Ева уснула на руках только к третьему часу, и Алиса опустила её в кроватку так осторожно, будто клала на полку хрустальный шар. В прихожей щёлкнул замок — Раиса Павловна открывала своим ключом, всегда без предупреждения. Алиса выпрямилась и мысленно сосчитала до пяти.
— Опять на боку положила? — раздалось из коридора. — Задохнётся ведь.
— Здравствуйте. Дышит, я проверяла, — отозвалась Алиса. — Даже громко.
— Здравствуй-здравствуй. Одеяло где? Ребёнок голый лежит!
— В комнате двадцать четыре градуса. Она не на леднике зимует.
Раньше всё было иначе. До рождения Евы Раиса Павловна разговаривала с ней ровно, по-человечески, спрашивала совета про краску для волос и смеялась над её шутками. А потом в доме появился младенец — и вместе с ним появился экзаменатор.
— Ты её неправильно держишь, — сообщила Раиса Павловна, заходя в комнату. — Головку выше. Она у тебя болтается, как у тряпичной куклы.
— Головка у неё на шее, шея крепкая, врач хвалил.
— Врачи что хотят, то и говорят. А чепчик почему такой? Он же тонкий.
— Потому что июнь, — сказала Алиса. — В шапке-ушанке пусть ходит тот, кому холодно.
— Вот-вот, всё тебе смешно. А ребёнок потом болеть будет.
Алиса переложила дочь на другую руку и промолчала. Внутри уже поднималось что-то горячее, но она держала это горячее на коротком поводке.
— И распашонки эти. Кто так гладит? Швы наружу должны быть, наружу!
— Они и есть наружу.
— Значит, стираешь не тем. Порошком детским стираешь?
— Нет, стиральной машинкой. Порошок в неё сыплю детский, если вам от этого спокойнее.
Через неделю Раиса Павловна приехала снова, и снова, и стала бывать чаще, чем солнце в окне. Каждый визит превращался в разбор полётов, где Алиса всегда падала.
— Ты её перекармливаешь, — говорила Раиса Павловна, стоя над кроваткой. — Смотри, какая тяжёлая.
— В прошлый раз была худая. Она у нас переменчивая, как курс погоды.
— Не паясничай. И режим у тебя никакой. В шесть — купание, в семь — кормление, в восемь — спать.
— Ева этого расписания не читала. Она вообще пока не читает.
— Учить тебя надо! — всплеснула руками Раиса Павловна. — Неумеха ты, вот кто. Ни спеленать, ни укачать.
Алиса поставила бутылочку на стол чуть громче, чем собиралась. Потом повернулась и посмотрела прямо.
— Раиса Павловна, давайте так. Советы — с удовольствием. Приговоры — не ко мне, я на них не подписывалась.
— Я, между прочим, двоих вырастила!
— Прекрасно. Значит, у вас есть опыт, а у меня — дочь. Разделим сферы влияния.
— Ах, вот ты как заговорила!
— Я заговорила вежливо. Это, кстати, редкий жанр в нашем доме.
Раиса Павловна поджала губы и ушла в комнату. Алиса думала, что на этом всё закончится. Оказалось — только началось.
Вечером пришёл Никита, и на него вылилось всё сразу, с порога, без пауз.
— Сынок, я тебе прямо скажу: жена у тебя непутёвая! — голос дрожал от возмущения. — Ребёнок вырастет болезненный, с отставанием, помяни моё слово!
— Мам, ну зачем ты так, — вяло сказал Никита.
— Затем! Она ничего не умеет и слушать не хочет! Я ей про режим — она мне про юмор!
— Ева спит по десять часов и весит больше нормы, — вставила Алиса из комнаты. — Отставание пока только у моих нервов.
— Слышал? Слышал, как она со мной?!
Никита тогда что-то пробормотал примирительное и увёл мать пить лекарство от давления. Алиса решила, что муж на её стороне. Она ошиблась не сразу, а постепенно, по капле.
Через две недели он сказал, глядя в кроватку:
— Ты её опять не так укачиваешь. Надо ровнее.
— Ты сейчас пошутил?
— Я серьёзно. И комнату проветри, душно.
— Открыто с утра.
— Значит, плохо открыто, — отрезал Никита. — И распашонки жёсткие, я щупал. Ты неправильно стираешь.
Алиса медленно повернулась. Перед ней стоял её муж, а говорил чужой человек, слово в слово, интонация в интонацию.
— Никита, тебе матрицу перепрошили? Голос твой, текст не твой.
— Не начинай. Мать плохого не посоветует.
— Мать твоя уже неделю советует мне сменить руки, голову и характер. Я бы сменила, да в магазине очередь.
Список претензий рос, как тесто в тепле. Не так покормила, не так помыла, не так подстригла ногти, не так сложила пелёнки. Алиса ловила себя на том, что перестала петь дочери — при свидетелях пелось фальшиво.
И однажды ночью, качая Еву, она подумала простую вещь: сейчас дочь не понимает слов. Через год начнёт понимать. И услышит, что мама — неумеха, что маму надо учить, что маме нельзя доверять.
Тогда мама станет для неё врагом.
— Никита, — сказала она утром. — Поговори с матерью. По-человечески, спокойно. Пусть придержит язык.
— С какой стати? Она права.
— В чём именно?
— Во всём! Ты правда многое делаешь не так, — он даже не оторвал глаз от ботинок, которые зашнуровывал.
— Значит, права. Хорошо. Запомним эту дату.
— Ты чего задумала?
— Ничего противозаконного. Просто повешу в доме зеркало.
Зеркало заработало в тот же вечер. Никита вернулся с пакетами, поставил их на стол — и получил первую порцию.
— Ты зачем эту тележку взял? Скрипучую?
— Что?
— В магазине. Их там двадцать штук, а ты взял ту, которая едет боком. Тебя учить надо.
— Алиса, ты в порядке?
— В полном. Продукты, кстати, не те. Хлеб мягкий — раскрошится, помидоры водянистые, сыр вообще непонятно чей.
— Ты издеваешься?
— Я забочусь, — сладко сказала она. — Мне же не всё равно, чем питается семья. И зарплату мог бы принести побольше. Мог бы?
— Ты вообще… — он задохнулся. — Это моя работа, между прочим!
— Вот и работай лучше. Я же не запрещаю, я направляю.
Три дня подряд она направляла. Он неправильно закрывал воду, неправильно вешал полотенце, неправильно ставил обувь, неправильно дышал ночью. К четвёртому дню Никита ходил по квартире, как по минному полю.
— Хватит! — не выдержал он. — Меня это бесит!
— Странно. А меня, по твоей версии, должно вдохновлять.
Потом приехала Раиса Павловна, и зеркало повернулось к ней.
— Блузка у вас интересная, — начала Алиса, едва та разулась. — Это фасон такой или так получилось?
— Что-о?
— И причёска. Раиса Павловна, неужели вы до сих пор не научились укладывать? В вашем возрасте пора бы.
— Да как ты…
— А ногти — вообще беда. Такими ногтями ребёнка брать нельзя, поцарапаете. Меня, между прочим, вы этому и учили.
Раиса Павловна открыла было рот и повернулась к кроватке, потянувшись к внучке.
— Ой, нет-нет, — Алиса мягко перехватила дочь. — Кто так держит? Головка болтается. И одеваете вы её неправильно, у неё носочки разные. Вас учить надо.
— Никита! — взвизгнула Раиса Павловна. — Ты слышишь, что творится?!
— Слышу, — глухо сказал он из угла.
— Я к вам больше ни ногой! Ноги моей тут не будет!
— Обувь в прихожей, — подсказала Алиса. — Не забудьте, она у вас тоже не та.
Дверь хлопнула. Никита сел на стул и долго тёр ладонью шею.
— Ты понял, как это звучит со стороны? — спросила Алиса.
— Понял, — буркнул он. — Понял.
Она поверила. Перестала язвить, снова начала петь дочери песни, и в доме стало тихо и тепло, как бывает, когда никто не проверяет твою температуру и твою совесть.
Продержалось три недели.
Потом Раиса Павловна приехала «мириться» — с пакетом и с прежним лицом.
— Ну что, горе моё, — сказала она с порога, — покажи ребёнка. Опять, небось, замотала в тряпки.
— Здравствуйте.
— Ой, а бельё-то серое! Ты его кипятишь вообще? И что за пятно на пододеяльнике? Кошмар. Ребёнка в такой грязи держать…
Алиса подошла, взяла Еву на руки и повернулась.
— Раиса Павловна, вам пора домой.
— Что?!
— Домой. Там, где всё белое и правильное. Мне жаль, но экскурсия окончена.
— Ты меня выгоняешь?! Из квартиры моего сына?!
— Из моей квартиры. Она мне досталась от бабушки, документы в ящике, могу показать, там красивая печать.
— Никита узнает!
— Обязательно. Я сама расскажу, у меня и голос хороший.
Никита вернулся вечером. Алиса встретила его в коридоре, не повышая тона.
— Я просила тебя поговорить с матерью. Ты не поговорил.
— Она пожилой человек!
— Она взрослый человек. Это разные категории ответственности.
— И что теперь?
— В следующий раз я её не впущу. Просто не открою дверь.
— Ты не имеешь пра… — он осёкся. — Это перебор.
— Перебор — это когда матери твоего ребёнка каждый день объясняют, что она бракованная. Я на такой сериал больше не подписываюсь.
Он ничего не ответил и ушёл спать. А в субботу утром сообщил буднично, застёгивая рубашку:
— Мать сегодня приедет. Часам к двенадцати.
— Нет.
— В смысле «нет»?
— В прямом. Я её не пущу дальше порога.
— Как это маму НЕ ПУСТИШЬ? Она вот-вот у подъезда! — возмущённо сказал Никита жене.
— Значит, у подъезда и постоит. Свежий воздух полезен всем возрастам.
— Ты соображаешь вообще?! Она мне не чужая!
— И я тебе не чужая. Только меня почему-то можно унижать хоть до полудня, хоть после.
— Ты специально всё это устроила!
— Я специально это остановила. Разница в несколько букв, а жизни — на десять лет.
Он метался по прихожей, хватал телефон, клал обратно.
— И если ты, — добавила Алиса спокойно, — ещё раз скажешь мне, что я неправильно кормлю, стираю, проветриваю и дышу, — я и тебя не пущу. Пойдёшь к той, у которой всё правильно. Адрес ты знаешь.
— Ты мне угрожаешь?
— Я тебе объясняю правила. Ты же любишь, когда объясняют.
В дверь позвонили. Один раз, второй, третий — настойчиво, длинно.
Алиса не двинулась с места. Она села в кресло, расстегнула кофту и приложила дочь к груди.
— Иди разбирайся, — кивнула она на дверь. — Только имей в виду: от того, что ты сейчас сделаешь, зависит, достану я твой чемодан с антресоли или он там ещё полежит.
— Ты серьёзно?
— Я сегодня удивительно серьёзна. Даже шутить не тянет.
Никита посмотрел на неё, на дочь, потом на дверь. Провёл рукой по лицу и вышел на площадку.
Дверь закрылась.
Из-за двери долетали голоса — сначала один, высокий и рвущийся, потом второй, низкий. Слова не складывались, оставался только рисунок: подъём, обрыв, снова подъём.
Ева сосала, причмокивая, и держалась крохотными пальцами за край кофты. Алиса гладила её по тёплой голове и считала минуты.
Прошло десять. Пятнадцать. Двадцать пять.
Он вернулся через полчаса. Лицо красное, воротник расстёгнут, дыхание короткое. Постоял в дверях комнаты, глядя, как жена кормит дочь.
— Ушла, — сказал он наконец. — Приедет только тогда, когда ты разрешишь. И только так, как ты скажешь.
— Она согласилась?
— Не сразу, — он усмехнулся криво. — Минут двадцать не соглашалась. Потом я сказал, что если ещё раз услышу слово «неумеха», то приезжать будет некуда.
Алиса молчала. Ева отпустила грудь и сонно вздохнула.
— Ты самая замечательная мама на свете, — вдруг сказал Никита. — Я это знал. Просто повторял чужое, как попугай в клетке.
— Попугаи хотя бы красивые.
— Прости.
— Принято, — она поправила дочери распашонку. — Только помни: зеркало я не выбросила. Оно теперь висит в этом доме постоянно. Просто повёрнуто к стене.
Он сел рядом на подлокотник, осторожно тронул пальцем крошечную пятку.
— А чемодан?
— Пусть пылится. У него ещё вся жизнь впереди.
КОНЕЦ
«Мама отдала дом Оксане, а мне досталось только спасибо за заботу» — выпалила я, когда узнала правду у нотариуса после десяти лет ухода