— Женщина, вы вообще смотрите, куда прёте? Тут ребёнок!

Я стояла с сумкой в руке в проходе плацкартного вагона и моргала. На моей нижней боковой полке — на моей, номер тридцать восемь, я его три раза проверила в билете, — сидел пацан лет двенадцати. В наушниках. С открытым пакетом чипсов на моей подушке. Крошки прилипли к серому наматраснику. Рядом на моём же одеяле лежал раскрытый ноутбук, из которого доносились автоматные очереди.

На верхней боковой, свесив ноги, восседала его мама. Крашеная блондинка с чёрными корнями сантиметра на два, в лосинах и в блестящей кофте с надписью «QUEEN» на груди. В одной руке — пластиковый стаканчик с кофе из вокзального автомата, в другой — телефон.

— Здравствуйте. Тридцать восьмое — моё.

— И что?

— То, что вы на моём месте.

Она отпила из стаканчика. Не спеша.

— Мы поменяемся. Ты пойдёшь наверх. Мы с ребёнком — сюда. Он наверх не полезет. Ему плохо. Его укачивает.

— Мне тоже наверх нельзя. Я после операции.

— Да ладно. По тебе не видно.

Я стояла и держалась за поручень боковушки. Ощупью — потому что перед глазами уже поплыли жёлтые круги. Я вышла из больницы четыре дня назад. Врач сказал — минимум месяц не поднимать ничего тяжелее чайника. Швы ещё тянут. Билет я брала специально — нижнюю боковую, чтобы не лезть, чтобы под рукой был откидной столик, чтобы можно было лечь при первом сигнале и не тревожить никого.

За спиной уже подпирали пассажиры. Кто-то нервно кашлянул.

— Женщина, вы там? Дайте пройти.

Я прижалась к полке и пропустила мужика с чемоданом. Он глянул на пацана с чипсами, на мамашу с кофе, на меня с сумкой — и покачал головой. Пошёл дальше.

— Я вам ещё раз объясняю, — сказала я. — У меня билет на это место. Я вас прошу — освободите.

— А я тебе ещё раз объясняю. Мы с ребёнком. Ты одна. У тебя что, отвалится наверх залезть? Ты молодая. Ребёнок наверх не полезет. Всё. Разговор окончен. Скидывай сумку и лезь.

Она снова отпила кофе. Пацан даже не повернулся. Играл. Автоматы в наушниках трещали.

Я поставила свою сумку на пол в проходе. Аккуратно. Опёрлась о столик. Достала телефон, включила диктофон. Положила в карман кофты, микрофоном вверх. Мама научила ещё в юности: «Оля, если чувствуешь, что сейчас начнётся, — включай запись. Пусть будет».

— Я пойду позову проводника.

— Иди зови. Хоть президента зови. Мы никуда не пересядем.

Я пошла в конец вагона. Медленно, чтобы не тянуло внизу живота. У служебного купе стояла проводница — молодая, с усталыми глазами, в форменной рубашке, из которой выбилась одна пуговица.

— Здравствуйте. У меня заняли место. Не отдают.

Она посмотрела на меня. Заметила, как я держусь за поручень. Спросила спокойно:

— Какое место?

— Тридцать восьмое. Нижняя боковая.

— Пойдёмте.

Мы дошли. Мамаша уже поставила стаканчик на мой столик. И — я не поверила своим глазам — расстёгивала мою сумку. Сумку, которую я поставила в проходе.

— Женщина. Что вы делаете.

Она вытащила из моей сумки мой домашний свитер и бросила его в проход, прямо на пол.

— Место освобождаю. Забирай свои шмотки и лезь наверх. А то они у тебя мешают, я об них уже споткнулась два раза.

Мой свитер лежал на полу вагона. Рядом — на грязных зелёных досках — уже валялся мой пакет с бутербродами. Она вытащила и его. Куда-то мимо. Пакет чуть открылся, оттуда торчал угол термокружки.

Проводница подошла ближе.

— Гражданка. Прекратите. Вернитесь на своё место.

— А ты кто такая?

— Я проводник вагона.

— Ой, а мы испугались.

Она хохотнула. Пацан наконец повернул голову. С интересом. Ноутбук так и продолжал стрелять.

— Освободите чужое место. У пассажира билет на эту полку. Ваш билет?

— Наш билет на нижнюю. Вон, тридцать четвёртое.

— Тридцать четвёртое — верхнее.

— Ну а нам надо нижнее. Ребёнок.

— У вас в билете верхнее. У пассажирки — нижнее. Пересядьте, пожалуйста. Немедленно.

Мамаша повернулась ко мне. Ткнула пальцем.

— Ты чего, реально пошла звать? Ты серьёзно? Ну ты жалкая.

Проводница подняла с пола мой свитер. Аккуратно. Отряхнула. Положила на моё место — точнее, на угол, свободный от пацана.

— Гражданка. Последний раз прошу. Иначе я вызываю начальника поезда.

— Вызывай! Вызывай кого хочешь!

Проводница развернулась и пошла. Мамаша посмотрела ей вслед. Потом на меня.

— Стоишь тут, как… стоишь. Уступи людям место, тебе жалко, что ли?

Пацан наконец снял один наушник.

— Мам, а мы точно её сгоним?

— Точно, солнышко. Ты играй, играй.

Я села на боковую сидушку напротив. На чужую, но там пока никого не было. Опустилась медленно. Достала бутылку воды из бокового кармана сумки. Отпила. Руки чуть дрожали — не от страха, от того, что живот тянуло всё сильнее. Мне бы сейчас лечь. Просто лечь. И полежать.

Через пять минут пришёл начальник поезда. Мужчина в возрасте, седой, с прямой спиной, с планшетом в руках. За ним — проводница. Он подошёл, посмотрел на пацана с чипсами, на мамашу сверху, на разбросанные вещи в проходе.

— Здравствуйте. Ваши билеты, пожалуйста.

— А в чём дело?

— Ваши билеты.

Она полезла в сумочку. Долго рылась. Наконец сунула ему две распечатки. Он посмотрел.

— У вас с ребёнком места тридцать четвёртое и тридцать шестое. Оба — верхние. Пассажирка занимает нижнюю боковую. Освободите её место.

— Мы не полезем наверх. Ребёнок не полезет.

— Тогда вам придётся сойти на ближайшей станции. Через полчаса — Малая Вишера. Там сойдёте.

Она вытаращила глаза.

— Как это сойти? Мы едем до конца!

— Вы нарушаете общественный порядок в вагоне. Занимаете чужое место, отказываетесь освободить, вещи пассажирки в проходе.

— Это она сама раскидала!

Пацан вдруг ожил.

— Мам, а нам чё, реально выходить?

— Никуда мы не выходим! — она резко развернулась к начальнику поезда. — Ты кто такой вообще? У тебя фамилия есть? Ты на кого руку поднимаешь? Я жалобу напишу! Ты у меня работать не будешь! Я знаю людей!

Начальник поезда стоял очень спокойно. Он это, видимо, слышал часто.

— Фамилия у меня есть. Написано на бейдже. Пожалуйста, освободите место пассажирки или собирайте вещи.

— Да пошёл ты!

Она сказала это громко. И ещё пару слов сказала. Не таких, которые пишут в приличных рассказах. Начальник поезда достал рацию.

— Транспортная полиция? Малая Вишера. Вагон седьмой, места тридцать четыре и тридцать шесть. Пассажиры нарушают порядок, отказываются подчиняться требованиям, нецензурная брань в адрес сотрудника. Готовьте наряд к прибытию.

Мамаша осеклась. На секунду. Потом снова понесло.

— Да иди ты со своей полицией! Я мать! Я с ребёнком! Меня никто не ссадит! У меня муж — знаешь, кто?

— Возможно, — сказал начальник поезда. — Собирайтесь.

Он развернулся и пошёл. Проводница осталась. Смотрела на мамашу спокойно. Мамаша сидела наверху, будто её пригвоздили. Пацан снова надел наушник.

Я тихо сказала:

— Соберите, пожалуйста, мои вещи в проходе.

Пацан сделал вид, что не услышал.

— Собери, — повторила проводница.

Он посмотрел на маму. Она молчала. Он спрыгнул. Собрал мой свитер. Пакет с бутербродами. Термокружку. Всё сунул мне в руки. Молча.

— И место освободите, — сказала проводница. — Пассажирка сядет.

Он собрал свой ноутбук. Пакет чипсов. Смёл крошки на пол своей же рукой. Полез наверх. На верхнюю боковую напротив. Мамаша так и сидела на моей — на тридцать восьмой — но уже без чашки.

— Гражданка. Тоже освободите. Ваше место — верхнее у окна. Тридцать четыре.

Она молча слезла. Молча полезла наверх на своё. Демонстративно, тяжело, кряхтя.

Я села на свою нижнюю. На ту самую, из-за которой всё это. Наматрасник был в крошках. Проводница молча принесла мне влажную салфетку. Я вытерла.

— Постельное сейчас принесу отдельно.

— Спасибо.

Она ушла.

Малая Вишера подошла через полчаса. Поезд тормозил медленно, я смотрела в окно на серое здание вокзала, на снежную кашу под фонарями, на двух сотрудников транспортной полиции в чёрных куртках — они стояли под табличкой «Выход в город» и смотрели прямо на наш вагон.

Начальник поезда пришёл первым. Спокойно. С планшетом.

— Собирайтесь. Обе полки.

Пацан вдруг заплакал. По-настоящему. Как маленький.

— Мам, я не хочу. Мам, куда мы. Мам, у нас же поезд…

— Тихо ты! — рявкнула она. И тут же — начальнику поезда: — Мы никуда не пойдём. Пусть меня попробуют вынести.

— Вас попросят. Полиция уже на перроне.

Она сползла с полки. Медленно. Стала кидать вещи в свою сумку — те же движения, которыми полчаса назад кидала мои. Только теперь — свои. Молча. С поджатыми губами.

Полицейские зашли в вагон. Двое. Один — постарше, с усталым лицом, один — молодой.

— Гражданка, ваши документы.

Она подняла на них глаза. Хотела что-то сказать. И — я это увидела — передумала. В ней что-то щёлкнуло. Как в шкатулке, когда захлопывается крышка. Она молча полезла в сумку за паспортом.

— Ребёнок ваш? Документы на ребёнка?

— Мой.

— Одевайтесь. Выходим.

Она стала натягивать пуховик. Пацан продолжал плакать. Тихо, в кулак.

Проходя мимо меня, она остановилась. Хотела сказать что-то. Я подняла глаза. Просто посмотрела. Спокойно.

Она отвернулась. Пошла. Пацан за ней. Со своим ноутбуком под мышкой и с полупустым пакетом чипсов в руке.

Проводница проводила их взглядом. Вернулась ко мне. Принесла постельное — свежее, в целлофане.

— Чай будете?

— Буду. Крепкий, если можно.

— С сахаром?

— С двумя.

Она принесла через пять минут. Стакан в железном подстаканнике — том самом, с гербом, тяжёлый, тёплый в ладонях. Два пакетика сахара. Ложечка. Всё как положено.

Я обхватила подстаканник обеими руками. Наконец легла на бок. Осторожно. Живот перестал тянуть. Или мне показалось. Не важно.

За окном уже медленно уплывала Малая Вишера. Я увидела на перроне их — мамашу с блестящей надписью «QUEEN», её сына с ноутбуком, полицейских рядом. Мамаша что-то кричала одному из них. Полицейский слушал. Молодой стоял чуть в стороне и что-то писал в планшете.

Поезд качнулся. Пошёл.

Напротив, на верхней боковой, шевельнулся мужчина — тот самый, что раньше прошёл мимо с чемоданом. Он свесил голову.

— Долго же вы её терпели.

— Пять минут.

— Долго.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Отпила чай. Он был крепкий, чуть-чуть отдавал жестью подстаканника, слегка обжигал губы. Самый вкусный чай в моей жизни, кажется.

За окном мелькнули последние огни станции. Потом — темнота. Только рельсы стучали.

Я поставила стакан на столик, укрылась одеялом до подбородка и закрыла глаза. Живот больше не тянул. Совсем.