Кира поставила судок на тумбочку.
Городская больница на окраине Балашихи, кардиологическое отделение, шестая палата на троих. У окна — свободная койка, у двери — Алевтина Игоревна, свекровь, вторую неделю на капельницах после того, как прихватило сердце.
Свекровь поболтала ложкой в судке, скривилась и отставила его на край тумбочки, не донеся до рта.
— Иди, не мешай, сейчас обход придёт.
Кира вышла в коридор. У окна сидел Виктор — муж, единственный сын Алевтины Игоревны. Наушники висели у него на шее. Завидев мать через приоткрытую дверь, он вскочил.
— Я покурю, — сказал он и не вернулся ни через десять минут, ни через двадцать.
Кира знала этот номер наизусть. За восемь лет Виктор отработал его до автоматизма: матери плохо — он идёт курить. Мать в больнице — идёт курить дважды в час. Курить было решительно нечего — бросил три года назад, аккурат когда взял в кредит беговую дорожку. Дорожка теперь стояла в зале, увешанная его рубашками, и ни разу не включалась.
На соседней койке лежал Геннадий Палыч, третий день после инфаркта. Он решал кроссворд шариковой ручкой без нажима, экономя чернила, и время от времени бормотал под нос:
— Семь букв, на «к»…
— Крокодил, — не поднимая головы, подсказала соседка по палате.
— Не подходит, — отвечал Геннадий Палыч и снова замолкал.
Через полчаса пришла медсестра со списком назначений. Алевтина Игоревна тут же перешла на голос «для публики»:
— Вот, посмотрите, — сказала она медсестре, кивая на дверь, за которой скрылась Кира. — Невестка. Восемь лет со мной таскается, а всё без толку — то не так, это не так. Дочь родная приехать не может, у неё своя жизнь, семья, ей простительно. А эта чего просто так вертится — непонятно мне.
Медсестра вписала что-то в карту и вышла, не ответив.
Кира тоже промолчала. Она давно перестала считать, сколько раз в неделю ей говорили что-то подобное при свидетелях — врачах, соседках по палате, продавщицах в аптечном киоске напротив.
Даже в больничной сорочке Алевтина Игоревна не забывала приколоть брошь — эмалевую, в виде георгина, привезённую то ли с ярмарки, то ли с последней распродажи в телемагазине. На плечи набрасывала байковый халат в клетку, категорически не больничный, будто хозяйка дома, а не пациентка на капельнице.
Восемь лет назад, в 2018-м, случился первый инсульт — скорая, приёмный покой, растерянный дежурный врач, который спросил, кто оформляет документы и кто останется на ночь. Галина, дочь, в тот момент отдыхала в Сочи. Осталась Кира. Дежурный переспросил, есть ли кто из близких. Кира сказала: «Есть, это я» — и подписала первую бумагу.
С этой бумаги, по сути, всё и повелось.
Судки — три раза в неделю, и обязательно «Докторская» варёная, никакой другой колбасы Алевтина Игоревна не признавала. Такси до поликлиники, если своей машины под рукой нет, — тысяча двести туда и обратно. Памперсы — по тысяче триста за упаковку, раз в две недели. В прошлом году, когда свекровь сломала шейку бедра, Кира на месяц ушла с полной ставки бухгалтера на треть — минус двадцать тысяч к зарплате, зато капельницы, судно, переворачивать каждые два часа.
Галина в тот месяц звонила дважды: спросить, как там мама, и предупредить, что приехать не сможет — у Алисочки экзамены.
— Алисочка совсем большая стала, — умилялась свекровь, стоило Гале заикнуться про дочь в телефоне.
Про детей Виктора и Киры речь не заходила никогда. Их не было.
Приезжала Галина два раза в год: на день рождения свекрови и на Новый год, с тортом из «Ленты». Ценник на крышке коробки она отклеивала не до конца, будто забывала — из раза в раз одно и то же.
— Тебе бы вместо беготни по врачам о своём подумать, — сказала однажды свекровь, пока Кира раскладывала таблетки по ячейкам органайзера. — Ни своих детей, ни своего угла толком. Что молодость на чужую мать тратишь, не пойму.
Кира отложила таблетницу. Закрыла крышку органайзера на защёлку.
— Дети — не то, что можно «успеть», Алевтина Игоревна. А угол свой у меня есть. Я в нём живу.
Свекровь фыркнула и отвернулась к окну.
Забота — не основание для наследства, Кира это знала точно. Наследство определяет либо завещание, либо очередь по закону. Была бы оформлена рента с пожизненным содержанием — другой разговор: нотариус, обязательства с обеих сторон, обязанность содержать прописана на бумаге, а не в устном «так уж получилось». Никто такую бумагу не оформлял. Просто судки возила восемь лет, и всё.
Прошло два дня.
Кира сходила в аптечный киоск через дорогу — за лекарством, которое выписали утром, — и вернулась с пакетом. Дверь палаты была приоткрыта: сестра-хозяйка забыла защёлкнуть замок после обхода. Голос свекрови звучал глухо, но разборчиво.
— Она восемь лет со мной носится, доктор, а веры ей нет, — говорила Алевтина Игоревна. — Не любит она меня, отрабатывает, я же вижу. Я Гале квартиру отпишу, ей давно обещала. А эта пусть старается — чем больше стараться будет, тем спокойнее мне.
Врач ответил что-то короткое, неразборчивое, и, судя по звуку, уже собирал стетоскоп в сумку.
Кира не вошла. Постояла у косяка.
Восемь лет работы. Плата за квартиру, обещанную другой.
Она вошла. Поставила лекарство на тумбочку. Сказала «здравствуйте, доктор» ровным голосом и вышла помогать медсестре с капельницей в соседней палате.
Ни слова свекрови. Ни взгляда лишнего.
Оставшиеся до выписки четыре дня Кира вела себя как обычно. Приносила судки, отвозила анализы, стояла в очереди в аптечном киоске. Внутри всё это время шёл другой процесс — она составляла список.
Список был простой: лекарства по часам и дозам, номер участкового терапевта, дни капельниц, телефон массажиста, который приходил раз в неделю разрабатывать руку после перелома. Печатала список вечерами дома, пока Виктор смотрел футбол на кухне.
Геннадий Палыч выписался на третий день после того разговора. Уходя, он остановился у Кириной судочной сумки:
— Вы тут одна за всех отдуваетесь. Я слышал.
Забрал пакет с вещами и ушёл.
Свекровь выписали в пятницу. В субботу Кира дождалась у подъезда Галину — та приехала якобы «проведать маму» внепланово, хотя обычный график у неё был — два раза в год.
— Ты чего здесь торчишь, я к маме, — сказала Галина, доставая из машины пакет с яблоками.
Кира протянула ей другой пакет — плотный, с распечатанным листом сверху.
— Держи. Тут на две недели расписано: что, когда, сколько, кому звонить, если давление скачет. Дальше сама.
— В смысле сама? — Галина даже не взяла пакет, отвела руку. — У меня работа, у меня Алисочка, у меня своя семья, между прочим!
— И у меня своя семья, — сказала Кира. — Восемь лет она была на паузе. Теперь пусть на паузе побудет твоя.
Статус «на связи» у Гали держался ровно до следующей фразы.
— В четверг я слышала, как она доктору говорила: квартира — тебе. За то, что я отрабатываю. Раз наследница ты — значит, и вахту принимать тебе, Галина.
Пакет с яблоками выскользнул у Галины из руки, ударился об асфальт и покатился к решётке ливнёвки.
Виктор в этот момент, как назло, тоже был во дворе — вышел покурить, хотя не курил три года. Услышав сестру, он уставился в телефон, будто там было что-то срочное, и молча ушёл обратно в подъезд.
— Вить! — крикнула ему вслед Галина.
Дверь подъезда закрылась.
— Мам без ухода нельзя, у неё сердце! — попробовала Галина зайти с другой стороны.
— Значит, будешь ухаживать, — сказала Кира. — Или найми сиделку. У мамы пенсия сорок одна тысяча, я в курсе, я ей коммуналку всегда помогала считать. На сиделку хватит, если по три раза в неделю.
Галина забрала пакет со списком — молча, не глядя на Киру.
Прошёл месяц. Тётя Валя, соседка Алевтины Игоревны с четвёртого этажа, встретила Киру у «Пятёрочки» и не удержалась, рассказала: Галина наняла сиделку, три раза в неделю, по двадцать пять тысяч в месяц — платит из маминой же пенсии. Сама почти не появляется, справляется о самочувствии по мессенджеру. Тётя Валя добавила, что через стенку слышно, как Алевтина Игоревна жалуется сиделке на всё подряд, а та молчит.
Через две недели Галина позвонила самой Кире: сиделка заболела, а у неё дедлайн на работе, не могла бы Кира «просто на два дня, по старой памяти». Кира выслушала спокойно.
— Во вторник и пятницу у меня бассейн. В остальные дни — работа на полную ставку, которую я себе наконец вернула.
Виктор матери не звонил вовсе — по крайней мере, при Кире. Раз в неделю спрашивал у сестры, как там мама, получал ответ и снова уходил слушать что-то в наушниках. Геннадия Палыча Кира потом видела в очереди в поликлинике — уже без капельницы, с тем же кроссвордом под мышкой.
Заказ бульонных наборов в мясной лавке Кира отменила одним звонком.
«Посмотрим, как ты запоешь, когда узнаешь кому я продал долю в нашей квартире!» — ехидно улыбнулся муж