернул. Тридцать первого декабря обещал приехать с ответом. С каким – не говорит.
Рулетку свекрови я так и не вернула. Вчера померила ею прихожую: для второй пары мужских ботинок места хватит.
Сюрприз для жены