– Сидеть с Тёмой в июле я не буду. Говорю сразу, чтобы потом без обид.
Свекровь сказала это на светофоре возле «Пятёрочки», пока я ждала зелёный. Сказала спокойно, глядя в окно, и поправила на коленях ящик с рассадой. Помидоры качнулись.
– Нина Фёдоровна, – я повернулась к ней, – вы же в апреле сами предложили. Сад закрывают на ремонт на весь июль, я вам тогда ещё график смен показывала.
– В апреле у меня спина так не болела.
Сзади засигналили. Я тронулась, и минуты две мы ехали молча, только Тёма в детском кресле пинал спинку моего сиденья и спрашивал, будет ли на даче ёжик.
– Не будет ёжика, смотри в окно, – сказала я сыну и повернулась к свекрови. – Если спина, давайте я вас к неврологу запишу. У меня знакомая в поликлинике, без очереди примут.
– Оля, не надо меня никуда записывать. – Она наконец на меня посмотрела. – Дело не только в спине. Я хочу июль прожить на даче. Весь, целиком. Не мотаться в город, не бегать за ребёнком по двору. Я имею право хоть одно лето пожить для себя?
– Имеете. Только в апреле вы об этом не сказали. Я под ваше обещание отпуск на сентябрь оставила, теперь его никто не передвинет.
– Найми няню. Сейчас все так делают.
– На какие деньги?
Она пожала плечами и отвернулась. За окном тянулись поля, потом бетонный забор какой-то базы, потом опять поля. Ящик с рассадой пах так, как пахнут только помидорные листья, резко, будто их кто-то растёр пальцами.
До садового товарищества «Луч» под Судогдой от нашего дома сорок с лишним километров. До самой Судогды автобусы ходят часто, а дальше, до поворота на товарищество, – два раза в день, последний в обед, и от остановки ещё идти через лесок. Поэтому третий год по пятницам я после работы отвожу свекровь с сумками на дачу, а в воскресенье вечером забираю. Денис, мой муж, права так и не получил: два раза завалил экзамен в городе, решил, что его валили специально, и больше не пробовал.
У калитки я выгрузила ящики, два пакета и раскладушку, которую она зачем-то возила туда-обратно. Свекровь стояла на крыльце, держась за поясницу.
– Спасибо, Оленька. В воскресенье в семь, как обычно.
– Мы не договорили.
– Договорили, – ответила она и закрыла дверь веранды.
***
Дома Денис ел макароны прямо со сковородки, стоя у плиты. Я рассказала. Он дожевал, положил вилку на край.
– Ну, мать имеет право. Она нам ничего не обязана.
– А обещать была обязана? Я из-за её обещания отпуск не перенесла.
– Оль, ну попроси перенести сейчас.
В понедельник я попросила. Заведующая подстанцией Римма Игоревна выслушала меня, не поднимая глаз от графика. У неё на столе стоял кактус в кружке с надписью «Лучшему папе». Я каждый раз думала, чья это кружка, и каждый раз забывала спросить.
– Оля, у меня в июле трое диспетчеров в отпуске и один на больничном. Ты хочешь, чтобы я сама за пульт села? Сентябрь, как подписывала.
В дежурную группу сада нас не взяли: мест нет, записывали до мая, а я понадеялась на свекровь и заявление не подала. Моя мама живёт в Кирове и ещё работает. Подруга Танька предложила взять Тёму на пару дней, но у неё своих трое и однушка.
Вечером я села на кухне с телефоном и посчитала. Работаю я сутки через трое, в июле выходит восемь смен. Денис уходит к семи и возвращается к шести, значит, на каждую мою смену нужен человек часов на десять. Няни в нашем районе берут от четырёхсот рублей в час. Тридцать две тысячи за месяц. Почти две трети моей зарплаты.
Позвонила свекрови. Она взяла не сразу.
– Нина Фёдоровна, давайте так. Не весь июль, только мои смены. Восемь дней. Я привожу Тёму к вам на дачу вечером накануне и забираю утром после смены.
– Оля, я всё сказала.
– Восемь дней из тридцати одного. Остальные двадцать три – ваши.
В трубке было слышно, как работает телевизор: там кого-то поздравляли с днём рождения и долго хлопали.
– Я не нянька, – сказала она и отключилась.
Денис крикнул из комнаты, не надо ли мне чего. Мне надо было, чтобы он хоть раз сам позвонил матери. Он не позвонил. Сидел на диване, листал что-то в телефоне и тихонько смеялся в кулак. А потом, зараза, ещё и спросил, чего я такая кислая.
В четверг пришло сообщение: «Олечка, в пятницу как обычно в шесть. Перебираюсь на дачу на весь месяц, сумок будет много». И цветочек.
Колодец без крышки
В ту пятницу сумок было семь. Я считала, пока таскала их к машине: три пакета с крупами и консервами, чемодан на колёсиках, у которого одно колесо не крутилось, сетка с банками, переноска с кошкой Мусей и почему-то зимнее одеяло. Тёма всю дорогу пытался просунуть кошке палец сквозь решётку.
На даче, пока свекровь разбирала крупы, я вышла на крыльцо с двумя кружками чая. У соседки через забор на верёвке висели носки, семь штук, все одинаковые, тёмно-синие. Я зачем-то пересчитала их два раза.
Тёма в это время уже бежал через весь участок к колодцу. Колодец у свекрови старый, бетонные кольца, сверху деревянный щит, который она сдвигает и забывает задвинуть обратно. Я рванула за сыном, свекровь закричала с веранды так, что Муся вылетела из-под крыльца. Догнала я его в двух шагах от края.
Свекровь вышла и тяжело опустилась на ступеньку.
– Вот. Видела? Это за один час. А ты мне его на сутки хочешь.
– Видела. Денис в субботу сделает нормальную крышку, на петлях, с замком. Я всё куплю сама. – Я села рядом. – Нина Фёдоровна, давайте не восемь смен. Давайте четыре. Остальные я как-нибудь закрою, с няней, с Танькой.
Она долго молчала. Тёма возился в песке у сарая и рассказывал сам себе что-то про экскаватор.
– Мне шестьдесят три года, Оля, – сказала она наконец, не глядя на меня. – Я Дениса с Костей одна поднимала, их отец ушёл, когда младшему двух не было. Днём в лаборатории, вечером полы в поликлинике мыла. Мне никто не помогал. Ни мать, ни свекровь, никто. – Она потёрла поясницу. – Я в прошлом году всё лето в город таскалась туда-сюда, у меня огурцы сгорели, полить было некому. Можно мне одно лето просто посидеть и посмотреть на эти огурцы?
Голос у неё на последнем слове сел. Она откашлялась и стала разглаживать на коленях фартук, хотя он и так был гладкий.
– А я, значит, тоже должна одна? Потому что вам никто не помогал?
– Я этого не говорила.
– Вы это сделали.
Она встала, опираясь на перила, и ушла в дом. Через минуту вынесла Тёме сушку. Мне ничего не вынесла. Ну и ладно.
Обратно мы ехали без неё и без сумок, и машина казалась пустой и лёгкой, как после переезда.
Крышку на колодец Денис так и не сделал. Сказал, раз мать Тёму не берёт, то и смысла нет.
***
Няню я нашла по объявлению. Светлана Павловна, пятьдесят с чем-то, бывшая воспитательница, голос громкий, руки тёплые, отзывы от двух семей. Первая смена у меня была в среду.
В семь двадцать её не было. В семь сорок она написала, что сломался автобус. Я стояла в прихожей уже в куртке, Тёма висел у меня на ноге, Денис давно ушёл, а до пересменки оставалось двадцать минут. Пришлось взять сына с собой. Денису я позвонила уже из машины. Он сказал, что у него объект и что он-то что сделает, и где-то рядом с ним завизжала болгарка.
Полдня Тёма просидел под моим пультом с раскраской и пакетом сушек. Я принимала вызовы, а он тихонько шуршал внизу, и пару раз я ловила себя на том, что говорю в гарнитуру адрес и одновременно отодвигаю ногой его фломастеры. Около одиннадцати зашла Римма Игоревна, заглянула под стол и ничего не сказала. Потом всё-таки сказала, уже в коридоре:
– Оля, первый и последний раз. Тут не детская комната. Будет проверка – попадём обе.
Светлана Павловна приехала в полдень, забрала Тёму и извинялась так долго, что я не дослушала.
Вечером я заплатила ей за полный день. Она пересчитала деньги, сложила вчетверо и убрала в чехол телефона. Я смотрела, как она обувается, и почему-то вспомнила свою бабушку. Та держала пчёл под Котельничем и ни с одним внуком никогда не сидела, принципиально. Говорила, что пчёлы глупее детей, зато не врут. Никто на неё не обижался, мёд всё прощал. Впрочем, не о том речь.
Июль покатился. Светлана Павловна больше не опаздывала, Тёма её полюбил и стал звать «баба Света». Мне от этого «баба» каждый раз было противно, если честно, хотя она-то в чём виновата.
По воскресеньям я возила свекрови на дачу хлеб, молоко и таблетки от давления. Так договорились ещё весной, и я не считала, что одно надо связывать с другим. Она благодарила, наливала чай, про Тёму не спрашивала. Я тоже не заговаривала.
В середине месяца пришло сообщение: «Олечка, в среду забери меня в город, мне к неврологу и пенсию получить. В пятницу обратно. Вещей будет больше, чем обычно».
Два пакета и самокат
В среду я забрала свекровь, отвезла в поликлинику, потом в отделение за пенсией, потом домой. Невролог прописал ей уколы и велел меньше наклоняться. Она пересказала мне это дважды и оба раза засмеялась: где ж на даче не наклоняться.
В четверг вечером позвонила Алина, жена Кости.
Алину я люблю. Правда люблю, хотя видимся мы раз в полгода. Ей двадцать девять, она вторым беременна, и с начала лета у неё угроза: врач велел лежать и не поднимать ничего тяжелее чайника. Костя на вахте на севере до середины августа.
– Оль, привет. Я Варины вещи собрала, два пакета и самокат. Самокат к тебе в багажник влезет? Ты во сколько завтра за Ниной Фёдоровной? Я Варю к ней пораньше приведу, чтобы вы не ждали.
Я стояла у плиты с половником. Суп в кастрюле тихо булькал.
– Какие вещи, Алин?
– Ну, Варины. На дачу. – Пауза. – Нина Фёдоровна берёт её до конца лета, чтобы я полежала. Она сама предложила, ещё в воскресенье. Она что, тебе не сказала?
– Нет.
– Ой. – Алина замолчала, и я слышала, как она дышит. Где-то у неё за спиной бубнил мультик. – Оль, я думала, ты в курсе. Мне правда очень надо, мне уже второй раз за месяц предлагают на сохранение лечь, а Варю куда.
– Алин, ты тут ни при чём. Я перезвоню.
Выключила суп, сказала Денису, что сейчас вернусь, и пошла к свекрови. Она живёт через два дома, на третьем этаже. Открыла сразу, в халате, очки на лбу. На тумбочке в прихожей лежали квитанция за свет и надкусанное яблоко.
– Варю на дачу берёте, – сказала я с порога. – До конца лета.
– Беру, – ответила она и не стала притворяться. – Проходи, что в дверях стоять.
Я не прошла.
– А спина?
– Оля, Варе шесть лет. Она с утра до вечера сидит с карандашами, её не надо из колодца вытаскивать. В сентябре в школу, ей на воздухе побыть полезно. А у Алины угроза, понимаешь ты, угроза. Ей лежать надо, иначе ребёнка потеряет. – Она сняла очки и сложила их. – А ты здоровая. Ты справишься. Ты всегда справляешься.
– Я няне каждую смену плачу.
– Ну так у тебя и зарплата, и муж дома.
– Муж дома вечером. А днём кто?
– Вот пусть Денис и думает, он отец.
– А мне вы когда собирались сказать?
– Завтра бы и сказала. В машине.
Она даже не смутилась. Я так и не поняла, почему она не сказала раньше: забыла, постеснялась или просто решила, что я и так никуда не денусь. Наверное, последнее. Хотя не знаю.
– Значит, в шесть? – уточнила она, когда я уже повернулась к лестнице.
Я не ответила.
***
Ночью я не спала. Денис храпел, выставив из-под одеяла ногу. Я ушла на кухню, налила воды и села у окна. Из крана капало, я подставила под каплю палец, потом убрала.
Во дворе горел один фонарь, под ним стоял детский велосипед без переднего колеса. Он стоял там с весны, и никто его не забирал.
Я думала про Алину. Про угрозу, про больницу, в которую она не ложится из-за Вари. Если бы я была на её месте, разве не хотела бы, чтобы моего ребёнка кто-то взял? Хотела бы. И что тогда получается? Взрослая баба ревнует свекровь к шестилетней племяннице. Дура.
Потом вспомнила, как после роддома я месяц еле ходила, а свекровь приезжала каждый день к восьми утра. Варила суп, гладила пелёнки с двух сторон, как в её молодости, и уходила, только когда возвращался Денис. Ни разу не сказала, что ей тяжело. Я тогда испекла ей на день рождения торт, кривой, с кремом набок. Она его сфотографировала и долго потом всем показывала.
Я сидела и почти решила, что завтра в шесть повезу. Довезу, выгружу самокат, поцелую Варю. Промолчу.
А потом в дверях кухни появился Тёма в пижаме с динозаврами. Вечером он слышал, как я говорила с Алиной по громкой связи.
– Мам, а почему Варя поедет к бабе Нине, а я к бабе Свете?
Я не нашла, что ответить. Отвела его в кровать и лежала рядом, пока он не уснул. Он во сне всё время сбрасывал одеяло.
Утром, пока Тёма спал, я нашла на сайте автовокзала расписание автобуса до поворота на «Луч» и сохранила его в телефон. Посмотрела, сколько стоит такси до товарищества с багажом: около двух тысяч семисот. Потом написала свекрови. Писала долго, стирала, писала опять. В итоге осталось три строчки: «Нина Фёдоровна, в пятницу я вас не повезу. И дальше возить не буду. Расписание автобуса прикладываю».
Галочки посинели через две минуты. Ответа не было.
Пятница, шесть вечера
В обед позвонил Денис. Ему, конечно, уже всё рассказали.
– Ты что творишь? Мать с ребёнком на автобусе потащится? С сумками, по жаре?
– Автобус в двенадцать сорок. Такси две семьсот. Я ей и то и другое отправила.
– Оль, ну это же мелко. Отвези последний раз, потом поговорим.
– Мы уже поговорили. В апреле, в июне и вчера. Она решила, с кем ей сидеть. Я решила, кого мне возить.
Он помолчал.
– Мать сказала, будет ждать в шесть у подъезда, как всегда. С Варей. Посмотрим, как ты мимо пройдёшь.
– Посмотрим, – сказала я.
В шесть мы с Тёмой спустились. Мы собирались к Таньке, у её младшего был день рождения. Тёма нёс в пакете подарок, пожарную машину, и всю лестницу спрашивал, можно ли её сначала самому попробовать.
Свекровь стояла возле моей машины. У ног два пакета, сумка-холодильник, самокат. Варя сидела на бордюре в розовых сандалиях и рисовала мелом на асфальте. Солнце било в окна первого этажа, и они горели так, что было больно смотреть.
– Оля, хватит, – сказала свекровь негромко. – Поехали. Ребёнок с четырёх часов одетый сидит.
– Я утром написала.
– Я прочитала. – Она шагнула ко мне. – Это из-за того, что я с твоим не сижу? И ради этого ты ребёнка на улице оставишь?
– Варя не на улице. Варя с вами. Вы её взяли – вы и везите.
– Мне шестьдесят три года.
– А мне вы в июне сказали: найми няню. Я наняла. Наймите такси.
Варя подняла голову.
– Тётя Оля, а мы поедем?
Я присела перед ней на корточки. Мел у неё был жёлтый, и она нарисовала солнце с ногами.
– Тебя бабушка отвезёт, зайка. Красивое солнце.
Тёма смотрел то на Варю, то на свекровь, то на меня и крепко держал свой пакет. Свекровь на него даже не взглянула. Это я запомнила.
Я открыла заднюю дверь, посадила сына в кресло, пристегнула. Свекровь стояла рядом и молчала. Потом сказала совсем тихо, почти без голоса:
– Я тебе этого не забуду, Оля.
– Я вам тоже, – ответила я и села за руль.
В зеркале я видела, как она опустилась на лавку у подъезда и достала телефон. Варя продолжала рисовать. Из подъезда вышел Денис в домашних тапках.
До Таньки Тёма молчал. Уже у её подъезда спросил, можно ли пожарную машину подарить Варе. Я сказала, что нет, это для Миши, и он кивнул так, будто и не ждал другого.
***
Такси Денис им вызвал сам и оплатил с нашей общей карты. Две тысячи шестьсот восемьдесят. Я увидела уведомление, когда стояла у Таньки на балконе с куском торта на бумажной тарелке.
Прошло полтора месяца. Тёма опять ходит в сад, там покрасили веранды в жёлтый и купили новые горшки, о чём воспитательница сообщила в общем чате с тремя восклицательными знаками. Римма Игоревна тот день с раскраской больше не вспоминала.
Денис теперь каждую субботу в семь утра уезжает на дачу автобусом. Носит воду, окучил картошку, поправил наконец щит на колодце, тот самый, который не стал делать для Тёмы. Возвращается в воскресенье вечером, загорелый и молчаливый. Я его не упрекаю. Он меня тоже. Мы просто стали меньше разговаривать, и выходные у нас с Тёмой теперь вдвоём: парк, бассейн, Танька.
Как-то в воскресенье, уже поздно, он сидел на кухне и снимал с носков репейник.
– Мать спрашивала, как Тёма, – сказал он, не поднимая головы.
– И что ты?
– Сказал, нормально. – Он помолчал. – Она тогда в такси плакала. Всю дорогу. Варя её по голове гладила.
Я ничего не сказала. Убрала со стола его кружку и вымыла, хотя она была чистая.
Мне свекровь не звонит. Тёме тоже ни разу. В конце августа Алина прислала фотографию: Варя на даче держит кабачок размером почти с себя и смеётся во весь рот. Подпись: «Баба Нина передаёт привет Тёме». Я показала сыну. Он долго смотрел, а потом спросил:
– А мне она что-нибудь передаёт?
Я сказала, что передаёт, просто Варя забыла написать.
У Алины всё обошлось, к Новому году ждут мальчика.
А под задним сиденьем у меня до сих пор катается свекровин секатор, красный, с облупленной ручкой. Выпал, видно, ещё в июне из какого-то пакета. Она про него так и не спросила. Я не отдаю. Сама не знаю почему.
Я до сих пор думаю про ту пятницу. Шестилетняя девочка сидела на бордюре с жёлтым мелом, она-то вообще ни при чём. А с другой стороны, если бы я довезла их «в последний раз», последним бы он не стал. И мы обе это понимали.
– Толстым завтрак не положен, – сказала свекровь. Я забрала дочь и закрыла перед ней дверь