– Раз тебе с ней лучше, я не против. Только ключи оставь на тумбочке, – спокойно сказала Катя.
Муж не нашел, что ответить. Вадим стоял в коридоре с сумкой в руках и не знал, что сказать. Сценарий, который он продумывал три дня, не сработал.
Он долго готовился к этому разговору. Подбирал спокойные, убедительные слова, чтобы объясниться с Катей и показать, что его решение окончательное. Вадим рассчитывал на слезы, упреки, выяснение отношений или хотя бы вопрос: «За что?». Все-таки они прожили вместе восемь лет, и он не ожидал, что она так легко его отпустит.
Но Катя даже не взглянула на него. Она молча гладила его светло-голубую рубашку, которую он собирался надеть завтра на работу: аккуратно расправляла ткань и переставляла утюг с места на место.
Вадим посмотрел на нее, помешкал и неловко застегнул молнию на сумке.
С ней лучше… Да, с Анжеликой все было совсем иначе. Жизнь казалась красивой и яркой без затянувшегося ремонта. Анжелика не носила дома трикотажные брюки и не завязывала волосы в смешной пучок на затылке. Анжелика всегда хорошо выглядела, пользовалась дорогим парфюмом и пила только сухое вино. Она рассуждала о свободе, о независимости и о том, что настоящие чувства рушатся из-за быта.
«Ты ведь не такой, как они, Вадим, – шептала она ему, касаясь пальчиками с темно-вишневым маникюром его подбородка. – Ты умный, с большим внутренним миром. Зачем ты тратишь себя на эту серость?»
И Вадим верил, что он мужчина с нераскрытым потенциалом, созданный для большего.
Правда, отец Вадима, Сергей Григорьевич, человек скупой на похвалу, узнав о похождениях сына, высказался куда короче.
– Ты, сынок, полный идиот, – произнес отец, даже не отрываясь от переборки автомобильного карбюратора в своем гараже. – Катька из тебя человека сделала. Ты ж приехал из своего института дерганый, без гроша в кармане, за душой ничего не было. Она с тобой с самого нуля начинала, пока вы по съемным квартирам считали копейки и экономили буквально на всем. А теперь тебе красивой жизни захотелось?
– Пап, ты не понимаешь! Мы разные люди! Мы переросли эти отношения! – кипятился Вадим.
Отец тогда медленно вытер ветошью измазанные маслом руки, подошел вплотную, посмотрел на сына и увидел перед собой не взрослого тридцатилетнего мужика, а капризную пятилетнюю девчонку, требующую сотую игрушку.
– Переросли? Это ты, что ли, перерос? – тихо сказал отец. – Смотри, Вадим. Дверь назад быстро закрывается. А когда сквозняком прихлопнет – пальцы ушибешь больно. Не прибегай потом ко мне. Слушать не стану.
Вадим тогда только отмахнулся. Что отец может понимать? Он всю жизнь проработал на заводе, для него пределом романтики была поездка с матерью на дачу по выходным.
С Катей они познакомились на третьем курсе. Вадим тогда провалил летнюю сессию по высшей математике и всерьез рисковал вылететь с факультета прямо в объятия районного военкомата. Катя взялась его подтянуть. Три недели они сидели и готовились. Вадим откровенно тупил, злился, хлопал учебниками, а Катя только спокойно, без раздражения раз за разом объясняла дифференциальные уравнения.
Когда он сдал пересдачу на четыре, то на радостях схватил ее на руки прямо на большущем крыльце главного корпуса и закружил. Катя тогда смеялась от души, и Вадим разглядел, какие у нее удивительные, прозрачно-серые глаза – как небо перед грозой.
А потом были годы. Самая обычная жизнь, где один день похож на другой. Как копили на первый взнос за двухкомнатную квартиру. Как Катя пела на кухне, когда пекла свой фирменный яблочный пирог, и как легко переносила его ночные дежурства, когда он только начинал карабкаться по карьере.
«Да ладно тебе, Вадик, – улыбалась она. – Вместе прорвемся».
И они прорвались. Появились деньги, хорошая машина, стали ездить в отпуск два раза в год. А вместе со спокойной жизнью пришла тишина. Катя перестала смеяться от души, как раньше, стала какой-то правильной, уставшей и домашней. И Вадиму показалось, что они просто скучно доживают свой век и вся романтика между ними давно закончилась.
А потом в его отделе появилась Анжелика…
Вадим бросил ключи на тумбочку, застегнул сумку и вышел из квартиры, так и не дождавшись от Кати хоть какой-то реакции. В глубине души задело: ни слез, ни попытки устроить скандал, будто ей вообще все равно.
Но едва за ним закрылась тяжелая входная дверь, эта обида улетучилась, сменившись азартом перед новой жизнью.
Первые полгода у Анжелики казались Вадиму бесконечным праздником. Ее квартира в новостройке была совсем не похожа на их с Катей уютную, немного загроможденную двушку. Здесь не было «нажитого добра», семейных фото в рамках и пледов. Все блестело стерильным глянцем, и Вадим чувствовал себя почти богом, вырвавшимся из обывательского болота.
Вот только глянец оказался холодным.
Очень быстро выяснилось, что Анжелика не просто «сложная натура» – она требовала непрерывного, ежеминутного служения своему эго.
– Вадим, ну что за рубашка? – морщилась она, едва он появлялся на пороге после тяжелого трудового дня. – Ты в этом похож на мелкого клерка из районной администрации. Прошу тебя, снимай обувь сразу на пороге, ты опять натащил грязи.
По вечерам вместо привычного отдыха с простым ужином и разговорами «за жизнь» Вадима ждали бесконечные перформансы. Анжелика таскала его по закрытым выставкам непонятных художников, вечерним презентациям и концептуальным барам. На этих встречах Вадим чувствовал себя круглым дураком: пока вокруг с умным видом рассуждали о «трансцендентности постмодерна», у него от голода и усталости сводило желудок.
На его попытки поговорить о работе или поделиться проблемами Анжелика лишь снисходительно упрекала:
– Вадим, ну не заземляй ты меня бытом. Ты же знаешь, я не переношу эту рутину.
Вскоре Вадим понял, что в этой квартире у него нет даже собственного угла. Ужины теперь состояли из доставки сырой рыбы с авокадо или листьев салата, за которыми нужно было ездить на другой конец города. Стирал и гладил себе Вадим сам – ночью, когда Анжелика уже спала или читала свои поэтические сборники.
Постепенно до него дошло: для Анжелики он был не музой и не ровней. Он был удобным аксессуаром – понятным, оплачивающим ее капризы и всегда готовым восхищаться.
Так прошел почти год. Вадим сильно сдал, вид у него был уставший. По ночам ему все чаще снилась старая квартира. Снился запах яблочного пирога с корицей, шуршание страниц, когда Катя готовилась к своим урокам, и ее спокойный, уверенный голос: «Вместе прорвемся». В такие моменты он просыпался с диким желанием уткнуться носом в ее плечо, но рядом лежала Анжелика – чужая, далекая и недоступная даже во сне.
Развязка наступила неожиданно.
Вадим пришел домой раньше обычного – завалил важный проект, голова трещала от боли. На кухне стояла Анжелика. Она была не одна, а с каким-то манерным фотографом, с которым с интересом обсуждала поездку на Бали.
– О, Вадим, – даже не обернувшись, бросила она. – А ты чего так рано? Мы тут концепт поездки обсуждаем. Кстати, мне нужны деньги на билеты. Ты же переведешь вечерком?
Вадим стоял в коридоре, держась за виски, и отчетливо осознал всю глубину своей глупости.
– Анжел… Я устал. Давай не сегодня. У меня проект сорвался.
Анжелика медленно повернулась. В ее глазах не было ни капли сочувствия – только брезгливое раздражение.
– Сорвался? – она протянула это слово с ледяным презрением. – Ты опять со своими убогими бумажками? Я думала, в тебе есть хоть какая-то искра. А ты оказался обычным, серым, скучным мужиком.
– Что? – Вадим опешил.
– Что слышал! – закричала она, и вся ее утонченность слетела в одну секунду. – Убирайся! Слышишь? Ты мне весь воздух здесь отравил своей тоской! Собирай свои пожитки и вали к своей идеальной бывшей, если она тебя, конечно, еще помнит!
Она кинула в него первым попавшимся под руку журналом. Вадим даже не стал уворачиваться. Он пошел в спальню, вытащил сумку и быстро стал кидать туда свои документы и вещи.
В голове крутились слова отца: «Дверь назад быстро закрывается. А когда сквозняком прихлопнет – пальцы ушибешь больно».
Выскочив из подъезда Анжелы, Вадим даже не стал вызывать такси. На улице шел мокрый ноябрьский снег, а он просто шагал быстрее и сильнее сжимал ручки сумки. В голове была только одна мысль: побыстрее добраться до дома.
Ему казалось, что стоит только прийти, упасть перед Катей на колени, объяснить, как жестоко он ошибался, и все вернется. Она же умная. Она же простая, родная. Она поймет.
Но в окнах их квартиры на третьем этаже было темно.
Вадим взбежал по лестнице к двери и по привычке сунул руку в карман. Ключей не было – он сам бросил их на тумбочке. Пришлось нажать на звонок.
– Ты чего тут названиваешь, Вадим? – над ухом раздался голос соседки.
Из соседней квартиры выглянула баба Маша, бессменная старшая по подъезду, и посмотрела на него поверх очков. У Вадима все внутри похолодело.
– Баб Маш… А Катя где? Почему никто не открывает?
– Опомнился, сокол, – качнула головой соседка. – Сдала квартиру-то. И сама тут больше не живет.
– Как сдала?.. А где она?
– Где-где… У отца твоего, где же еще. Сергей Григорьевич-то твой аккурат через три месяца после твоего ухода с инфарктом свалился. Надорвался на своей работе, да еще из-за тебя, ирода, переживал. А Катерина твоя… Единственная, кто от него не отвернулся. Сиделку оплачивать помогала, сама после школы к нему бегала, супы носила, выхаживала, пока ты там по разным фифам таскался. На ноги его поставила!
У Вадима подкосились колени. Сумка выскользнула из рук и тяжело грохнулась на грязный бетонный пол.
– Отец… в порядке?
– В порядке уже. Беги давай к нему.
Вадим помчался на окраину города. Снег превратился в ледяной дождь, но он не замечал ничего. Ему было тошно и стыдно перед самим собой.
Забор отцовского дома был свежевыкрашен. Во дворе горел свет. Вадим толкнул калитку, прошел к крыльцу и замер на пороге.
Катя стояла на веранде и накрывала стол к чаю. Рядом с ней стоял отец – исхудавший, поседевший, но державшийся бодро. А в ногах у Кати, держась за ее юбку, возился карапуз лет полутора с круглыми глазами и смешным хохолком.
– Катя… – тихо позвал Вадим.
Отец повернулся первым. Посмотрел на него строго и сказал как отрезал:
– Пошел вон отсюда, Вадим.
– Пап, подожди… Катя…
Катя повернулась. На ней был простой домашний трикотажный свитер. Ни злости, ни обиды в ее глазах не было. Она смотрела на него совершенно спокойно.
– Здравствуй, Вадим, – тихо сказала она.
– Кать… Я все понял. Я такой идиот был, Кать… Прости меня. Я вернусь, я все исправлю, я дом отремонтирую, я…
– Не надо, Вадим, – прервала она его, и этот голос был точно таким же, как в день его ухода: спокойным. – Ничего исправлять не нужно.
– Но как же… А ребенок? Чей он?
– Мой, – ответила Катя. Когда она посмотрела на малыша, то слегка улыбнулась. – Его зовут Илья. С моим мужем ты вряд ли знаком, да это и не важно.
Вадим стоял, растерявшись от услышанного.
– Ты… ты так быстро замуж вышла? Забыла все?
– Я ничего не забыла, – спокойно ответила Катя, глядя ему прямо в глаза. – Я просто закрыла дверь. Как ты и просил. Ты ведь сам сказал тогда, что тебе со мной плохо. Я тебе мешать не стала. А жить дальше как-то нужно.
Она наклонилась, подняла сына на руки и прижала к себе:
– Проходи к отцу, если пришел по-человечески поговорить. Он скучал. Но про нас с тобой – забудь, Вадим. Там больше ничего нет.
Она развернулась и ушла в дом. Донесся тихий, уютный звяк чашек, глухой смех ребенка и запах свежевыпеченного яблочного пирога.
Вадим еще немного постоял на мокром крыльце, а потом развернулся и ушел.
Прошло три года.
В городском парке, где по выходным шумно и людно, Вадим гулял со своей новой женой, тихой девушкой Олей, с которой они медленно и непросто учились строить семейный быт.
– Вадим, смотри, карусели! – Оля улыбнулась ему, поправляя шарф. – Может, по мороженому?
– Давай, – улыбнулся Вадим и резко остановился.
По главной аллее навстречу им шла семья. Высокий плечистый мужчина нес на плечах пятилетнего Илью, а рядом шла Катя. Муж прижимал ее к себе и что-то шептал на ухо, и она прижалась к его плечу, выглядя совершенно счастливой.
Они прошли мимо, даже не заметив Вадима в толпе.
– Ты чего хмурый такой? – тихо спросила Оля, глядя на его застывшее лицо. – Опять о своей бывшей думаешь? Жалеешь?
Вадим вздохнул и крепче сжал руку Оли:
– Нет, Оль. Не жалею. Синица в руках лучше, чем журавль в небе. Главное – синицу не упустить, когда она рядом.
Он посмотрел Оле в глаза, сдерживая слезы, и тихо сказал:
– Пойдем за мороженым. Я угощаю.
— Раз у тебя есть ещё одна квартира — не грех поделиться! — сказала сестра бывшего мужа и протянула руку за ключами