— Мам, ты почему сыр обычный взяла? — Полина брезгливо вытащила из пакета упаковку «Российского». — Стас такой не ест, он просил творожный. У него от твердых сыров тяжесть в желудке, а ему нельзя сейчас дискомфорт испытывать, он резюме составляет. И где мои витамины? Ты в аптеку не заходила?
Анна сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок. Разулась, сдвинув в сторону массивные кроссовки Стаса, которые занимали половину коврика в прихожей.
— Не заходила, — ровным голосом ответила она, проходя на кухню. — Твои витамины стоят три тысячи. Творожный сыр, который любит твой жених, — еще двести рублей. У меня до аванса осталось четыре тысячи на всё.
Из комнаты донеслись звуки выстрелов и громкий мат. Стас «составлял резюме», сидя перед телевизором с геймпадом в руках. Ему было двадцать. Полине — восемнадцать, и она была на третьем месяце беременности.
— Ну мам! — Полина скрестила руки на груди. Живота еще не было видно, но она уже начала носить широкие футболки Стаса и показательно держаться за поясницу. — Мне врач сказал, что Омега-3 обязательна. Ты хочешь, чтобы у твоего внука были проблемы со здоровьем? И вообще, мы же просили купить нормального мяса. Стас от этих сосисок уже изжогу заработал.
Анна открыла кран, сполоснула руки. Вытерла их вафельным полотенцем.
— Если Стас хочет нормального мяса, он может встать с дивана, дойти до супермаркета и купить его. На свои деньги.
— Он ищет работу! — голос дочери сорвался на визг. — Ты же знаешь, что сейчас кризис. Ему везде предлагают копейки, а он не для того учился на менеджера полгода, чтобы грузчиком спину рвать! Ему нужно время, чтобы найти себя. Нельзя давить на мужчину, он от этого выгорает!
Анна молча достала из холодильника кастрюлю со вчерашним супом. Поставила на плиту.
Стас появился на кухне через пять минут, привлеченный запахом еды. Высокий, сутулый, в растянутых трениках. Он сел за стол, не глядя на Анну, и придвинул к себе глубокую тарелку.
— А хлеба белого нет? — спросил он, недовольно глядя на нарезанный батон. — Я же просил чиабатту.
Анна выключила газ. Медленно повернулась к столу.
— Значит так, — сказала она тихо, но так, что Стас перестал жевать. — С завтрашнего дня правила меняются.
— Какие еще правила? — напряглась Полина.
— Взрослые. Вы решили стать родителями. Вы решили жить вместе в моей квартире. Я разрешила, потому что ты моя дочь, Поля. Но содержать двадцатилетнего здорового лба я не подписывалась. С завтрашнего дня я покупаю продукты только на себя. Коммуналку делим на три части. Хочешь рожать, Полина, — пусть твой мужчина идет работать. Хоть грузчиком, хоть курьером. Не хочет он — иди работай ты.
— Ты с ума сошла? — Полина побледнела. — Я беременна! Мне нельзя нервничать!
— Беременность — не инвалидность. А Стас вообще здоров. Моя благотворительность закончилась.
Анна взяла свою порцию супа и ушла в спальню. Оставив их вдвоем на кухне.
***
Она не блефовала. На следующий день после работы Анна зашла в магазин, купила двести граммов хорошей ветчины, немного овощей, один йогурт и гречку. Придя домой, она обнаружила, что холодильник девственно чист. Вчерашний суп был съеден, остатки батона исчезли.
В раковине горой лежала грязная посуда.
Анна сварила себе порцию гречки, нарезала ветчину и поела, глядя в окно. Полина сидела в комнате, громко шмыгая носом. Стас играл.
Когда около восьми вечера Стас вышел на кухню и хлопнул дверцей холодильника, повисла пауза.
— Анна Николаевна, а где еда? — крикнул он из коридора.
— В магазине, Стас, — отозвалась Анна из своей комнаты.
— В смысле? Вы ничего не купили? А нам с Полей что есть?
— То, что ты купишь на свои деньги.
Стас с шумом ввалился в комнату Анны.
— Это шутка такая? Полина вообще-то внука вашего носит. Ей питаться надо нормально!
— Вот именно, — Анна не оторвала взгляда от экрана ноутбука, где просматривала рабочую почту. — Она носит твоего ребенка. Ты отец. Иди и обеспечь свою семью ужином.
Стас громко выругался, хлопнул дверью и ушел к Полине. Через минуту оттуда послышались рыдания дочери. Она кричала, что мать ее ненавидит, что хочет заморить голодом ее и малыша. Анна сидела на кровати, чувствуя, как внутри всё сжимается от тупой, тягучей боли. Ей хотелось встать, пойти на кухню, нажарить им котлет, обнять дочь. Как раньше. Но она вспомнила свои зимние сапоги, у которых вчера лопнула подошва. Вспомнила, как Стас вчера жаловался другу по телефону, что «теща совсем обалдела, не может подписку на плейстейшн оплатить».
Она осталась сидеть на месте.
***
На второй день голодовки Полина перестала с ней разговаривать. Утром Анна видела, как дочь доедала засохший крекер, найденный в недрах кухонного шкафа. Стас спал до обеда. Вечером Анна принесла домой готовый ужин из кулинарии — ровно одну порцию мяса с пюре. Разогрела, съела. Помыла за собой тарелку.
Полина стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку.
— Мы сегодня ели пустые макароны, — сказала она глухо. — Стас занял у Лехи триста рублей. Больше никто не дает.
— Бывает, — спокойно ответила Анна. — Завтра макароны закончатся. Что Стас планирует делать?
— Он разослал резюме!
— Курьером в доставку берут за один день.
— Он не будет бегать с желтым рюкзаком, как неудачник! У него высшее неоконченное!
— Значит, будет сидеть голодным. С высшим неоконченным.
***
На третий день раздался звонок. На экране высветился номер матери Стаса. Ирина Михайловна жила в соседнем районе, работала бухгалтером и сына своего обожала до одури.
— Анна, здравствуй, — голос Ирины вибрировал от сдерживаемого гнева. — Мне тут Стасик звонил. Сказал, что ты детей голодом моришь. Это что за педагогические методы такие? Ты в своем уме? Девчонка беременная, а ты куска хлеба жалеешь!
Анна прикрыла дверь на кухню.
— Здравствуй, Ира. Я хлеба не жалею. Я просто перестала содержать твоего сына. Ему двадцать лет. Он живет в моей квартире, ест за мой счет, расходует мою воду и электричество, и при этом целыми днями играет в приставку.
— У мальчика стресс! Он ищет себя! У него сложный период, он только из института отчислился! Ему поддержка нужна, а ты его гнобишь. Поля — твоя дочь, неужели тебе внука будущего не жалко?
— Жалко. Поэтому я хочу, чтобы у внука был отец, способный купить ему памперсы, а не трутень. Если тебе так жалко Стасика — забирай их к себе. Корми, пои, оплачивай интернет. Я не против. Вещи собрать?
Ирина Михайловна задохнулась. У нее была однокомнатная квартира, новый мужчина, и делить жилплощадь с беременной невесткой и сыном в ее планы категорически не входило.
— Ты… ты просто жестокая женщина! — выплюнула Ирина и бросила трубку.
***
Четвертый день стал переломным.
Анна вернулась с работы, держа в пакете привычный пластиковый контейнер из кулинарии — порцию винегрета и одну рыбную котлету.
В квартире было непривычно тихо. Из прихожей исчезли массивные кроссовки. В комнате дочери горел свет. Полина сидела на разобранной кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Глаза были красные, опухшие от слез.
На столе не было приставки.
— Что случилось? — спросила Анна, остановившись в дверях.
Полина не ответила. Только дернула плечом.
Анна прошла на кухню. На обеденном столе лежал скомканный тетрадный лист. Она развернула его. Почерком Стаса было нацарапано: «Я не могу жить в такой токсичной атмосфере. Меня здесь не ценят и не уважают. Мне нужно пространство для развития, а не постоянные упреки за кусок колбасы. Я уехал к маме. Поле нужно подумать, с кем она — с мужем или с мамочкой-тираном».
Анна аккуратно сложила листок вдвое. Бросила его в мусорное ведро.
Она посмотрела на свой сиротливый пластиковый контейнер с ужином. Убрала его в холодильник. Затем молча вышла в прихожую, накинула пальто и снова вышла из квартиры.
Вернулась она через двадцать минут. Поставила на кухонный стол тяжелый пакет из супермаркета: куриные бедра, картошка, зелень, свежий батон.
Тихо застучал нож по разделочной доске. Анна промыла мясо, поставила вариться бульон. Почистила картошку. Через час по квартире поплыл ароматный, забытый запах домашней еды с чесноком.
Анна налила полную тарелку, отрезала кусок мягкого хлеба и принесла в комнату дочери. Поставила на тумбочку.
— Ешь, — коротко сказала она.
Полина отвернулась к стене.
— Я не буду. Ты этого добивалась? Ты его выжила! Ты разрушила мою семью!
— Твою семью разрушило отсутствие бесплатной еды, Поля. Если мужчина сбегает на четвертый день без колбасы, бросая беременную девушку, — это не семья. Это обычный нахлебник. Понял, что здесь ему на шею сесть не дадут, и просто вернулся туда, где снова кормят даром. Ешь суп. Он остынет.
Анна вышла из комнаты. Она не стала гладить дочь по голове, не стала утешать. Жалость сейчас была бы хуже предательства. Полина должна была пройти через эту боль сама, чтобы иллюзии разбились окончательно.
***
Следующие несколько недель были тяжелыми. Полина ходила как тень. Она постоянно смотрела в телефон, ждала звонков. Стас не звонил. Один раз Полина поехала к нему сама. Вернулась через два часа, молча разделась и легла спать. Анна не спрашивала, что произошло. Она просто видела, как дочь часами смотрит в потолок.
Постепенно быт наладился. Анна продолжала покупать продукты, готовить. Она оплатила дочери курсы по удаленной работе с базами данных — Полина сама попросила. Сказала, что ей нужно как-то зарабатывать, пока она будет в декрете.
Стас объявился только один раз, через шесть месяцев, когда Полина уже родила. Он пришел в роддом на выписку. Принес одну бледную розу и самую дешевую пластиковую погремушку. От него пахло перегаром и дешевым парфюмом. Ирина Михайловна не пришла вовсе — сослалась на давление.
Стас сделал несколько фотографий с конвертом на фоне дверей роддома, выложил их в соцсети с подписью «Стал батей. Наследник!» и быстро сунул ребенка обратно Полине.
— Ну, вы тут держитесь, — сказал он, пряча руки в карманы куртки. — Я сейчас на мели, работу ищу нормальную, не хочу за копейки батрачить. Алименты пока не смогу платить, сама понимаешь, кризис.
Полина смотрела на него. В ее взгляде не было ни слез, ни обиды. Только глухая, брезгливая усталость. Она смотрела на него и ясно понимала: перед ней стоит абсолютно чужой человек, от которого хочется просто поскорее отвернуться и уйти.
— Иди, Стас, — сказала она ровным голосом, удивительно похожим на голос Анны. — Ищи себя дальше.
Он облегченно выдохнул, развернулся и пошел к метро, ни разу не оглянувшись.
***
Вечером, когда внук уснул в кроватке, Анна сидела на кухне и пила чай. У нее ныла спина после тяжелого дня. Полина тихо вошла на кухню, держа в руках радионяню. Она села напротив матери.
На столе стояла тарелка с нарезанным сыром. Обычным «Российским». Полина взяла кусочек, откусила.
— Мам, — тихо сказала она, не поднимая глаз.
— Что, Поля?
— Знаешь, я тогда, в роддоме, когда он эту погремушку принес и фотографировался… Я вдруг представила, что было бы, если бы ты тогда не перестала покупать продукты. Если бы ты тянула нас обоих.
Полина замолчала, проглотив комок в горле.
— Он бы так и сидел на диване. А я бы ему супы варила и слушала, какой он непризнанный гений. И ребенок бы рос, видя всё это.
Анна сделала глоток чая. Чай был уже остывший, но она не стала его разбавлять кипятком.
— Спасибо тебе, мам, — Полина наконец подняла глаза. В них стояли слезы. Это был осознанный взгляд взрослой женщины. — За то, что не пожалела меня тогда. Это было… больно. Но если бы не ты, я бы так и осталась дурой.
Анна кивнула. Она не стала говорить, как ей самой было страшно и больно в те дни. Как она плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы дочь не слышала. Как боялась, что Полина никогда ее не простит.
Всё это было уже неважно.
— Ешь сыр, — просто сказала Анна, пододвигая тарелку ближе к дочери. — Завтра у тебя первая смена на удаленке. Надо высыпаться. А с малым я посижу, у меня как раз выходной.
Полина слабо улыбнулась и взяла еще один кусок. В квартире было тихо, спокойно и безопасно. Больше никто не стрелял в телевизоре, никто не требовал чиабатту и не искал себя за чужой счет. Начиналась нормальная, настоящая жизнь.
Сосед напротив