Наталья позвонила в обед, когда Ольга вытаскивала из печи третью партию выпечки. Заговорила таким сочувственным тоном, что Ольга чуть не уронила противень.
– Оль, а ты давно в Тверь ездила?
– В субботу. – Ольга перехватила противень левой рукой, потому что правую обожгла через дырку в рукавице. – А что?
– Да нет, ничего. Просто Эмма говорила… Ну, неважно. Ты заезжай как-нибудь, ладно?
Ольга стояла у печи, прижав телефон к уху плечом, и слушала гудки.
Тесто на третьем столе подходило, нужно было формовать, а она стояла и смотрела на обожженную ладонь с красной полосой поперек. Эмма говорила. Что именно Эмма говорила, Наталья, конечно, не уточнила. Такие люди никогда не уточняют: подкинут гранату и положат трубку.
Две девчонки-напарницы шуршали пергаментом за перегородкой, и все было обычно.
Только к горлу подступило что-то тяжелое и тошнотное. Ольга убрала телефон в карман фартука и пошла формовать. Руки делали привычное: отщипнуть, скатать, уложить, а в голове крутилось одно – Эмма говорила.
Надо сказать, что Ольга никогда не умела выяснять отношения.
Есть женщины, которые при первом подозрении хватают трубку и звонят, кричат, плачут, и добиваются ответа. А есть молчуньи. Обычно такие женщины широкие в кости, основательные, с аккуратным каре и привычкой сжимать челюсть, когда нервничают. Скулы у Ольги белели, и это был единственный признак, что ей плохо.
Снаружи ничего. Разве что вязать начинала чаще. Шарфы у нее получались плотные, крупной вязки, с косами и жгутами: два за зиму, три, когда зима плохая. А прошлой зимой связала пять.
Домой она пришла в начале шестого, с пакетом не распроданных булочек. Стас сидел на кухне, уже переодевшийся, и ел вчерашний суп, не разогрев его. Ольга поставила пакет на стол.
– Привет.
Он кивнул, не поднимая головы.
– Нормально на работе?
– Нормально.
Ольга открыла дверцу шкафа, постояла перед ним и закрыла. Есть не хотелось. Стас доел суп, поставил тарелку в раковину и ушел в гараж. Даже не спросил про ее день. Раньше спрашивал, не каждый раз, но спрашивал. А тут встал и ушел. Ольга слышала, как хлопнула железная дверь его ракушки во дворе пятиэтажки. Под тополями, которые давно пора было спилить, да никто не брался.
Она села за стол и положила руки на клеенку. А потом достала из шкафа спицы, моток бордовой толстой пряжи и начала набирать петли.
Эмма, кстати, была Стасу не кто-нибудь, а родная сестра.
Младше на четыре года, сухая, поджарая, с темными волосами, которые она укладывала всякий раз тщательно. Она вздыхала часто, протяжно, и каждый вздох означал примерно одно и то же: жизнь к ней несправедлива.
У Стаса с Ольгой дом, участок, пекарня рядом, а у Эммы с мужем съемная двушка на Ленинградском шоссе и вечный разговор о том, что хозяйка опять поднимает плату.
За две недели до того звонка Натальи случилось вот что. Эмме написала бывшая одноклассница из Твери, Ленка Сорокина. Из тех школьных подруг, которых не видишь двадцать лет, но в мессенджере они есть. И иногда пишут:
– Видела твоего, передавай привет.
Только в этот раз Ленка написала другое:
– Слушай, я тут Ольгу твою видела в „Березке» на набережной. С мужиком каким-то. Обнимались.
Эмме хватило одного вечера. К утру знали все: Наталья, тетя Вера, двоюродный Витя с женой, и даже дядя Коля из Вышнего Волочка, который в семейных делах обычно держался особняком. Эмма обзвонила всех лично и всем говорила одно и то же:
– Я ж добра хочу. Мне за Стаса обидно. Он же не заслужил, правда? – и вздыхала, будто весь мир ей задолжал.
Стас узнал, конечно. В Торжке не узнать невозможно. Город маленький, родни полгорода, и сплетня прошла от автостанции до завода за полтора дня.
А через неделю позвонила Лидия.
Лидия Васильевна, мать Стаса и Эммы, жила одна в частном доме на Калининском переулке, небольшом, но крепком. С палисадником, где росли флоксы, которые она пересаживала каждую осень. Ей было семьдесят три, и она была из тех женщин, которых в молодости называли нескладными, а к старости основательными.
Волосы приглаживала назад, застегивала блузку до горла и морщила лоб при разговоре. Не от недовольства, а будто постоянно что-то считала в уме.
– Ольга, – она говорила неторопливо, с расстановкой. – Ты в субботу в Тверь ездила?
Ольга прижала телефон к уху плотнее. Ребра стянуло, и она не сразу ответила.
– Ездила.
– По делам?
– По делам.
Лидия помолчала.
– Ладно. Не суетись.
И положила трубку.
Ольга опустилась на табурет. «Не суетись» – это любимая фраза Лидии. Она говорила его по любому поводу:
– Не суетись, борщ не убежит.
– Не суетись, разберемся.
Можно было прочитать это и так и этак. Ольга не знала. Свекровь всегда была с ней на равных, без лишней ласки, но и без подвоха: звала на праздники, принимала варенье, спрашивала про здоровье. Не лезла. Но и не защищала, потому что защищать было не от чего. А теперь?
Через три дня после этого звонка соседка Анна Петровна, которая жила через стенку и знала про всех все, остановила Ольгу на лестнице:
– А свекровь твоя вчера на маршрутку до Твери садилась. Видела своими глазами. С сумкой, по делу куда-то.
Ольга кивнула и закрыла за собой дверь.
Вечером Стас пришел из гаража, сел напротив и спросил напрямую:
– Мне Эмма звонила. Говорит, тебя в Твери видели с кем-то. Это правда?
Ольга подняла на него глаза. Стас был крупный, с большими руками, которые сейчас лежали на столе по обе стороны от пустой тарелки, сжатые в кулаки. Он не кричал, нет. Стас вообще не умел кричать, он просто смотрел и ждал.
– Стас, – начала она.
– Это правда или нет?
Ольга опустила глаза на его кулаки. Потом на свои руки в мозолях от спиц, с красной полосой ожога на правой ладони, который никак не заживал.
– Я не могу сейчас объяснить, – выдавила она.
Стас медленно покачал головой, встал и поджал губы. Ушел в коридор. Входная дверь хлопнула.
Ольга сидела за столом и слушала тишину. Потом достала спицы.
День рождения Лидии Васильевны праздновали в субботу. Семьдесят три стукнуло. Не круглая дата, но Лидия велела «собираемся», и это означало, что соберутся все.
Стол накрыли в зале, где на стене висел ковер, купленный еще при муже. Под ковром стоял сервант с хрустальными рюмками, которые доставали раз в год. Лидия наготовила сама: холодец, винегрет, пироги с капустой и с яйцом, курица в духовке. Тарелки она расставляла долго, пересчитывая. Ольга заметила это, когда пришла помогать утром: свекровь морщила лоб и переставляла приборы, будто от того, кто с кем рядом сядет, зависело что-то важное.
– Лидия Васильевна, давайте я салат порежу, – предложила Ольга.
– Режь. – Свекровь не обернулась. – Ножи в верхнем ящике. Острые.
Гости приехали к двум. Наталья с мужем, тетя Вера, Витя с женой, дядя Коля из Вышнего Волочка, который обычно такие мероприятия не любил. Но приехал, потому что Лидия позвала. И Эмма в обтягивающей водолазке, с уложенными волосами, с тортом в коробке. Она поцеловала мать в щеку, поставила торт на буфет и бросила Ольге:
– Привет, Оль.
Она поздоровалась, но Ольга увидела, как Эмма скользнула по ней взглядом. Быстро, оценивающе.
Сели, выпили за Лидию, за здоровье, за семью. Стас сидел рядом с Ольгой, но между ними было расстояние. Небольшое, в ладонь, но заметное. Он передавал ей хлеб и салат вежливо, ни к чему не обязывающе. Не как жене.
После второй рюмки Эмма начала.
Не сразу, конечно. Сначала похвалила холодец, потом спросила у Натальи про детей, потом вздохнула и повернулась к Стасу.
– Стас, – она наклонила голову и прижала ладонь к груди. – Ну ты ж мужик. Нельзя так.
Стас поднял глаза от тарелки.
– В смысле?
– Ну все ж знают. – Эмма обвела стол взглядом, ища поддержки. Наталья опустила вилку. Тетя Вера уставилась в тарелку. – Мне за тебя обидно, Стас. Я ж сестра, я ж добра хочу. Все говорят, а ты молчишь.
Лицо у Ольги загорелось. Рука сама потянулась к краю скатерти, она опустила ее на колено и сжала пальцы.
Тут Лидия взяла ложку и стукнула по стакану.
Не сильно, один раз. Но звук пошел по комнате, и все замолчали.
Лидия Васильевна встала. Медленно, опираясь о стол, потому что колени у нее были нехорошие, об этом знали все. Расправила плечи, и ее острые локти развернулись, будто она собиралась загородить собой весь стол.
– Эмма, – она говорила негромко, низко. – Хватит вздыхать.
Эмма открыла рот.
– Мам, я ж…
– Я сказала, хватит. – Лидия обвела стол взглядом. – Я знаю, с кем Ольга была в Твери.
Все замолчали. Даже дядя Коля отставил рюмку.
– Мужчину зовут Артем. Ему сорок лет. Он работает на стройке в Твери и он родной брат Ольги. Младший. Они не виделись пятнадцать лет.
Ольга перестала дышать. Она смотрела на свекровь и не могла пошевелиться.
– Ольга его нашла через интернет, – продолжила Лидия. – Встретились в кафе на набережной и обнялись. А не рассказывала, потому что у Артема была судимость. Он отсидел, вышел, устроился, живет. Ольга стеснялась перед нашей родней. Вот и молчала.
Она посмотрела на Эмму.
– Я это знаю, потому что сама ездила в Тверь. Разузнала девичью фамилию Ольги, поспрашивала у людей в Твери, нашла его строительный объект и поговорила с Артемом. Он хороший мужик, между прочим.
Эмма сидела прямо, но голова у нее медленно втянулась в плечи, и она уставилась в свою тарелку.
– Мам, я не знала… – начала она.
– Ты не знала и не узнавала, – отрезала Лидия. Ноздри у нее раздулись, и на скулах проступил темный румянец. – Ты не позвонила Ольге, не спросила. Ты позвонила Наталье, Вере, Коле, Вите. Всем позвонила, кроме той, про кого трепала. Ты моя дочь, Эмма, и мне за тебя стыдно. Перед невесткой стыдно.
Дядя Коля кашлянул и уставился в свою рюмку. Наталья вжалась в стул и смотрела куда-то мимо всех. Тетя Вера вертела в пальцах салфетку.
Лидия села. Выдохнула через нос, коротко, резко, и взяла вилку.
– Ешьте. Остынет.
Гости уехали быстро, не досидев до торта. Эмма ушла первой, не попрощавшись с Ольгой. Ольга слышала, как она на крыльце шепнула мужу:
– Поехали, Леш, мне нехорошо.
Наталья задержалась у двери, будто хотела что-то сказать, но посмотрела на Ольгу, отвела глаза и вышла.
Стас стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на мать. Потом перевел взгляд на Ольгу. И вышел во двор. Но не к машине пошел, а на лавочку под яблоней, где мать сушила белье. Сел и уставился в землю, сцепив руки между коленей.
Лидия Васильевна убирала со стола. Складывала тарелки в стопку, ссыпала объедки в миску, аккуратно, неторопливо. Ольга постояла на пороге зала, потом подошла, взяла полотенце с крючка у раковины и встала рядом.
Лидия мыла, Ольга вытирала. Молча. За окном темнело, где-то на соседней улице лаяла собака и гудела машина на Ленинградском шоссе. Вода шумела, тарелки тихо позвякивали.
– Лидия Васильевна… – Ольга говорила хрипло, потому что за последние три часа не произнесла ни слова. – Спасибо.
Лидия не обернулась. Сполоснула тарелку, подала.
– Не за что. Я правду сказала, а не доброе дело сделала.
Ольга взяла тарелку и стала вытирать. Губу она прикусила, потому что подбородок начал подрагивать, а плакать при свекрови она не собиралась. Тридцать лет при ней не плакала и сейчас не будет.
– Артема на Новый год зови. – Лидия не поворачивалась. – Брат все-таки. Пускай приезжает.
Ольга сжала челюсть. Но иначе, чем раньше: не от тревоги, не от того, что внутри все стянулось и ноет. А чтобы удержать то, что поднималось из груди и распирало горло – теплое, непривычное, от которого щипало в носу.
– Хорошо, – она помолчала. – Позову.
Лидия кивнула и закрыла кран. Вытерла руки о фартук, посмотрела в окно, во двор, где Стас все еще сидел на лавочке под яблоней. Морщины на ее лбу разгладились впервые за весь вечер.
– Иди к мужу. – Лидия убрала фартук на крючок. – Он, конечно, дурак, что Эмму слушал. Но дурак не безнадежный.
Ольга повесила полотенце, расправила его аккуратно и вышла на крыльцо.
— Вернулась за забытым телефоном и застыла в ужасе, услышав, как муж и свекровь решают, куда поставить детскую кроватку.