— Свадьбы не будет. Но из дома я пока не съеду — мне сейчас удобнее тут разбираться в себе.
Антонина поставила чашку. Не уронила, не дёрнулась — просто поставила на блюдце, ровно, без звука.
Это говорила не дочь. Это говорил Артём, по громкой связи, потому что Вика держала телефон в одной руке, а другой комкала кухонное полотенце. Дело было в апреле, на кухне у Антонины, в её квартире в Подольске, куда дочь приехала с этой новостью в десять вечера.
— Артём, — сказала Вика в трубку ровно. — Ты понял, что сейчас сказал?
— Ну а чего такого. Дом-то нам подарили. Обоим.
Антонина слушала и считала про себя. Привычка с работы — она тридцать лет в бухгалтерии комбината, цифры у неё сами складываются. Дом в посёлке под Чеховом, шесть соток, кирпич, баня. Четыре с небольшим миллиона. Подарок дочери на свадьбу. Дарственная — на дочь. Одна подпись у нотариуса, согласие будущего зятя не требуется, потому что какой он зять, если свадьбы нет.
— Обоим, — повторила Вика. Тихо, с вопросом.
— Ну да. Антонина Петровна же при мне говорила: «вот вам старт».
— Старт, — сказала Антонина, не повышая голоса. — Я говорила «вам», Артём, потому что собиралась тебя в семью брать. А ты в семью передумал. Старт остаётся у того, кому подарено.
В трубке помолчали.
— Я тут потолки красил, между прочим. Своими руками. Это тоже вложение.
Антонина встала, прошла к серванту, достала из нижнего ящика синюю папку. Положила на стол перед дочерью. Не открывая. Пусть пока лежит.
Вот тут стоит вернуться назад.
В декабре всё было иначе. В декабре Артём жал тестю руку — будущему тестю, Валерию, мужу Антонины, — и говорил: «Спасибо, не подведу». Валерий тогда расчувствовался, налил коньяку, обнял парня. Антонина смотрела со стороны и думала: вроде нормальный, работящий, дочь светится. Дом отписали в январе, чтобы «к свадьбе всё чисто». Свадьбу назначили на август.
Артём въехал в феврале. Один, кстати. Вика осталась пока у родителей — «доживём до свадьбы по-человечески, потом вместе». А он въехал. Завёз диван, телевизор, начал красить потолки, повесил в гараже свои удочки. Хозяин.
И вот апрель. И «разбираться в себе».
— Мам, — Вика положила телефон экраном вниз, динамик ещё работал. — Он два месяца там живёт. Я туда раз приехала — он мне говорит, разуйся в прихожей, я полы намыл.
— Разуйся, — сказала Антонина.
— Ага. В моём доме. Велел разуться.
Антонина села обратно. Открыла папку, достала один лист — выписку из ЕГРН. Развернула к дочери.
— Читай, что в графе «правообладатель».
— Моё имя.
— Вот и весь разговор про «обоим».
В трубке вдруг прорезался второй голос — женский, бодрый, чуть в нос. Мать Артёма, Раиса. Видно, всё это время сидела рядом с сыном и слушала.
— Девочки, ну что вы как не родные! — пропела Раиса в динамик. — Тёмочка же не выгоняет никого. Он просто пожить хочет, пока разберётся. Парню тяжело! А дом большой, не убудет от вас.
Антонина переглянулась с дочерью. Вот и второй фронт нарисовался.
— Раиса, — сказала Антонина в телефон. — А вы какими судьбами в разговоре?
— Дак я ж мать. Я сына защищаю. Вы свою дочь защищаете, а я своего сына. Родная кровь — это святое.
— Святое, — повторила Антонина.
— Конечно! И вообще, — Раиса набрала воздуху, — между нами, Антонина Петровна, может, оно и к лучшему, что свадьбы нет. Молодые ещё. А дом пусть постоит, Тёмочка за ним приглядит. Не чужой же человек. Вы же не будете девку незамужнюю одну в дом селить, в посёлок, мало ли.
— Не буду, — согласилась Антонина. — Я туда никого селить не буду. Там уже кто-то живёт без спросу.
— Так он же не чужой!
— Уже чужой, Раиса. Со вчерашнего вечера.
Раиса осеклась. На секунду. А потом завела по новой — про то, что Тёмочка потолки красил, что плитку в санузле сам клал, что он в этот дом душу вложил, а его теперь на улицу.
— Плитку, — сказала Вика. — Мам, плитку клал Семёныч, сосед. Я ему сама переводила. Восемнадцать тысяч.
— Семёныч, — повторила Антонина и записала про себя цифру. Восемнадцать. Сложила с другими. Цифры у неё всегда сходятся.
Тут в трубке Артём перехватил телефон у матери:
— Так, всё. Я понял, у вас тут сговор. Дом я в любом случае пока не освобождаю. Мне юрист сказал, я там прописан, меня так просто не выселить.
Антонина чуть подвинула папку к себе.
— Прописан?
— Ну да. Временную регистрацию делал, для работы удобнее.
— Временную, — Антонина кивнула. — Артём, ты бы хоть юриста нормального спрашивал, а не маминых подруг. Прописка — это не собственность. Регистрацию по заявлению собственника аннулируют. Собственник — Вика. Заявление пишется за один день.
В трубке стало тихо. Слышно было, как у них там работает телевизор — футбол, кажется.
— Это вы меня пугаете, что ли, — сказал Артём наконец. Но уже без прежней уверенности.
— Я тебя информирую, — сказала Антонина. — Бесплатно.
Статус «уверенного в себе мужчины» в трубке заметно подсел.
Вика взяла телефон, поднесла ближе.
— Тём. Давай по-человечески. Ты сказал — хочешь разобраться в себе. Хорошо. Разбирайся. Но разбираться в себе можно на съёмной. В Чехове однушка — двадцать пять в месяц. Снимай и разбирайся хоть до пенсии.
— А почему я должен съезжать? Мне тут удобно.
— Потому что это не твой дом, — сказала Вика. Ровно. — Это первое. А второе — мне тоже было удобно за тебя замуж. Но ты передумал. Так бывает. Теперь моя очередь передумывать насчёт того, кто живёт в моём доме.
Раиса снова влезла — издалека, но громко:
— Вика! Ты пожалеешь! Хорошего парня упускаешь! С твоим-то возрастом!
Вика замолчала. На секунду. Поставила телефон на стол, отняла руку. Антонина увидела, как дочь коротко выдохнула — двадцать девять ей, и про возраст ей последние полгода пели на каждом семейном обеде, и со стороны Раисы, и порой со стороны самого Артёма, в шутку, которая не шутка.
Потом Вика взяла телефон обратно.
— С моим возрастом, Раиса Геннадьевна, я лучше одна в своём доме, чем с вашим сыном на вашей шее. Спасибо за заботу.
— Да как ты разговариваешь!
— Спокойно разговариваю. Громче меня тут только вы.
Антонина про себя отметила: дочь выстояла. Хорошо.
— Артём, — сказала Антонина в трубку, забирая разговор на себя. — Слушай внимательно, один раз. До конца недели ты освобождаешь дом. Диван свой и телевизор забираешь. Удочки из гаража тоже. В пятницу Вика приедет с ключами. Замок, кстати, я в субботу меняю — мастер уже записан.
— Вы не имеете права!
— Имею. Собственник имеет право менять замки в своём имуществе. Это даже не юриспруденция, это арифметика.
— А мои вложения? Потолки! Краска! Я чек покажу!
— Покажи, — сказала Антонина. — Очень интересно. А Вика тебе покажет чеки за плитку, за скважину и за септик — всё, что оплачивала, пока ты «душу вкладывал». Сравним суммы. У меня, Артём, дебет с кредитом всегда сходится. Хочешь — сядем, посчитаем по-честному. Только боюсь, по-честному ты мне ещё и должен останешься.
В трубке зашуршало. Раиса что-то быстро зашептала сыну — не разобрать, но интонация была «молчи, дурак».
— Раиса, — сказала Антонина громко. — Я вас слышу. Шёпотом по громкой связи не получится.
Раиса замолчала.
— И ещё, — продолжила Антонина. — Раз уж вы про «к лучшему, что свадьбы нет». Я с вами полностью согласна. Свадьба отменяется не Тёмочкой. Свадьба отменяется мной. Окончательно. Чтоб потом, когда он «разберётся в себе», никто не приходил мириться.
— Да кто к вам придёт, — фыркнула Раиса.
— Вот и хорошо, — сказала Антонина. — Договорились.
Вика нажала отбой. Положила телефон на стол. Полотенце наконец отпустила — на столе осталась смятая тряпка.
— Мам. А если он правда упрётся? Не съедет?
Антонина подвинула к ней папку целиком.
— Вот тут выписка. Вот дарственная. Вот чеки — твои, на скважину, на септик, на плитку. Вот переписка с ним, где он в феврале пишет: «спасибо за дом, я в нём как король». Сохрани, удалять не вздумай. Если упрётся — пишем заявление на аннулирование регистрации, и через суд выселяем как лицо, утратившее право пользования. Это месяца два. Но он не упрётся.
— Почему?
— Потому что он не борец. Он удобный устроитель. Пока удобно — живёт. Как станет хлопотно — съедет. Мы ему сейчас сделали хлопотно.
Вика помолчала.
— А ты откуда знаешь, что он не борец?
— Тридцать лет с людьми и цифрами. Борец первым делом спросил бы, сколько стоит дом и можно ли отсудить долю. А он спросил, можно ли пока пожить. Это разные люди, дочь.
Артём съехал не в пятницу. В четверг.
Видимо, посчитал. Или Раиса посчитала за него — материнское сердце цифры тоже чует. В четверг утром Вике позвонил Семёныч, сосед: «Викусь, тут твой жених грузовичок подогнал, диван выносит, ключи мне велел тебе передать». Вика приехала к обеду. Артёма уже не было. На кухне остался недокрашенный потолок — он бросил на середине, как и всё остальное. В гараже — забытая блесна на верстаке. В прихожей — три пары его кроссовок, которые он велел ей разувать.
Замок Антонина всё равно поменяла в субботу. Записан же мастер.
Раиса позвонила через неделю. Один раз. Голос был уже не бодрый, а кислый.
— Антонина Петровна, я вот думаю, может, зря мы погорячились. Тёмочка переживает. Он же хороший.
— Хороший, — сказала Антонина. — На съёмной хорошим быть проще. Двадцать пять в месяц, я Вике адрес скидывала, пусть приглядит ему вариант, если соскучилась.
— Да я не про это…
— А я про это, — сказала Антонина и положила трубку.
Прошло два месяца.
В июне Артём «созрел». Видимо, разобрался в себе окончательно — как раз когда понял, что однушка в Чехове это двадцать пять тысяч плюс коммуналка, а полы там моет он сам, и никто ему дом на блюдце больше не несёт. Позвонил Вике вечером, бодрый, как в декабре: соскучился, был дурак, давай поженимся, он всё понял, он готов, он теперь точно уверен.
Вика слушала. Антонина сидела рядом, лущила горох в миску — заготовка на зиму, дочь привезла с того самого участка.
— Уверен, значит, — сказала Вика в трубку.
— Абсолютно! Вик, я созрел. Я готов.
— А раньше не был готов.
— Ну я ж разбирался в себе!
— Разобрался?
— Полностью!
Вика помолчала. Антонина не вмешивалась — лущила горох, стручок за стручком.
— Знаешь, Тём, — сказала Вика наконец. — Я тебе верю, что созрел. Я только одного не пойму. Созрел ты ровно тогда, когда понял, что дом больше не светит. Пока был дом — ты в себе разбирался. Дома не стало — и сразу всё ясно. Это не зрелость, Тём. Это арифметика. Мама вон тоже всё на цифрах считает.
— Да при чём тут дом!
— Вот и я думаю — при чём, — сказала Вика. — Будь здоров.
И положила трубку.
Никто за столом не сказал вслух того, что и так все поняли. Доверие — оно как тот потолок: один раз бросил на середине, второй раз ровно уже не ляжет, как ни крась.
Артём звонил ещё пару раз. Вика не брала. Потом перестал.
Семёныч по осени помог Вике довести тот самый потолок до ума — за две банки краски и банку Антонининого варенья. Раиса больше не звонила: подруга Антонины, что с ней раньше в одном хоре пела, передала, что Раиса всем рассказывает, будто это они с Тёмочкой «от такой семейки еле ноги унесли». Ну и пусть рассказывает.
Вика теперь живёт в доме одна. Завела кота, рыжего, наглого — единственный мужчина, которого пустила за порог без предварительной записи.
А выписку с дарственной Вика убрала в файлик, в верхний ящик. И завела второй файлик — пустой, для будущего. Мало ли кто ещё «созреет».
— Ты правда решила, что я оплачу вашу свадьбу? — спросила я невестку, и её улыбка сразу пропала