Ангелина пришла за кошельком в четверг, в восьмом часу, когда я уже убрала после ужина и ушла к себе на лоджию. Лоджию Максим застеклил в первый год после покупки квартиры, а я за шесть лет превратила её в мастерскую: верстак вдоль окна, над ним рейка с инструментом, на полу рулоны кожи, обёрнутые старыми простынями, чтобы не выгорали. Зимой там было холодно, я работала в жилетке и шерстяных носках, но это было моё место, и посторонние заходили туда только за готовым заказом.
Кошелёк для Фёдора я делала две недели. Ангелина хотела к его дню рождения что-нибудь «не магазинное», выбрала коньячную кожу и попросила вытиснить внутри две буквы. Я положила кошелёк перед ней на верстак, открыла, показала отделения.
— Ян, ну ты… — Она повертела его, поднесла к лицу, засмеялась. — Он пахнет, как что-то дорогое.
— Он и есть что-то дорогое. Только тебе по-дружески.
Она отсчитала четыре с половиной тысячи. Я, как всегда, убрала их в жестяную банку из-под индийского чая, которая стояла на полке рядом с коробками фурнитуры. В банке я держала деньги на материалы: с каждого заказа откладывала туда часть, чтобы потом было чем заплатить за следующую кожу. Максим про банку знал, Мирон тоже. Это была не тайна, а порядок.
Ангелина не уходила. Вертела в пальцах обрезок, который я бросила на край верстака, и смотрела мне куда-то на ноги.
— Сапоги новые? — спросила она.
— Новые. В сентябре купила. А что?
— Да так. — Она отложила обрезок. — Ян, ты только не обижайся. Фёдор вчера пришёл и спрашивает: а правда, что Яна себе шубу взяла?
Я засмеялась, потому что это было смешно. Шубы у меня не было никогда, и я её не хотела: в шубе неудобно ни в маршрутке, ни с рулоном кожи под мышкой.
— Какую шубу?
— Вот и я сказала — какую. — Ангелина не засмеялась. — Он говорит, Максим в пятницу сидел и рассказывал. «Жена у меня транжира, всё на тряпки спускает!» Что ты сумки покупаешь одну за другой, что их у тебя уже штук двадцать, что сапоги за двадцатку… И шуба вот.
— Сапоги стоили девять, — зачем-то сказала я.
— Ян, да я знаю. Я Фёдору так и сказала, что ты эти сумки сама шьёшь. А он говорит: Макс каждый раз это заводит. Мужики уже смеются: что, Макс, опять твоя чего-то купила? А он рукой машет.
Она замолчала, и я видела, что ей неловко, и неловко не только за меня. Она пришла с этим не сплетничать, а проверить, и проверяла, кажется, сама не до конца понимая, кого именно.
— Он устаёт, — сказала я. — Сидят мужики, надо же на что-то жаловаться. Кто на начальство, кто на тёщу.
— Ну да, — согласилась Ангелина. — Ну да.
Она завернула кошелёк в бумагу и ушла. А я ещё долго стояла у верстака и смотрела на свои сапоги. Обычные чёрные сапоги на невысоком каблуке. Купила я их на свои, с заказа на два портфеля, после того как старые трижды носила в ремонт. Первая моя обувь за три года. Максим видел, как я их принесла, и сказал: «О, ничего». Больше ничего не сказал.
Пятница у Максима была святая. Лет восемь назад, когда его взяли водителем в фирму, развозившую стройматериалы, он сошёлся с ребятами из гаражного кооператива, потом к ним прибился Фёдор, муж Ангелины, и с тех пор каждую пятницу они собирались. Сначала в гараже, с пивом и воблой, потом — это я знала с его слов — в баре у автостанции, где «нормально и недорого». Я никогда не возражала. Человек всю неделю за рулём: грузчики, накладные, пробки. Пусть посидит. Возвращался он к полуночи, иногда позже, шумно разувался в прихожей и засыпал, едва коснувшись подушки.
В ту пятницу он тоже вернулся поздно. Ночью я ничего спрашивать не стала. Утром, когда он вышел на кухню и сел пить чай, я сказала:
— Мне Ангелина вчера передала, что я транжира.
Он посмотрел на меня поверх чашки. Сначала не понял, о чём я, потом понял и усмехнулся.
— Ну Федька, ну баба. — Он поставил чашку. — Ян, ты серьёзно? Мужики сидят, треплются. Что мне им рассказывать — какая ты у меня молодец?
— А почему нет?
— Да потому что так не говорят. — Он засмеялся. — Все жалуются. Это как погода.
— Про шубу ты тоже как про погоду?
— Какую шубу? — Он удивился так искренне, что я подумала: шубу, может, и правда досочинил Фёдор, когда пересказывал. — Не было никакой шубы. Ну, про сапоги сказал. Сказал, что сумки у тебя. Что, неправда? В новых сапогах ходишь? Ходишь. Сумку новую носишь? Носишь.
— Сумка — образец. Я её ношу, чтобы заказчицы видели. Ты же знаешь.
— Я знаю, что у тебя на балконе кожи на полквартиры. — Он махнул рукой в сторону лоджии. — И что посылки тебе каждую неделю. Вот это я знаю.
Я сходила в комнату за тетрадкой. Обычная тетрадка в клетку, девяносто шесть листов, третья за год. Хозяйство я вела по тетрадкам с тех пор, как мы взяли ипотеку: слева — что пришло, справа — что ушло. С обратной стороны записывала заказы: кто, что, сколько стоила кожа, сколько заплатили. Так мне было спокойнее. Мне вообще спокойнее, когда всё записано и измерено.
— Вот, смотри. Вот кожа. Вот сколько за неё заплатили. Вот что я добавила на продукты в сентябре. Вот за Мирона, за кружок, за проезд…
Он даже не наклонился.
— Ян, ну хватит. Опять бухгалтерия. Я тебе что, налоговая?
— Ты мне муж, который говорит людям, что я спускаю деньги.
— Свои ты спускаешь, свои, — сказал он уже раздражённо. — Я в дом всю зарплату несу. А твоё — кожа, сумки, сапоги. Ну и ладно, я ж не запрещаю. Просто не надо из меня делать… — Он не договорил, встал, вылил недопитый чай в раковину и ушёл в ванную.
Я закрыла тетрадку. Тогда мне казалось, что я понимаю, что происходит. Ему неприятно, что я зарабатываю сама, пусть немного и неровно. Пока я сидела дома с Мироном, а потом работала на подхвате в ателье, всё было ясно: он приносит, я распределяю. А когда я ушла на свои заказы, у меня появились деньги, которых он не видел в руках, видел только посылки с кожей. Из этих посылок он и сложил себе картинку. Я думала, что её можно поправить, если терпеливо показывать цифры.
Так же спокойно я объясняла себе и другое. Зарплата у Максима была двадцатого. Он всегда сразу переводил мне двадцать пять тысяч «на хозяйство», остальное уходило на ипотеку и коммуналку, и сколько-то оставалось ему на обеды, сигареты, бензин и ту самую пятницу. Двадцати пяти давно не хватало: Мирону четырнадцать, ест он за двоих взрослых, цены растут, — и я докладывала со своих. Сколько — было записано в тетрадке. В последние полгода выходило по двенадцать-пятнадцать тысяч в месяц.
Двадцатого сентября пришло восемнадцать.
Я тогда написала ему: «Это всё?» Он ответил голосовым, из машины, сквозь шум мотора: «Премию срезали, Ян. Весь гараж без премии. Давай в этом месяце поаккуратнее, без сапог».
Без сапог. Я прослушала это два раза и добавила из своих.
А в начале октября Мирон пришёл из школы в осенней куртке, и, пока он раздевался в прихожей, я увидела, как высоко у него задираются рукава. Прошлой зимой куртка сидела на нём с запасом, а за лето он вытянулся на восемь сантиметров. Я поставила его к косяку, где мы с первого класса отмечали рост, и измерила руку от плеча до запястья, как меряю заказчиков. Не хватало сантиметров шести.
— Мам, да нормально, — сказал он, вырываясь. — Я перчатки длинные надену.
Нормальная куртка, не на один сезон, стоила тысяч семь-восемь. Я вписала её в тетрадку на ноябрь, обвела и посмотрела на неё. Тряпки, подумала я. Вот они, мои тряпки.
Людмила, мать Максима, приезжала к нам по воскресеньям не каждую неделю, но часто. Жила она на другом конце города одна, а после смерти свёкра стала ездить чаще, и я была этому, в общем, рада: Мирона она любила, привозила ему пирожки с капустой, и он ел их прямо из пакета, стоя у холодильника. Со мной у неё отношения были ровные, без любви и без войны. Семнадцать лет мы обходили друг друга, как две хозяйки на одной кухне: вежливо и с некоторым напряжением в локтях.
В то воскресенье она приехала без пирожков. Поздоровалась, прошла на кухню, села, сложила руки на сумке и, когда Максим вышел покурить на площадку, сказала:
— Яна, я тебе как старшая скажу. Ты бы с деньгами поосторожнее.
Я как раз резала хлеб и остановилась.
— В каком смысле?
— В прямом. Максим у меня занимал в сентябре. Пять тысяч до зарплаты. — Она смотрела прямо, тем взглядом, каким, наверное, всю жизнь смотрела на продавщиц, обсчитавших её на рубль. — Мне не жалко, он сын. Но я спросила: Максим, как так, ты же работаешь. А он говорит: мама, да всё ушло, Яна опять себе что-то купила. Я понимаю, хочется. Но у вас ипотека, ребёнок растёт.
Я положила нож.
О пяти тысячах я не знала. В сентябре, до зарплаты, Максим ни разу не сказал, что ему не хватает. В пятницу, как обычно, ушёл к своим.
— Я ничего не выгребала, — сказала я, и голос у меня был спокойный, я даже удивилась. — Давайте я вам покажу.
Я принесла тетрадку и открыла сентябрь. Вот что пришло от Максима, вот что я добавила с заказов, вот продукты, вот Мирону кроссовки на физкультуру, вот коммуналку доплачивала, когда пришёл перерасчёт.
Людмила посмотрела на тетрадку, как на чужой паспорт.
— Ты мне бумажки не показывай, — сказала она. — Я всю жизнь хозяйство вела, я по человеку вижу, у кого деньги держатся, а у кого нет. Бумажку любую написать можно.
Вошёл Максим, принёс с собой холодный запах лестницы и табака.
— Мам, ну хватит, — сказал он мягко. — Не надо. Яна обидится.
И положил мне руку на плечо. Великодушно. Как человек, который заступается.
Я посидела с этой рукой на плече, пока он не убрал её сам, и пошла накрывать на стол. За обедом Людмила рассказывала Мирону про соседку с собакой, Максим подкладывал матери картошку, а я думала про пять тысяч. Вечером, когда она уехала, я спросила:
— Зачем ты занимал у мамы?
— На бензин не хватило в конце месяца, — ответил он, не отрываясь от телефона. — Я ей отдал уже.
— А ей сказал, что не хватило из-за меня.
— Да ничего я такого не говорил. Она сама придумывает. — Он поднял на меня глаза. — Ян, что ты цепляешься? Неделю уже. То Федька, то мама. Тебе заняться нечем?
Заняться мне было чем. Я взяла большой хороший заказ: женская сумка из шоколадной кожи растительного дубления, такой, что темнеет со временем от рук. Поставщик, у которого я брала уже несколько лет, отложил мне половину шкуры, и мы договорились, что в понедельник после пятницы я заберу её и расплачусь наличными. Одиннадцать тысяч. Деньги на это лежали в банке.
Я тогда ещё думала, что всё объясняется усталостью, срезанной премией, бензином. Что он сказал матери глупость, как говорил её мужикам, и теперь не может признаться. Неприятно, но не страшно.
В пятницу у одного из их компании был день рождения, и Максим предупредил, что задержится. Вернулся в третьем часу, долго не мог попасть ключом в замок, и я впустила его сама. Утром он спал до одиннадцати.
Я встала рано, вышла на лоджию и сняла с полки банку, чтобы отсчитать одиннадцать тысяч на понедельник. Я знала, сколько там должно быть: шестнадцать тысяч четыреста. Знала не потому, что пересчитывала каждый день, а потому, что каждую купюру, которую клала туда или вынимала, записывала с обратной стороны тетради.
В банке было восемь четыреста.
Я пересчитала. Высыпала всё на верстак и разложила по номиналам. Восемь четыреста. Посмотрела под банкой, за коробками с фурнитурой, в ящике верстака. Восьми тысяч не было.
Мирон не брал. Если ему что-то было нужно, он спрашивал, а если не мог спросить, то не брал вообще, такой уж он был с детства. Я сидела над разложенными деньгами и ждала, пока проснётся Максим.
Он вышел на кухню помятый, налил воды из-под крана и выпил стакан целиком.
— Ты брал из банки? — спросила я.
Он даже не стал делать вид, что не понимает.
— Взял. Восемь. Отдам с зарплаты.
— На что?
— На подарок скидывались. — Он налил второй стакан. — Ну чего ты так смотришь? Не украл же. Сказал — отдам.
— Мне в понедельник за кожу платить.
— Ну заплатишь в среду. Подождёт твой поставщик. — Он поморщился и потёр висок. — Ян, голова раскалывается, давай потом.
Я оделась и вышла из дома. Мне надо было пройтись, иначе я начала бы говорить, а я ещё не знала, что именно хочу сказать. Дошла до сквера у почты, села на скамейку и набрала Ангелину.
Ходить вокруг я не стала.
— Ангелин, вы вчера скидывались на подарок?
— Скидывались, — удивлённо сказала она. — По тысяче. Я Фёдору давала. Удочку какую-то хорошую взяли. А что?
— Максим взял у меня восемь тысяч. Сказал, на подарок.
Она помолчала.
— Ян, — сказала она наконец, — я не хочу… Ладно. Фёдор вчера пришёл и сказал, что Максим весь вечер стол угощал. Коньяк заказывал на всех. Фёдору даже неудобно стало, он говорит: Макс, ты чего, мы ж скинулись. А тот: гуляем, мужики, пока жена всё не спустила.
Пока жена всё не спустила.
Я поблагодарила её, сказала, что всё нормально, и ещё посидела на скамейке. Было холодно, на дорожке лежали мокрые листья, какая-то женщина вела за руку мальчика в куртке, из которой он, похоже, тоже вырос. Я сидела и складывала.
Восемнадцать вместо двадцати пяти — срезали премию. Пять тысяч у матери в сентябре — бензин. Восемь из банки — подарок. И каждую пятницу: жена транжира, всё на тряпки спускает. Это была не глупость, сказанная по пьяни. Это работало. Мужики сочувствовали и не спрашивали, откуда у человека, у которого жена всё спускает, деньги на коньяк для всего стола. Мать давала в долг и ехала ко мне с воспитательной беседой. А я сидела над тетрадкой и доказывала, что не трачу. И, пожалуй, самое неприятное: он, кажется, и сам в это верил. Так было удобнее. Если деньги исчезают из-за жены, то пятница остаётся просто пятницей — «посидеть с мужиками», «копейки».
Я могла устроить скандал. Могла сказать: уходи. Об этом я там, на скамейке, тоже подумала, честно и до конца. Ипотека на двоих, ещё девять лет. Мирону четырнадцать, он отца любит, и отец его любит, это правда, а не слова: Максим учил его водить на пустой стоянке за гаражами, возил на рыбалку, не пропускал родительских собраний. Семнадцать лет, и большая часть из них хорошие. Максим не пил запоями, не бил, не гулял. Он просто однажды нашёл, кто будет виноват в том, что денег не хватает, и этот виноватый не мог возразить ни в баре у автостанции, ни у свекрови на кухне.
И ещё я поняла, что больше ничего доказывать не буду. Тетрадку никто смотреть не станет. Тетрадка — это бумажка, а бумажку любую написать можно.
Вечером я сказала Максиму:
— Позови маму завтра на обед. Раз она в курсе наших денег, пусть будет и при разговоре.
— При каком разговоре? — насторожился он.
— Про деньги. Ты же говоришь, что я не умею с ними обращаться. Вот и решим.
Он посмотрел на меня с подозрением, но позвонил. Думаю, он решил, что я собираюсь извиняться.
Людмила приехала к двум. Я приготовила обычный воскресный обед: суп, котлеты, салат. Мирона отпустила к другу, сказав, что взрослым надо поговорить. Когда мы поели и я убрала тарелки, я положила на стол тетрадку и конверт.
— Максим, — сказала я. — Ты говоришь друзьям и маме, что я транжира и что деньги в доме уходят на мои тряпки. Я больше не буду спорить. С завтрашнего дня, с твоей зарплаты, хозяйство ведёшь ты.
Он открыл рот, но Людмила его опередила:
— Это как?
— Очень просто. Все деньги на дом — у Максима. Его зарплата и моя доля. Продукты, бытовая химия, Мирону на обеды, на проезд, на кружок. Мирону нужна зимняя куртка до снега, он из старой вырос. Это тоже из хозяйства. Ипотеку и коммуналку Максим платит, как платил. Я каждый месяц отдаю ему двенадцать тысяч. — Я положила ладонь на конверт. — Столько я в среднем добавляла последние полгода, тут всё записано. Остальные свои деньги трачу на кожу, на заказы и на себя. На сапоги, если захочу.
— А почему тут четыре? — Максим уже открыл конверт и смотрел внутрь.
— Двенадцать минус восемь, которые ты взял из банки. Мы в расчёте.
Людмила посмотрела на сына. Он — на меня. Я видела, как у него ходят желваки, и понимала, что он сейчас решает, можно ли отказаться так, чтобы не выглядеть человеком, который сам не знает, куда девает деньги. При матери нельзя. При матери, которой он месяц назад сказал, что всё выгребла жена, — тем более.
— И вот, — я подвинула к нему тетрадку. — Записывай, пожалуйста, всё, что тратишь из общего. Ты же хочешь, чтобы было видно, куда уходят деньги.
— Правильно, — вдруг сказала Людмила. — Правильно, Максим. Мужчина должен деньги держать. Покажи ей.
Она сказала это из своей правды, не из моей: она действительно считала, что деньги должен держать мужчина, и, наверное, ждала, что сын сейчас наведёт порядок. Максим посмотрел на неё, на меня, взял тетрадку и сунул конверт в карман.
— Да легко, — сказал он. — Увидишь, сколько в конце месяца останется. Ещё и на море отложим.
— Хорошо, — сказала я. — Посмотрим.
Первую неделю он ходил в магазин как на праздник. В понедельник после работы, с зарплатой, приехал с тремя пакетами: свиная шея на шашлык, хотя жарить шашлык было негде и некогда; сыр в вакуумной упаковке, который я никогда не брала, потому что он стоил как килограмм курицы; бутылка хорошего соевого соуса, хотя у нас и так была; коробка конфет «к чаю». Он разбирал пакеты на кухне, раскладывал всё на столе, чтобы я видела, и говорил:
— Вот, учись. Нормальные продукты, нормальная еда. А у тебя всё макароны да курица.
Я ничего не ответила. Я пообещала себе, что в этот месяц не скажу ни слова о том, что и почём он покупает, и держалась, хотя это оказалось труднее, чем я думала. Вечером я сидела на лоджии над шоколадной кожей — поставщик подождал до среды, я заплатила из банки и добавила с карты — и слышала через стекло, как Максим на кухне шуршит страницами и чертыхается, когда не может найти чек.
В пятницу он ушёл, как всегда. В субботу утром, пока он спал, я открыла тетрадку. Не следила — она просто лежала на столе между хлебницей и сахарницей. Почерк у него был крупный, наклонный, писал он с нажимом, будто царапал. «Пн — продукты — 4870». «Ср — молоко, хлеб, яйца — 640». «Чт — Мирону на обеды — 1000». «Пт — прочее — 3700».
Прочее. Я закрыла тетрадку и положила на место.
На второй неделе он перестал раскладывать покупки на столе. Приносил два пакета вместо трёх и ставил на пол у холодильника, чтобы разбирала я. Шея больше не появлялась. Появилась курица, потом макароны, потом гречка в пакетиках, которую я тоже никогда не брала, потому что в пакетиках дороже. В среду он позвонил мне из магазина:
— Ян, а сметану ты какую берёшь? Тут одна по сто двадцать, а другая по двести.
— По сто двадцать.
— А она нормальная?
— Нормальная.
Он помолчал, и я слышала, как у него за спиной пищит касса.
— А почему тогда та по двести? — спросил он не меня, а кого-то в пространстве, и отключился.
В четверг вечером Мирон подошёл ко мне на лоджию. Встал в дверях, не заходя: он с детства знал, что под ногами у меня может лежать раскроенная деталь.
— Мам, а куртку когда купим? Ребята в субботу на каток собираются.
— Это к папе, — сказала я. — Папа теперь ведёт хозяйство.
Он посмотрел на меня внимательно, как умеют смотреть только подростки, — будто что-то понял и решил пока не говорить. И пошёл к отцу. Из-за стекла я слышала, как Максим ответил: «С зарплаты, сынок. В следующую зарплату». И как Мирон сказал: «Так до неё ещё почти месяц», — и дверь его комнаты закрылась чуть громче обычного.
В ту пятницу Максим тоже ушёл. «Прочее — 4100». В субботу он долго сидел на кухне с тетрадкой и калькулятором в телефоне. Я варила суп и не подходила. Один раз он поднял на меня глаза, будто хотел что-то спросить, и не спросил.
Хуже всего мне было не от его взглядов, а от Мирона, который всю следующую неделю ходил в осенней куртке, натягивая рукава на кулаки. Я несколько раз открывала приложение банка, смотрела, сколько осталось на карте после оплаты кожи, и закрывала. Я знала: если сейчас пойду и куплю куртку сама, через неделю всё вернётся на место. Деньги опять будут исчезать сами собой, а виноватой опять окажусь я. За весь месяц это был единственный раз, когда я не была уверена, что поступаю правильно. Я дала себе срок до первого снега. Если снег пойдёт, а куртки не будет, куплю сама и начну разговор заново, по-другому.
Снег обещали на воскресенье. Об этом говорили по радио в маршрутке, об этом написали в школьном чате у Мирона, и, видимо, об этом знал и Максим, потому что в пятницу вечером, когда обычно он уже уходил, он сидел на кухне. В половине восьмого у него зазвонил телефон.
Я развешивала в коридоре на сушилке постиранные вещи Мирона и слышала только его половину разговора.
— Да, Федь… Не, сегодня пас… Да ничего не случилось… — Пауза. — Какая жена. При чём тут жена… Ну… Сам я теперь на хозяйстве, вот при чём. — Он коротко и невесело засмеялся. — Ну смешно, да. Обхохочешься. Ладно, давай. В другой раз.
Он положил телефон экраном вниз и посидел, глядя в окно. Я повесила последнюю майку и ушла на лоджию. Ничего не сказала. Говорить ничего не требовалось.
В субботу утром они с Мироном уехали в торговый центр и вернулись к обеду. Куртка была тёмно-синяя, с капюшоном, на вырост, как раз такая, как надо. Мирон надел её прямо в прихожей и пришёл показать, и я, прежде чем похвалить, по привычке взяла рукав и проверила, где кончается манжета. На два пальца ниже запястья. Хорошо.
— Семь девятьсот, — сказал Максим из коридора, ни к кому не обращаясь, и пошёл записывать.
В воскресенье пошёл снег.
За неделю до зарплаты кончилось почти всё. Оставались гречка, полпачки масла, картошка, банка огурцов от Людмилы, но курицы не было, молока не было, и на последнюю неделю Максим дал Мирону на обеды пятьсот вместо тысячи, сказав, что потом доложит. Во вторник вечером я видела, как он открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл. Я ела то же, что и все: гречку с огурцами. Свои деньги на дом не тратила. Один раз купила себе по дороге с почты булку с маком и съела на скамейке, как школьница, и мне было за неё почти стыдно, а почти смешно.
В среду Максим позвонил матери. Говорил из комнаты, тихо, но дверь не закрыл, а в нашей квартире при открытой двери слышно всё.
— Мам, займёшь до зарплаты? Тысячи три… Да нормально всё. Просто так вышло.
В четверг Людмила приехала сама. С двумя пакетами: молоко, курица, сметана по сто двадцать и пирожки для Мирона. Выгрузила всё на стол, ни о чём не спрашивая, и, пока Максим убирал продукты в холодильник, взяла тетрадку.
Я стояла у плиты. Максим обернулся, увидел тетрадку у матери в руках, но забирать не стал.
Листала она долго. Такие записи она умела читать: я знала, что она сама всю жизнь вела похожие тетрадки, только никогда их никому не показывала. Потом подняла голову.
— Максим. Это что — прочее?
— Ну, мелочи разные.
— Каждую пятницу мелочи? Три семьсот. Четыре сто. — Она перевернула тетрадку обратной стороной, туда, где были мои записи по банке, и я поняла, что она дошла до субботней строчки. — «Минус восемь тысяч — М. взял сам». Ты у неё из рабочих денег брал?
Он молчал.
Людмила закрыла тетрадку и положила на стол.
— Пять тысяч мои когда вернёшь? — ровно спросила она. — И эти три.
— С зарплаты, мам.
— С зарплаты, — повторила она. — Ну-ну.
Ко мне она повернулась не сразу. Сначала надела пальто, проверила, где ключи, где проездной. И только в прихожей, когда Максим ушёл к Мирону отнести пирожки, посмотрела на мои сапоги, стоявшие на коврике, и сказала:
— Сапоги-то хорошие. Сколько отдала?
— Девять.
— Нормально, — сказала она. — За девять — нормально.
Это было всё. Не извинение, не «прости, я была неправа». Я и не ждала. Таких слов Людмила говорить не умела и, наверное, не считала себя виноватой: она поверила сыну, как поверила бы любая мать. Но в следующий раз, уже в декабре, она привезла мне банку облепихового варенья — «тебе, Мирон такое не ест» — и больше никогда не заговаривала со мной о деньгах.
Двадцатого Максим получил зарплату. Вечером он пришёл ко мне на лоджию, встал в дверях, там, где обычно стоял Мирон, и какое-то время смотрел, как я прошиваю край сумки. Сумка была почти готова, шоколадная кожа потемнела на сгибах от моих рук, как и обещал поставщик.
— Ян, — сказал он. — Давай обратно, как было. Я тебе переведу двадцать пять, и ты сама.
Я дошила стежок, затянула нитку и только тогда подняла голову.
— Нет.
— Почему?
— Потому что «как было» — это когда ты переводишь восемнадцать и рассказываешь всем, что я транжира. — Я положила иглу. — Ведёшь ты. У тебя получается. Куртку купили, мама довольна. Я отдаю двенадцать, как договорились.
— Ты отдала четыре.
— Потому что восемь ты взял сам. В этом месяце отдам двенадцать.
Он постоял, потом прошёл и сел на табуретку у стены, на которую я обычно складываю выкройки, — я едва успела их убрать.
— Пятница — это не так много, — сказал он, глядя вниз, на рулон кожи под простынёй. — Ну посидеть. Мужики.
— Я знаю, что не так много, — сказала я. — Я посчитала. Двенадцать-шестнадцать в месяц. Как раз столько, сколько я докладывала.
Он поднял голову, и по его лицу я впервые за этот месяц увидела, что до него дошло. Не тогда, когда мать нашла «прочее», и не тогда, когда он сказал Фёдору «сам я теперь на хозяйстве», а сейчас, на этих цифрах, которые с самого начала стояли в тетрадке и на которые он полгода не хотел смотреть.
Он ничего не сказал. Встал и ушёл на кухню. Через минуту зашуршали страницы.
Утром тетрадка висела на холодильнике, на магните в виде рыбы, который Мирон когда-то привёз из лагеря. Максим открыл её на новом месяце и разлиновал страницу так же, как когда-то я: слева — пришло, справа — ушло. Внизу справа отдельной строчкой стояло его наклонным почерком: «Пятница — 1500. Через неделю».
Не «прочее». Пятница.
В середине декабря Ангелина пришла заказать Фёдору ремень к Новому году: кошелёк, сказала она, понравился ему так, что старый ремень рядом с ним теперь стыдно носить. Выбрала чёрную кожу. Я сняла мерку со старого ремня, который она принесла в пакете, и записала размер с обратной стороны тетради.
— Фёдор говорит, ваш теперь через пятницу ходит, — сказала она, натягивая перчатки. — И сидит недолго. И всё про цены рассказывает. Мужики ему: Макс, ты чего, в пенсионеры записался? А он им: вы гречку в пакетиках почём берёте?
— А про тряпки? — спросила я.
Ангелина улыбнулась.
— Про тряпки нет. Фёдор говорит, кто-то из ребят его как-то поддел: что, мол, жена опять что-то купила? А он сказал: жена работает. И всё.
Она ушла. Я сняла с полки банку из-под индийского чая. Деньги на материалы я с ноября держала на отдельной карте, Максим про неё знал, но банку выбрасывать не стала: в ней теперь лежали латунные заклёпки для сумок. Я высыпала горсть на верстак, выбрала шесть одинаковых и начала размечать на чёрной коже места для дырок под пряжку — по старому ремню Фёдора, по мерке, с запасом в две дырки, на случай если человек к весне немного похудеет.
Это мой бывший муж