— Ну и что вы на нас уставились? — Ольга откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Ребёнок играл, машинка полетела не туда. С кем не бывает.
— Машинка полетела в телевизор, — ровно сказал Пётр. — Шестьсот сорок тысяч рублей, Оля. Чек принести?
— Ой, чек, — фыркнул Семён и ткнул вилкой в холодец. — Ты на складе столько за день оборачиваешь. Вы богатые, купите новый. Не обеднеете.
В гостиной стало тихо. Там, где ещё полчаса назад висела чёрная глянцевая панель размером с хорошее окно, теперь расползлась серая паутина трещин, а посередине торчал вмятый угол. На ковре лежала виновница, тяжёлая металлическая машинка с жёлтой кабиной, и блестела целёхоньким боком. Артём сидел на диване, поджав ноги, и доедал пирожное с таким видом, словно смотрел кино.
Мария медленно поставила блюдо с пирогами на стол. Руки у неё чуть дрожали, и она спрятала их под скатерть. С утра она пекла, резала, накрывала, достала сервиз, который берегла для больших праздников. Ей хотелось, чтобы всё было по-человечески, как в детстве, когда семьи собирались у бабушки в большом доме и никто не считал, кто что принёс.
— Оленька, а мальчик не хочет сказать «извините»? — тихо спросила она.
— Он ребёнок, Маша, — Ольга даже не повернула головы. — Ему семь лет. Что вы к нему привязались? Он нечаянно.
— Нечаянно он швырнул её через всю комнату? — Пётр кивнул на стену. — Я сидел вот здесь. Он встал, посмотрел на экран, прицелился и бросил.
— Мальчишки так играют, — Семён пожал плечами. — Ты в его годы, небось, тоже окна бил. А тут подумаешь, телевизор.
Артём наконец оторвался от пирожного и сообщил с набитым ртом:
— А я ещё могу. У вас в спальне второй висит.
Семён хохотнул, Ольга ласково потрепала сына по вихрам. Вот этот смешок и оказался последней каплей. Пётр почувствовал, как что-то внутри, годами тянувшееся, как старая резинка, наконец лопнуло. Не с грохотом, не с яростью, а тихо, почти с облегчением.
— Значит, платить вы не будете, — сказал он.
— С чего бы? — Ольга вскинула подбородок. — Мы к вам в гости приехали, с подарком, между прочим. Торт купили.
— Торт за четыреста рублей, — уточнил Пётр.
— Вот! — Ольга всплеснула руками и повернулась к мужу. — Слышишь, Сёма? Он нам торт считает. Жадный стал, как все богатые. Мы к нему со всей душой, а он нас в бухгалтерию записывает.
— Я тебя на склад устроил, Семён, — сказал Пётр, и голос его не дрогнул. — Я твой кредит два года назад закрыл. Я вам крышу на даче перекрыл. Ни разу не напомнил. Ни разу.
— А теперь напомнил, — Семён поднялся, с грохотом отодвинув стул. — Ну спасибо, братец. Вот она, твоя щедрость. Пошли, Оля, нас тут за людей не держат.
Они собирались шумно и обиженно, как собираются люди, твёрдо уверенные в своей правоте. Ольга в прихожей долго искала сумку, хотя сумка висела на самом виду. Семён натягивал куртку и бормотал себе под нос что-то про «буржуев». Артём успел сунуть в карманы горсть конфет из вазочки и свернул с тумбочки красивую ракушку, привезённую Марией с моря. Никто его не одёрнул.
— Смотри, Пётр, — бросила Ольга уже с порога, — деньги к деньгам, а родня уйдёт, и кто стакан воды подаст? Одному останешься.
Хлопнула входная дверь, потом калитка, потом заурчал мотор их старенького «Ардана». На эту машину Пётр когда-то добавил недостающие сто тысяч и даже расписки не взял.
Мария опустилась на стул и закрыла лицо ладонями.
— Петя, они же уехали голодные, — сказала она и сама удивилась, что именно это пришло ей в голову.
— Они уехали сытые, Маша. Пирог забрали, конфеты забрали, ракушку твою забрали. Только совесть оставили. Для нас.
Ночью Пётр не спал. Он лежал и слушал, как за окном шуршит ветер в голых ветках яблони, а рядом, он знал это по дыханию, не спит и Мария. Наконец она заговорила, не поворачивая головы:
— Может, мы остынем, а? Утром поговорим по-другому. Люди в сердцах чего только не скажут.
— Они не в сердцах, Маша. Они сказали то, что думают уже лет десять. Просто раньше я делал вид, что не слышу.
Она села на кровати, накинула кофту и ушла на кухню. Пётр побрёл за ней. Они сидели при тусклой лампочке над плитой, как сидели много лет назад в первой своей съёмной квартире, и Мария грела ладони о чашку с остывшим чаем.
— Они же наши, — тихо произнесла она. — Семён тебе не чужой. Вы в детстве на одной печке спали, у деда в деревне. Я помню, ты рассказывал.
— Помню и я. Он тогда у меня половину хлеба отбирал, а я отдавал, потому что он младше был. Привык отдавать. И он привык брать. Вот в этом вся и беда.
— Я не про хлеб. Я про то, что ты сейчас, наверное, захочешь что-то сделать. Я тебя знаю. Ты долго терпишь, а потом делаешь так, что пути обратно нет. И мне боязно, Петя. Вдруг мы переступим какую-то черту, а потом сами же будем жалеть? Всё-таки семья.
Пётр смотрел на жену и думал, что именно за это её и любит. За то, что она сомневается в нужную минуту. Сам он давно разучился сомневаться, когда дело касалось денег, потому что в бизнесе сомнения стоят дорого. А вот в семейных отношениях без этого нельзя, и Мария была его совестью, самой тихой и самой надёжной.
— Семья, — повторил он. — Скажи мне, Маша, когда Семён последний раз спросил, как у нас дела? Не про деньги, не про работу, а просто как мы живём?
Мария задумалась, и по тому, как медленно разглаживалась морщинка между её бровями, он понял, что она не может вспомнить.
— Вот и я не могу, — сказал он. — Родственники и деньги, Маша, вещи странные. Пока ты даёшь, ты свой. Как только отказал, ты уже чужой и жадный. А Ольга эта ещё внушила ему, что «своим всё можно». Мол, раз ты родной, то обязан. Не попросил, не заслужил, а обязан.
— И что ты хочешь сделать?
— Для начала посмотреть запись.
— Какую запись?
— У нас в гостиной камера. Помнишь, мы ставили после того, как у соседей по посёлку вынесли гараж? Она с тех пор пишет на сервер, и я про неё давно забыл. Хочу увидеть, как всё было на самом деле. Мне нужно знать, что я видел. Потому что Ольга уже, наверное, рассказывает всем, что мы на ребёнка накричали.
— Мы не кричали.
— Вот именно.
Утром, пока Мария готовила завтрак, Пётр заперся в кабинете. Сервер нашёл быстро, а вот запись пришлось перематывать, потому что камера, как оказалось, снимала всё: и как гости приехали, и как Ольга окинула гостиную оценивающим взглядом, и как Семён потрогал спинку кожаного дивана и что-то шепнул жене. Пётр морщился, но смотрел. Потом нашёл нужное место.
Артём стоял посреди гостиной, держа машинку. Мальчик не играл. Он смотрел на экран телевизора с тем особым выражением, с каким дети смотрят на то, что им хочется сломать. Потом он обернулся к родителям. Это было видно очень отчётливо: Артём искал в их лицах разрешение, как ищут его перед тем, как перейти дорогу. Семён лениво жевал и глядел в тарелку. Ольга сидела вполоборота, и на лице её появилась короткая улыбка.
— Тёмочка, поставь, не надо, — сказала она. Но сказала таким голосом, каким говорят, когда хотят потом вспомнить, что просили.
Мальчик размахнулся и бросил. Звук удара, хруст, звон осыпавшегося стекла. Ни Семён, ни Ольга не вскочили. Семён даже не перестал жевать. Ольга вздохнула и произнесла «ну вот» тем же ленивым тоном, а потом, не вставая, потянулась за салфеткой.
Пётр пересмотрел запись три раза. Потом выключил монитор и долго сидел, глядя в тёмный экран, где отражалось его собственное лицо, немолодое, усталое, с глубокими складками у рта.
В дверь осторожно постучали. Вошла Мария, поставила на край стола чашку, и по её глазам он понял, что она всё слышала через неплотно прикрытую дверь.
— Покажи, — сказала она.
Он развернул монитор. Мария смотрела молча, только пальцы её сжались на краю стола. Когда запись закончилась, она долго не говорила, потом выдохнула:
— Ольга улыбнулась.
— Да.
— Она знала. Они оба знали.
— Они не просто знали, Маша. Они хотели посмотреть, что будет. Проверяли, сколько мне можно ещё не платить за право быть родным.
— Мальчика жалко, — вдруг сказала Мария, и голос её сорвался. — Его же так растят. Он у них как зверёк, которому всё можно, лишь бы не мешал. Вырастет, и кому он будет нужен?
— Жалко, — согласился Пётр. — Только ломать чужие вещи он учился не у меня.
Мария кивнула, но не сразу. Он видел, что она борется с собой, и не торопил. Тихо, почти шёпотом она спросила:
— Ты позвонишь Грише?
— Сегодня же.
Потом он набрал Вадима. Начальник службы безопасности ответил после второго гудка, коротко, по-военному, хотя военным никогда не был, а служил когда-то в милиции.
— Вадим, у меня к тебе просьба. Посмотри по складу, по Семёну. Только тихо. Без рассказов, без совещаний.
В трубке повисла пауза, и Пётр понял, что Вадим что-то хотел ответить сразу, но удержался.
— Я понял, — сказал Вадим. — Дайте мне неделю. Хотя, если честно, у меня уже есть кое-какие наблюдения. Я не докладывал, потому что вы бы не поверили.
— Откуда они у тебя?
— Из цифр. Цифры, Пётр, они не обижаются на родню.
Адвокат Григорий принял его в тот же день, после обеда. Контора его помещалась на втором этаже старого кирпичного здания, и вид у неё был такой, какой Пётр любил: никаких золотых табличек, никаких кожаных кресел, зато чистый стол, строгие папки и запах свежесваренного кофе. Григорий, сухощавый, седой, с аккуратной щёточкой усов, выслушал историю молча, ни разу не перебив, и только изредка делал пометки на листе.
— Видеозапись есть? — спросил он, когда Пётр замолчал.
Пётр положил на стол флешку. Григорий вставил её в ноутбук, посмотрел и кивнул, будто увидел именно то, что ожидал.
— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Теперь слушайте внимательно, потому что в таких делах эмоции для нас враги. Мальчику семь лет, он по закону ответственности не несёт. Отвечают родители, потому что они обязаны были присматривать. А тут ещё и запись, из которой видно, что они не только не присматривали, но и спокойно наблюдали. Это сильно усиливает нашу позицию.
— И что мы можем сделать?
— Для начала досудебная претензия. Я напишу её сегодня и отправлю заказным письмом с уведомлением. В ней будет сумма ущерба, чек, заключение оценщика, ссылка на статьи Гражданского кодекса и срок для добровольного возмещения. Десять дней. Если они не заплатят, идём в суд, и тогда к основной сумме добавятся судебные расходы и проценты.
— Они не заплатят, — сказал Пётр. — Они уверены, что я не посмею.
— Тем лучше. Люди, которые уверены, что им ничего не будет, обычно делают ошибки. — Григорий отложил ручку и посмотрел на Петра внимательно, чуть склонив голову. — Скажите мне прямо. Вам нужны деньги или вам нужно, чтобы они поняли?
Пётр помолчал. Вопрос был неудобный, потому что честного ответа он и сам до конца не знал.
— Деньги у меня есть, Гриша. Телевизор я куплю завтра. Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы наконец закончилось это бесконечное «ты же богатый, ты же брат». Чтобы мои личные границы кто-то наконец увидел и перестал топтать.
— Тогда слушайте, — Григорий понизил голос. — Претензия это первый шаг. Но я по опыту знаю, что такие люди не пугаются бумаги. Они пугаются, когда понимают, что бумага это лишь верхушка. Вы говорили, что он работает у вас на складе?
— Работает. Я его сам взял.
— А у вас там порядок с учётом?
— Вадим занимается. Я его уже попросил посмотреть.
— Вот и подождём, что он принесёт. Я не прошу вас ничего придумывать. Если там чисто, значит, мы ограничимся претензией и судом. Если нет, поговорим отдельно.
Пётр кивнул. Он шёл по лестнице вниз и ощущал странное чувство, будто стоит на краю чего-то, и этот край уже начал крошиться под ногами. Выйдя на улицу, он постоял у машины, подышал сырым ноябрьским воздухом и вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует злости. Только тяжёлую, спокойную усталость человека, которому давно надо было сделать то, что он делает только сейчас.
Дома Мария встретила его вопросом глаз. Он коротко рассказал. Она слушала, гладила кошку, устроившуюся у неё на коленях, и под конец сказала:
— Мне сегодня звонила тётя Нина.
Пётр поднял голову. Тётя Нина, мать Семёна, жила в райцентре в маленькой квартирке, получала скромную пенсию и вообще была женщиной тихой, из тех, кто всю жизнь хотел всем угодить и от этого лишь больше проседал под тяжестью чужих претензий.
— Что она говорила?
— Плакала. Говорит, Ольга ей позвонила и наговорила, что мы Артёма чуть ли не выгнали из дома и грозимся судом. Просит нас не ссориться. Говорит, «вы же братья, одна кровь».
— И что ты ответила?
— Что мы поговорим. Что сейчас не время. Я не стала ничего объяснять, Петя. Она старенькая, ей и так тяжело. — Мария подняла на него глаза. — Мне кажется, она не знает, каким растёт её внук. Или знает, но боится признаться.
Пётр промолчал. Он понимал, что тётя Нина станет ещё одной ниточкой, за которую будут дёргать, и в глубине души уже чувствовал, что этот узел придётся распутывать отдельно.
Вадим пришёл через пять дней, поздно вечером, когда в офисе остались только охранник и дежурная лампа в приёмной. Вошёл бесшумно, как умел, положил на стол плотную серую папку и остался стоять, пока Пётр не кивнул ему на кресло.
— Рассказывай.
— Начну с главного, — Вадим раскрыл папку. — Семён ворует. Давно, аккуратно и по схеме, которая выглядит почти красиво. Я бы даже сказал, изобретательно, если бы это не касалось нас.
Пётр не ответил. Он просто смотрел на аккуратные ряды цифр, которые Вадим выложил перед ним.
— Смотрите. Три года назад мы запустили новую систему учёта, но склад, как обычно, остался на старых бумагах, потому что там работают люди в возрасте и им привычнее. Семён этим пользовался. Он списывал товар на бой и на усушку. Керамическую плитку, утеплитель, сухие смеси. Каждый месяц по чуть-чуть, чтобы не бросалось в глаза. А сам вывозил то, что «бой», через задние ворота вечером, когда охрана менялась. У него был сговор с одним мужиком, у которого точка на рынке в соседнем районе. Тот продавал, они делили.
— Откуда ты знаешь про мужика?
— Я с ним поговорил. Он сначала отнекивался, а потом, когда я показал ему записи с камер у ворот и объяснил, что его ждёт, вспомнил много интересного. Фамилия, адрес, суммы. Он у нас в базе не значится, но терять ему есть что. Я дал ему понять, что на суде он будет свидетелем, а не соучастником. Он согласился.
Пётр медленно перевернул страницу. Вадим продолжал:
— Всего, по моим подсчётам, за последние три с половиной года Семён вынес товара на миллион двести сорок тысяч рублей. Это по закупочным ценам. По розничным будет больше. Есть накладные, есть записи, есть показания. Если хотите, могу подготовить заявление в полицию хоть завтра.
Пётр откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только за окном на проспекте гудели редкие машины. Он ожидал чего-то подобного, но когда увидел цифры, ощутил не торжество, а глухую горечь. Ему вспомнилось, как лет десять назад Семён сидел у него на кухне, опустив голову, и просил хоть какую-нибудь работу, а он, Пётр, тогда сказал: «Не пропадёшь, брат, у меня для тебя место найдётся».
— Он знает, что ты проверяешь?
— Нет. Для него это обычная ревизия. Он даже пошутил на днях, мол, смотрите, Вадим, у меня всё чисто, хоть под лупу разглядывайте.
— Он пошутил, — повторил Пётр и вдруг невесело усмехнулся. — Вот что меня больше всего поражает, Вадим. Не сами деньги. Он ведь и телевизор разбитый назвал «ваши проблемы», и по складу всё это время ходил с честным лицом. Как будто это в порядке вещей.
— Для таких людей это и есть порядок. Они не считают, что воруют. Они считают, что берут своё. У них внутри бухгалтерия другая. «Богатый брат обязан делиться». Если он не делится сам, они делят за него.
Пётр взял папку, закрыл её и некоторое время держал в руках, будто взвешивая.
— Спасибо, Вадим. Оставь копию Грише, оригиналы пусть лежат в сейфе. И пока никому ни слова.
— Само собой. — Вадим поднялся и уже у двери остановился. — Знаете, я лет двадцать работаю в этой сфере. Обычно те, кого обворовали, хотят крови. А вы, смотрю, думаете.
— Я просто устал, Вадим. Крови мне не надо. Мне надо, чтобы всё это закончилось.
На следующий день Пётр рассказал обо всём Марии. Она слушала, сидя у окна, и лицо её постепенно менялось: сначала растерянность, потом тихая боль, потом что-то твёрдое, чего он давно не видел.
— Миллион двести тысяч, — прошептала она. — Это же как мы с тобой в девяностые, Петя. Я помню, как мы на каждую копейку смотрели. А он у твоего же склада…
— У моего. У нашего.
— Мне теперь не так жалко, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Мне даже стыдно, что я сомневалась. Но тётя Нина… Ей-то как мы скажем?
— Не скажем, пока не придётся.
Он не стал говорить жене, что про себя уже решил. Заявление в полицию он подавать не будет, если Семён примет условия, которые предложит Григорий. Он не хотел сажать брата, но и прощать после всего, что узнал, не собирался. Это было самое трудное решение за много лет, потому что оно лежало между жалостью и справедливостью в семье, и Пётр не знал, какая из сторон перевесит, если Семён вздумает упрямиться.
Претензия ушла адвокатом в срок. Ответа не последовало, зато на седьмой день позвонила Ольга. Пётр взял трубку в кабинете, включил громкую связь, и Григорий, сидевший напротив, молча кивнул.
— Ты что творишь, Пётр? — голос Ольги звенел от негодования. — Мы получили какую-то бумагу! Ты на родных людей в суд подавать вздумал? Ты в своём уме?
— Здравствуй, Оля, — спокойно сказал он. — Бумага это претензия. Вы разбили мой телевизор, я прошу возместить стоимость. Всё очень просто.
— Ребёнок разбил! Ребёнок! Тебе не стыдно с семилетнего мальчика деньги требовать?
— С мальчика я ничего не требую. Я требую с вас, как с родителей. Запись из гостиной у меня есть, Оля. Хочешь, пришлю? Там отлично видно, как всё было.
Повисла тишина, густая, будто вата. Потом Ольга сказала уже другим, сдавленным голосом:
— Ты нас снимал?
— Камера стоит в гостиной уже три года. Вы просто не заметили.
— Подлец, — тихо выдохнула она. — Какой же ты подлец. Родню за стол позвал, а сам в уголке камеру приготовил.
— Я никого не звал, чтобы снимать. Я просто не стал её выключать. Это мой дом, Оля.
— Мы приедем, — отрезала она. — Мы сами приедем и поговорим. Мы всё объясним твоей жене, что за человек ты на самом деле.
— Приезжайте в офис, — Пётр говорил очень ровно, хотя внутри у него что-то натянулось, как струна. — В четверг, в три часа. Приходите вдвоём. Там будет мой адвокат, и нам будет что обсудить. Не только телевизор.
Он положил трубку. Григорий снял очки и протёр их краем галстука.
— Хорошо сработано. Вы дали им время испугаться и не дали повода сочинить историю. Они придут и будут уверены, что это очередной скандал. А там мы их встретим.
Четверг выдался серым и сырым, как все ноябрьские четверги. Пётр приехал в офис заранее. Мария осталась дома, и когда он уходил, она взяла его за руку и сказала только: «Не будь с ними слишком жёстким, но и не уступай». Он кивнул, поцеловал её в висок и поехал.
В кабинете переговоров всё было приготовлено. Григорий с папкой сидел справа, Вадим слева. Посередине, во главе длинного стола, расположился сам Пётр. Он нарочно выбрал это место, чтобы с самой двери было ясно: здесь хозяин.
Семён с Ольгой появились ровно в три, и по тому, как они вошли, Пётр понял, что настроены они воинственно. Ольга надела парадное тёмно-зелёное платье и нацепила крупные серьги. Семён был в рубашке, которую Пётр помнил по прошлому Новому году. Когда они увидели Вадима, лица у обоих дрогнули, и Семён, не здороваясь, спросил:
— А этот что здесь делает? Он же охранник.
— Это начальник службы безопасности, — ровно сказал Григорий. — Прошу садиться.
Они сели. Ольга сразу заговорила, не дожидаясь вопросов, сыпля словами, как горохом из дырявого мешка:
— Мы пришли по-родственному, Пётр, понимаешь? По-родственному. Давай решим без этих ваших бумаг и адвокатов. Мы же не чужие. Ну случилась неприятность, ну дети, что с них взять. Ты же человек с понятием. Мы готовы, скажем так, пойти навстречу. Купим вам телевизор подешевле, у нас у знакомого есть…
— Оля, — перебил Григорий, не повышая голоса. — Давайте сначала посмотрим одну запись.
Он развернул ноутбук. Тот самый кадр: Артём посреди гостиной, Ольга с улыбкой, Семён, жующий холодец. Ольга дёрнулась, будто обожглась. Семён сидел неподвижно, но шея его начала краснеть. Когда запись дошла до момента, где Ольга лениво тянется за салфеткой после звона стекла, она побледнела так, что стали видны веснушки.
— Это монтаж, — выдавила она. — Это ты, Пётр, нарочно подстроил.
— Это оригинальный файл, с отметками времени, — спокойно отозвался Григорий. — Его можно проверить любой экспертизой. Теперь о том, что нас ждёт. Если мы идём в суд, то по этому эпизоду выигрываем практически наверняка. Сумма ущерба, проценты, судебные расходы, всё это ляжет на вас. Около семисот тысяч рублей с учётом издержек.
— У нас нет таких денег! — голос Ольги сорвался на визг. — Ты что, хочешь нас по миру пустить? Из-за какого-то экрана?
— Об этом мы поговорим отдельно, — Григорий кивнул Вадиму.
Вадим подвинул папку на середину стола, раскрыл её и достал первый лист.
— Семён, — сказал он, и голос его звучал почти ласково, — давайте-ка мы с вами вспомним ваши списания за последние три года. Плитка «Керамика-Люкс», март, пятьдесят коробов на бой. Утеплитель «Тепло-Дом», июнь, сорок рулонов на усушку. Сухие смеси, сентябрь, двести мешков. Вам напомнить, что такое усушка у мешка с цементом?
Семён сидел, как каменный. Только челюсть его начала мелко двигаться.
— Это нормальные списания, — выдавил он. — Это производственные потери.
— Тогда объясните, как плитка из вашего «боя» оказывается на рынке в соседнем районе у знакомого вам Гены, — Вадим выложил на стол фотографию. — Вот Гена, вот ваши коробки, вот наши этикетки. А вот видео, на котором вы в семь вечера грузите машину у задних ворот. Дату видите? Это двенадцатое октября.
Ольга медленно повернулась к мужу. Лицо её, секунду назад полное негодования, вдруг опало, как тесто, из которого вышел воздух.
— Сёма, — прошептала она. — Сёма, это что?
— Оля, не слушай, это он выдумывает, — быстро заговорил Семён, но голос его скакал, как у мальчишки, которого поймали за кражей яблок. — Это всё подстроено. Они меня специально, чтобы нас выжить…
— Миллион двести сорок тысяч рублей, — сказал Григорий. — Такова сумма по закупочным ценам за три с половиной года. Это крупный размер, статья сто пятьдесят восьмая, часть третья. Лишение свободы на срок до шести лет. При должном подходе следствие докажет и организованность, и систематичность. А свидетель, которого Вадим нашёл, готов давать показания.
Наступила тишина. Было слышно, как где-то за стеной щёлкнул принтер. Семён сидел, сгорбившись, и вся его недавняя вальяжность куда-то делась. Он вдруг стал маленьким, жалким, с мокрым лбом и бегающими глазами. Пётр смотрел на него и узнавал в нём того самого мальчишку, что когда-то на печке у деда отнимал хлеб, а потом, пойманный, делал большие невинные глаза.
— Петя, — Семён впервые за весь разговор обратился к нему по имени. — Петя, ну мы же братья. Ты что, правда на меня заявишь? Ты же не станешь…
— Я пока ничего не решил, — сказал Пётр. — Это зависит от того, как мы сейчас договоримся.
Ольга закрыла лицо руками и тихо заплакала. Но плакала она по-особому, без всхлипов, будто считала про себя. Пётр заметил, что между пальцами она наблюдает за ним: подействовали ли слёзы. Он отвёл взгляд.
— Условия такие, — Григорий придвинул к ним два листа. — Первое. Вы возмещаете стоимость телевизора, шестьсот сорок тысяч рублей, единовременно в течение тридцати дней. Второе. Семён возмещает ущерб от хищений, один миллион двести сорок тысяч рублей, в течение трёх лет равными платежами, под залог вашей дачи. Третье. Семён увольняется по собственному желанию с завтрашнего дня. Четвёртое. Вы обязуетесь не появляться в доме Петра и Марии, не звонить, не писать, не искать встреч, не обращаться через третьих лиц. Это пожизненное условие, оно будет закреплено в нотариальном соглашении.
— Не появляться? — переспросила Ольга, отнимая руки от лица. — Это как понимать? Мы вообще к вам больше никогда?
— Совсем никогда, — подтвердил Григорий.
— Но у нас там тётя Нина, у вас общие праздники, у нас… — Ольга растерянно замолчала.
— Вы сами сказали, что у вас всё общее, — негромко заметил Пётр. — Дом, холодильник и кошелёк. Я просто принял это всерьёз.
Ольга резко выпрямилась. Слёзы мгновенно высохли, а в голосе опять появилась знакомая сталь:
— Откуда у нас шестьсот сорок тысяч за тридцать дней? У нас нет таких денег. Ты нас в долговую яму хочешь загнать!
— У вас есть машина, — вступил Вадим. — «Ардан», пусть и старый, но по рынку тысяч на триста пятьдесят потянет. И у вас есть дача, которую Пётр когда-то помог вам достроить. Её в залог оформят, и банк даст ссуду хоть на всю сумму.
— Дачу? — Ольга прижала ладонь к груди. — Нашу дачу? Там же мама моя сажает… Это единственное, что у нас осталось!
— Это единственное, что у вас осталось после трёх с половиной лет вашей щедрой жизни за мой счёт, — сказал Пётр, и впервые за весь разговор голос его стал жёстким. — Оля, я тебе не враг. Я столько лет молчал, что вы решили, будто мой кошелёк общий. Это потребительское отношение, оно у вас было в крови, и я сам его вырастил. Сам баловал, сам терпел. Больше не буду.
Она хотела что-то ответить, но Семён вдруг коснулся её руки.
— Оль, подожди, — глухо произнёс он. — Подожди. Тут не до споров. Тут нас посадят.
— Какое посадят? — взвилась она. — Мы ничего такого…
— Ты не слышала? Ты не видела? Тут запись, тут фотографии! — Семён сорвался на крик, и стало видно, как у него трясутся пальцы. — Нас посадят, понимаешь? Меня! А ты тут про дачу!
— Сёма…
— Дача это земля и сарай, а там тюрьма, Оля! Ты в своём уме?!
Тишина стала такой плотной, что хоть ножом режь. Ольга смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Впервые она, всегда уверенная, что «своим всё можно», осознала простую вещь: «свои» вдруг отказались быть своими на её условиях.
— Дайте нам время, — сказала она наконец очень тихо. — Хотя бы пару дней подумать.
— Три дня, — кивнул Григорий. — В понедельник в десять утра мы встречаемся у нотариуса. Соглашение будет готово. Если вы не приедете, в понедельник в одиннадцать Вадим передаёт материалы в следственные органы.
Они выходили из кабинета молча. Ольга шла впереди, прямая, как струна, а Семён плёлся следом, сгорбившись, и всё оглядывался на Петра, будто хотел что-то сказать, но не находил слов. У двери он всё-таки остановился.
— Петя, — произнёс он хрипло. — Я же не со зла. Я думал, ты не заметишь. Думал, у тебя столько, что…
— Вот в этом «столько» вся твоя беда, Сёма, — ответил Пётр. — Ты считал мои деньги, а надо было считать мои годы, которые я на них потратил.
Дверь закрылась. Пётр остался сидеть, глядя в пустоту, и вдруг почувствовал, что рубашка на спине мокрая насквозь. Григорий молча налил ему воды. Вадим собрал бумаги в папку и негромко сказал:
— Я думал, вы им простите, пока они там плакали.
— Я и хотел.
— А что остановило?
Пётр пожал плечами.
— Ольга заплакала по-расчётливому. Следила, действует ли. Знаешь, когда человек так плачет, ему уже нельзя верить.
Три дня Пётр с Марией жили как на иголках. По вечерам они подолгу сидели на кухне, пили чай и почти не разговаривали. Мария то и дело подходила к окну и смотрела на дорогу, хотя никто не ехал. В пятницу вечером, когда за окном уже стемнело, она вдруг сказала:
— Я звонила тёте Нине.
— Зачем?
— Хотела узнать, как она. Она сама ничего не знает, Петя. Они ей не сказали ни про суд, ни про склад. Она только плачет, что мы поссорились, и спрашивает, не надо ли ей приехать нас мирить.
— Ты ей что ответила?
— Что приезжать не надо. Что мы сами разберёмся. — Мария помолчала. — Мне до сих пор не по себе. Я понимаю, что ты прав, что они сами всё устроили, но когда я думаю про тётю Нину, про Артёма… Он же ни в чём не виноват, Петя. Его вырастили таким. Как ему теперь быть?
— Это вопрос к его родителям.
— Это вопрос к нам тоже. Мы же были рядом. Мы могли что-то заметить раньше, одёрнуть, поговорить с Семёном. А мы всё улыбались и подкладывали пироги.
Пётр взял её руку и долго держал, не отвечая. Он не мог сказать «ты не права», потому что в её словах была правда. Он не мог сказать «ты права», потому что это означало бы признать, что он сам виноват в том, что случилось. Вместо этого он сказал:
— Я не знаю, Маша. Честно не знаю. Но я знаю, что если мы сейчас отступим, то через год они придут с новым Артёмом, новым телевизором и новой претензией. И никакие пироги этого не остановят.
В понедельник утром к нотариальной конторе подъехал тот самый «Ардан», только на этот раз без привычного бодрого рёва двигателя, будто и машина понимала, что едет в последний раз под прежними владельцами. Семён вышел первым, осунувшийся, с серым лицом, за ним Ольга, без серёжек и без платья, в простом тёмном пальто. Они не смотрели ни на Петра, ни на Григория, который ждал их у крыльца.
Нотариус, женщина в строгих очках, прочла соглашение вслух, делая паузы после каждого пункта. Семён кивал на каждое слово, как заводная игрушка. Ольга сидела, сжав губы в тонкую линию, и только когда дошла очередь до пункта о запрете любых контактов, подняла глаза на Петра. Он выдержал её взгляд, и она первой отвела свой.
— Вы понимаете, что подписываете? — спросила нотариус, обращаясь к обоим.
— Понимаем, — глухо сказал Семён.
— Добровольно?
— Добровольно, — выдавила Ольга, и в этом слове было столько горечи, что Пётр невольно отвернулся к окну.
Когда ручки поставили последние росписи, в кабинете стало как-то странно пусто, будто из него вынули что-то большое и неудобное. Семён сидел и смотрел на свои руки. Ольга собрала сумку, поднялась.
— Машину завтра отгонят на продажу, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Дачу в залог в среду оформим. Деньги переведём в срок.
— Хорошо, — кивнул Григорий.
У двери она всё-таки обернулась. Лицо её было совсем другим, без напора, без привычной уверенности, но и без раскаяния. Пётр отметил это с глубокой, тяжёлой ясностью: она не поняла. Она испугалась, но не поняла. И когда страх пройдёт, вернётся прежняя Ольга.
— Ты довольна? — тихо спросил Семён уже в дверях, и Пётр не сразу сообразил, что вопрос адресован не ему.
— Молчи, — бросила Ольга. — Дома поговорим.
Они вышли. На крыльце Пётр увидел, как Семён вдруг остановился, постоял, опустив плечи, потом вынул из кармана ключи от «Ардана» и долго держал их на ладони, словно взвешивая, не бросить ли. Потом сунул обратно и пошёл к машине следом за женой.
Через две недели в гостиной стоял новый телевизор. Мария выбрала другой, поменьше и скромнее, потому что, как она сказала, «не в размере счастье». Пётр повесил его сам, на старые крепления, и они вдвоём долго стояли перед чёрным экраном, как два человека, которые только что закончили большую работу и не знают, что теперь делать с руками.
Деньги за телевизор поступили в срок, на двадцать восьмой день, одним переводом. Вадим сообщил об этом по телефону, ни слова не добавив. Первый платёж по складскому долгу пришёл в декабре. Тётя Нина позвонила на Новый год, и Мария, поколебавшись, всё-таки взяла трубку. Они проговорили минут десять о здоровье, о погоде, о соседке с третьего этажа. Про Семёна и про Ольгу не обмолвились ни словом, и обе женщины будто нарочно обходили эту тему осторожными кругами.
В январе наступили тихие вечера. Пётр теперь возвращался домой пораньше, они с Марией вдвоём пили чай у камина и смотрели старые фильмы. Дом словно вздохнул. Ушло то напряжённое ожидание, которое годами висело в воздухе, когда звонил телефон или в дверь стучали неожиданные гости. Теперь они могли сидеть в тишине и не бояться, что она оборвётся чьей-то просьбой.
Однажды вечером, в конце января, Мария отложила вязание и посмотрела на мужа долгим внимательным взглядом.
— Знаешь, а мне спокойно, — сказала она. — Я боялась, что будет тяжело, что я буду себя грызть. А мне спокойно. И от этого как-то неловко.
— Неловко?
— Что можно так легко без людей, с которыми прожил столько лет.
— Они не люди, с которыми мы прожили. Они люди, которые прожили нами.
Мария усмехнулась невесело, но в этой усмешке было больше облегчения, чем горечи. Она хотела что-то добавить, но в этот момент за окном скрипнула калитка. Звук был тихий, но в зимней тишине он прозвучал отчётливо, как выстрел.
Пётр встал, подошёл к окну и отодвинул штору. На дорожке, в свете фонаря, стояла Ольга. Одна, в тонком пальто, с непокрытой головой, в руке у неё болтался маленький свёрток. Она не шла к дому, не звонила, не звала. Просто стояла у калитки, и ветер трепал её волосы.
— Это она, — тихо сказала Мария, подойдя к мужу. Плечом она почти касалась его плеча. — Одна. Без Семёна.
— Я вижу.
— Она там уже минут двадцать. Я заметила, когда ты ещё чай разливал. Ничего не просит. Не стучит. Просто стоит.
— Соглашение подписано, Маша. Там всё сказано.
— Подписано, — согласилась Мария. — Только на улице минус пятнадцать, а у неё в руках, кажется, не свёрток.
Пётр пригляделся. В самом деле, из края платка выглядывала маленькая детская ладошка с растопыренными пальцами. Он помолчал, глядя на тёмный силуэт у калитки, и в комнате стало слышно, как тикают часы над камином.
— Я не открою, — сказал он.
— Я не прошу открывать.
— Тогда чего ты хочешь?
Мария вздохнула и положила руку ему на локоть.
— Ничего, Петя. Просто скажи мне, что слышишь, как она стоит.
— Слышу, — ответил он. — И чайник давно остыл.
— Вы со свекровью решили, что моя бабушкина квартира — это ваш семейный подарок? Обойдётесь!