Ключ этот, на красной тесёмке, висел под наличником ещё при тёте Капе. Тётки давно нет, дом в деревне достался мне по завещанию, а гвоздь тот же. Знали про него свои. Римма, жена мужниного брата, бывала тут редко, по большим праздникам.
За ней в калитку протискивался Геннадий с клетчатой сумкой на плече. Деверь мой, пятьдесят четыре года, плечи как у грузчика. Следом шла их дочь Ульяна, двадцать шесть лет, с телефоном у уха, и её сын Мирон, шестилетний, в жёлтых сандалиях. У забора стояла машина с открытым багажником. Сумок я насчитала девять.
Я стояла на грядке с тяпкой. Мне пятьдесят шесть, я логопед в детском саду, отпуск у нас длинный, и шёл он третьи сутки. Весь год я ждала этой тишины.
– Повтори, я не расслышала. На сколько?
– На лето, Тась. До сентября. – Римма уже возилась с замком. – Аркаша разве не говорил? Ну, мужики. Ты мясо бери шею, не окорок, окорок сухой. Замаринуешь, делов-то.
Аркаша, мой муж, вышел из сарая и вытирал руки ветошью гораздо дольше, чем требовалось. Ему пятьдесят девять, он механик на автобазе и врать не умеет совсем: уши краснеют.
– Аркадий, ты их позвал до сентября?
– Тась, ну не начинай. Я сказал: приезжайте, места много.
– Места много. А меня ты спросил?
Гена поставил сумку прямо на мои бархатцы и ответил вместо брата:
– А чего спрашивать? Я эту крышу своими руками перекрывал. Забыла? Полмесяца на жаре.
Не забыла. Позапрошлым летом он правда перекрыл веранду, один, и денег не взял. Железо и доску покупала я, но работа была его, и хорошая, не течёт.
– За крышу спасибо, – сказала я. – Только крыша не прописка. На выходные оставайтесь. На лето нет.
Римма засмеялась, будто услышала шутку, и понесла в дом пакет с кастрюлей. Свою привезла, пятилитровую, с отбитой эмалью на ручке. Эту кастрюлю я почему-то запомнила лучше всего остального.
Через десять минут она уже распределяла комнаты.
– Мы с Геной в большой, у него спина, ему на диване нельзя. Ульянка с Мироном на веранде. А вы с Аркашей в маленькой, вам вдвоём много ли надо?
– В большой комнате сплю я, Римма.
– Спала, – поправила она весело. – Тась, ну что ты как неродная. Перенесёшь подушку, делов-то.
Подушку я не перенесла. Гена в ту ночь лёг на диване и кряхтел так, чтобы слышал весь дом.
***
Вечером я увела мужа за сарай, к поленнице. У соседки Фаины за забором орал петух, хотя время шло к ночи. Дурной он у неё, голосит когда вздумается. Самой Фаине за семьдесят, и она его, по-моему, уже не слышит.
– Объясни мне. Почему я узнаю от Риммы?
– Тась, ну не начинай. Гене сейчас тяжело. Пусть воздухом подышат.
– Чем тяжело?
– Ну. Устал человек.
Уши у него горели. Я тогда решила, что от стыда передо мной. Настоящую причину узнала позже, и не от него.
– Значит, так. Неделя. В следующее воскресенье они грузят свои сумки и едут домой. И говоришь им это ты, не я. Твой брат, твоё приглашение.
– Скажу.
– Повтори, я не расслышала.
– Скажу, Тась. В воскресенье.
Шашлык в тот вечер Гена жарил сам, на моём мангале, из мяса, за которым Аркадий сгонял в райцентр. Мариновать я не стала. Сидела на крыльце и смотрела через окно, как Римма перевешивает в моей кухне полотенца. Ближе к плите, «по уму».
В понедельник на рассвете муж уехал в город, у него смены до пятницы. Я осталась с гостями одна. Варила и мыла на пятерых, стелила, искала по дому вторую подушку для Ульяны. Отпуск, называется.
Ни один из них за эти дни не спросил, сколько стоит то, что стоит на столе. Гена чинил калитку, которая и так закрывалась. Ульяна загорала на раскладушке между моими смородиновыми кустами. Римма руководила.
Я ждала воскресенья и считала дни, как мои детсадовские перед утренником. В четверг позвонила мужу, напомнила. Он ответил, что помнит и что за рулём.
А в воскресенье, вместо того чтобы грузить сумки, Геннадий подогнал к воротам прицеп. В прицепе лежал каркасный бассейн на три тонны воды.
– Мирону, – объяснил он. – Лето же длинное.
Аркадий в ту минуту очень внимательно подкачивал колесо. К вечеру он уехал в город, и про отъезд брата я от него ни слова не услышала.
Общий котёл на холодильнике
Во вторник Гена повёз нас с Риммой в райцентр, в «Магнит». Список у меня был короткий: крупа, масло, курица, хлеб. В тележке к кассе приехало другое. Креветки, пиво Гене, йогурты Мирону, четыре кило свиной шеи и зачем-то банка оливок с лимоном.
– Римма, оливки-то кому?
– Ульянке. Она без них салат не ест.
– А креветки?
– К пиву, Тась. Мужик неделю калитку чинил, имеет право.
Кассирша с зелёными ногтями пробила шесть тысяч восемьсот.
– Ой, – Римма похлопала себя по карманам. – Карта в другой сумке. Заплати, Тась, потом сочтёмся.
«Потом сочтёмся» я слышала третий раз за одиннадцать дней.
– Римма, давай пополам. Переведи мне сейчас по номеру телефона половину.
– Телефон в машине остался. Да что ты как на рынке, очередь же.
Очередь правда стояла, и все смотрели на меня, не на неё. Римма тем временем взяла со стойки шоколадку и положила на ленту. Поверх моих слов, получается.
Я приложила карту. Чек не выбросила, а сложила вдвое и убрала в кармашек кошелька, к остальным. Там их уже лежала стопка толщиной с палец.
В машине я повторила то же самое Гене. Он смотрел на дорогу.
– Тась, я тебе крышу своими руками, а ты мне чеки считаешь?
– Считаю, Гена. Крыша была одна, а обедаете вы каждый день.
– Мы тебе арбуз привезли, – подала голос Римма с заднего сиденья. – И сосиски. Или это не в счёт?
– В счёт. Арбуз и пачка сосисок, я записала.
– Записала она, – повторил Гена и включил радио погромче. Не помню уже, что там играло, что-то про белые розы.
До самой деревни ехали без разговоров. Пакеты из багажника в дом носила я, потому что у Гены спина, а у Риммы зазвонил телефон.
***
Вечером я взяла лист из альбома Мирона и написала крупно, как пишу родителям в саду. Общий котёл: с каждой семьи пятнадцать тысяч в месяц. Дежурство по кухне по дням, вот график. Воду в бассейн набирать вечером, когда я не поливаю. Прилепила на холодильник магнитом.
Сама не знаю, на что рассчитывала. Наверное, на то, что написанное крупно труднее не заметить.
Ульяна прочла вслух и фыркнула:
– Тёть Тась, ну вы как в лагере. Ещё отбой впишите.
У Ульяны на всё одно слово, и оно «ну».
Римма читала дольше. Потом сняла очки.
– Картошки начистить я начищу, делов-то. А деньги с гостей, Тася, это некрасиво. Мы к родным приехали, не в пансионат.
– Некрасиво, это когда полторы недели едят за чужой счёт и кладут на ленту шоколадку.
– Запомнила! – она всплеснула руками. – Шоколадку ребёнку запомнила!
– Гена, а ты что скажешь? – спросила я. – Пятнадцать тысяч за месяц на четверых. Это по пятьсот рублей в день на всю вашу семью.
– Я скажу, что родня так не делает.
– А как делает родня? Приезжает без звонка с бассейном?
Геннадий встал и вышел курить. Листок остался висеть. Денег под него никто не положил.
Ночью я пошла на веранду за водой и наткнулась на Римму. Ей пятьдесят один, днём она громкая, крашеная, вся в распоряжениях. А тут сидела на ступеньке в моей старой кофте, без очков, и крутила в пальцах прищепку.
– Не спится?
– Гена не спит, и я с ним. – Она не обернулась. – Его в марте сократили, Тась. Двадцать лет на одной базе, и за день рассчитали. А за машину кредит. Он ночами лежит и считает, я же слышу, как он считает.
Я села рядом. Про сокращение мне никто не говорил.
– Думаешь, мне сладко с кастрюлей по чужим верандам? – Голос у неё сел. – Я бы дома сидела. Помнишь, как ты со спиной слегла, я тебе неделю борщи возила через весь город?
– Помню.
– Вот. А я тогда чеки не собирала.
Возила, правда. В трёхлитровой банке, замотанной в полотенце. И не взяла тогда ни копейки, даже за проезд.
Что тут скажешь? Мне стало стыдно за листок, за чеки в кошельке, за шоколадку эту.
– Ладно, – выдавила я. – До конца месяца живите. Но котёл остаётся, Римма. Хоть сколько-нибудь.
– Конечно, Тась. С первых же денег.
– И воду вечером, ладно? Скважина слабая.
– Да поняла я, поняла. Иди спи.
Она похлопала меня по колену, как хлопают младших. Прищепку положила на перила, там та и пролежала до утра.
С каких первых денег у безработного, я спросить не догадалась. И почему про сокращение молчал мой собственный муж, тоже. Уснула под утро, почти успокоенная.
В котёл так никто ничего и не положил. А в пятницу сгорел насос.
Дядя с бородой в детской
Бассейн Гена набирал с утра, шлангом из скважины, и ушёл на речку. Скважина у меня неглубокая, тётя Капа ещё бурила. К обеду вода кончилась, насос молотил всухую, пока не запахло палёным. В доме пересохли все краны.
– Старый он у тебя был, – сообщил Геннадий, вернувшись. – Сам помер.
– Ему три года, Гена.
– Ну, значит, китайский. Сейчас всё такое, одноразовое.
– Гена, я на листке писала: воду набирать вечером и при мне.
– Так я утром начал, чтобы к вечеру нагрелась. Для ребёнка же.
Мыться в тот день ходили к Фаине, с вёдрами. Мои гости тоже ходили, и Римма успела рассказать соседке, что у меня «всё хозяйство на соплях».
Новый мы с Аркадием привезли в субботу. Одиннадцать тысяч четыреста, с моей карты. Муж полдня просидел в колодце с ключами, брат подавал ему сверху хомуты и советы.
А в воскресенье утром я сидела на крыльце с Мироном. У мальчишки «эр» горловая, картавит, и я не утерпела, стала показывать, куда ставить язык. Это профессиональное: слышу ребёнка и уже лезу с зеркальцем. У меня в группе таких двенадцать, и каждой маме я говорю одно и то же, что до школы надо успеть, а они кивают и приводят в мае. Впрочем, не о том речь.
– Тррактор, – старательно рычал Мирон. – Тётя Тася, а в моей комнате теперь дядя с бородой живёт.
– В какой твоей комнате?
– Дома. Он бабе деньги на карточку шлёт. А мне туда нельзя, пока лето.
Я пошла к раскладушке между смородиной.
– Ульяна, вы квартиру сдали?
Она сдвинула тёмные очки на лоб.
– Ну сдали. Тридцать пять в месяц, до конца августа. Парню какому-то, айтишнику. А что такого? Папе кредит платить. Ну тёть Тась, ну не делайте такое лицо.
– А мне сказать никто не подумал?
– Ну а зачем вам? Вы бы только расстроились.
Вот тогда всё и сложилось. Свою двушку они на лето пустили под квартирантов и получали за неё деньги. А жить приехали ко мне. Бесплатно, с моим столом, моей водой и моим насосом.
***
Я села на веранде и вытряхнула чеки из кошелька. Считала на телефоне, дважды. Продукты, тридцать четыре тысячи. Насос. Сорок пять тысяч четыреста за шестнадцать дней. С их стороны за то же время: арбуз, пачка сосисок и мешок угля.
Аркадий заглянул, увидел бумажки и сморщился.
– Тась, ну не начинай. Им же до сентября деваться некуда.
– Откуда ты знаешь про сентябрь?
Он замолчал. Уши пошли красным.
– Аркадий. Откуда?
– Гена говорил. В мае ещё. Что квартирантов нашёл.
– То есть ты знал, что они сдали жильё. И привёз их в мой дом. И взял с меня слово про неделю, чтобы я притихла.
– Я думал, ты привыкнешь. Ты же отходчивая.
Муж знал с мая. Знал и про сокращение, и про жильцов, и про срок. Одна я в этом доме жила в неведении, с тяпкой.
За обедом я объявила при всех:
– В следующую субботу вы уезжаете. Времени у вас до пятницы включительно, чтобы решить куда.
– А если не решим? – Гена отодвинул тарелку. – Мы, между прочим, не на вокзале.
– Ну тёть Тась, – протянула Ульяна, не поднимая глаз от телефона. – Ну жильцы же до сентября, куда мы их.
– Тогда решу я.
– С ребёнком на улицу? – Римма прижала к себе Мирона. – Ты слышишь себя?
Никто из них мне не поверил. Аркадий вечером уехал, не попрощавшись.
А ночью я лежала и крутила всё заново. У тёти Капы на этой веранде полдеревни ночевало, и никого она не считала. Мирон маленький. Гена без работы, и борщи в банке были, были. Может, я и есть та самая жадная баба, которой насос дороже людей? Может, отпуск мой не стоит того, чтобы ребёнок запомнил запертую дверь?
Встала, пошла на кухню, уже почти решив сказать утром: живите.
На холодильнике висел мой листок. Поперёк графика дежурств кто-то нарисовал фломастером рожицу с высунутым языком. Взрослой рукой, ровно.
Я сняла лист, сложила вчетверо и убрала к чекам.
В понедельник у магазина, на столбе, нашла объявление: «Замки, вскрытие, замена». Позвонила прямо оттуда. Мастер мог только в субботу, к десяти, раньше у него райцентр. Меня это устроило: в субботу муж будет здесь с машиной, а значит, будет кому их везти.
Там же, на лавке у магазина, открыла в телефоне билеты. Поезд в субботу вечером, до Лазаревского. На карте лежало шестьдесят восемь тысяч, накопленных с частных уроков на новый забор. Забор подождёт.
Оставалось пять дней. За это время ни один из них не достал из-под кровати ни одной сумки.
Суббота, десять утра
К реке они собирались шумно. Четвёртая суббота подряд с шашлыком. Гена тащил мангал, Ульяна плед, Мирон круг.
– Тась, мясо-то ты не взяла, – заметила Римма. – Ладно, Гена купил. С тебя тогда салат к вечеру.
– К вечеру вас тут не будет, Римма. Суббота.
– Ой, да хватит уже. – Она махнула полотенцем и пошла к калитке.
Аркадий задержался на крыльце.
– Ты же не всерьёз, Тась?
– Иди, Аркаша. Угли прогорят.
Мастер приехал без пяти десять на старой «Ниве». В багажнике у него, среди ящиков с инструментом, стояла клетка с перепёлкой. Зачем человеку перепёлка на вызове, я спрашивать не стала.
– Дом ваш?
Я показала ему выписку на госуслугах. Он кивнул и за сорок минут поменял оба замка, на веранде и на входной двери. Отдал мне два комплекта ключей, пахнущих маслом.
– От мужа запираетесь? – спросил он, вытирая руки.
– От гостей.
– Это дороже, – он усмехнулся и взял четыре с половиной тысячи.
Фаина смотрела на нас через забор, подперев щёку. Ничего не спросила. Только когда «Нива» отъехала, крикнула, что петуха зарубит к осени, надоел. К чему она это, я не поняла.
Потом я носила сумки. Все девять, из-под кроватей, с веранды, из кухни. Кастрюлю с отбитой ручкой. Игрушки Мирона сложила отдельно, в чистый пакет, сверху его панаму. Десятой шла сумка Аркадия, с его рабочими ботинками и ключами от городской квартиры. Составила всё под навесом у летнего стола, накрыла плёнкой от росы.
На стол положила конверт и записку, придавила солонкой. В записке было: «Вещи здесь все, проверьте по сумкам. За крышу спасибо. В конверте двадцать пять тысяч, столько за эту работу берёт бригада. Больше я никому из вас не должна».
Старый ключ на красной тесёмке сняла с гвоздя и сунула в карман.
В половине первого пришло такси. Уже с дороги я отправила мужу сообщение: замки новые, вещи под навесом, твоя сумка там же, отвези их в город или куда решите. Я на море, вернусь двадцатого.
Позвонили они, когда я стояла на перроне.
– Ты что творишь?! – Гена орал так, что я отвела трубку. – Я эту крышу своими руками!
– Знаю. За неё в конверте. Пересчитай.
Он осёкся. Было слышно, как шуршит бумага.
Трубку взяла Римма.
– Тася, тут Мирон на сумке сидит. Спрашивает, почему дверь не открывается.
Во рту у меня стало сухо. Я опустилась на свой чемодан, прямо посреди перрона.
– Скажи ему, что тётя Тася уехала. У вас есть деньги за квартиру и машина, Римма. Снимите ему дом с дверью.
– Какая же ты. – Она дышала в трубку. – Мы к тебе как к родной. Я у тебя полы мыла!
– Один раз, на веранде. Я помню. Спасибо.
– Он же плачет, Тася.
Я слышала. Мирон правда плакал где-то рядом с телефоном, тонко, с подвыванием. Ещё минута, и я бы пошла на площадь искать такси обратно. Объявили посадку.
Последним говорил муж. Тише всех.
– Ты и мне ключ не оставила?
– Не оставила. Ты бы открыл.
– Открыл бы, – согласился он. – Это мой брат. А ты мне жена, или уже как?
Я нажала отбой и пошла к вагону.
***
На восьмой день в Лазаревском мне позвонила Фаина. Доложила: уехали они в ту же субботу, к темноте, на двух машинах. Бассейн слили прямо на мои пионы. Живут теперь все пятеро в городе, в двушке Аркадия. Квартира эта его, добрачная, зимуем мы обычно там, и куда я вернусь двадцатого, я пока не знаю.
Взял ли Гена конверт, Фаина не разглядела. Солонка стоит на месте, а что под ней, через забор не видно.
Муж за всё время прислал одно голосовое. Я слушала его на набережной, с кукурузой в руке.
– Ты шестилетнего ребёнка на сумки посадила из-за насоса. Мне перед братом в глаза смотреть нечем.
Переслушала дважды. Отвечать не стала.
Ульяна выложила в семейный чат фотографию: Мирон спит на сумках под моим навесом. Подписала: «Гостеприимство». Двоюродная сестра Аркадия поставила под снимком плачущую рожицу, остальные промолчали. Из чата я не вышла, читаю.
Больше муж не звонил, я тоже. Море тёплое, комната у меня с балконом, за стенкой никто не командует. Денег на забор больше нет, и мужа, похоже, в этом доме тоже больше не будет.
Старый ключ на красной тесёмке лежит на дне пляжной сумки, открывать им теперь нечего.
А вы бы оставили мужу новый ключ от своего дома, или в ту субботу он был таким же гостем, как остальные?
«Ты должна отказаться от доли в пользу моего сыночка», — ласково пропела свекровь на поминках моего отца.