Муж привык, что после его загулов дверь всегда открыта. В этот раз замок был новый, а на двери висела записка

Ключ вошел в скважину до половины и встал намертво. Слава подергал его, вынул, посмотрел на брелок с облезлым логотипом автобазы, будто брелок мог что-то перепутать, и сунул ключ снова. Замок блестел, как зуб после пломбы, вокруг него на дерматине еще виднелись светлые следы от старой накладки.

Часы на телефоне показывали без десяти пять. В подъезде пахло хлоркой, где-то наверху гудел лифт, а у Славы в голове после Генкиного дня рождения все еще играла песня, которую они орали в бане хором. Он нажал на звонок и держал, пока не заныл палец, но за дверью никто даже не зашевелился.

– Алла! – он стукнул кулаком по двери. – Алл, ну хорош! Я ключи, что ли, перепутал?

На ручке висел сложенный вдвое листок из блокнота с логотипом стоматологии, такие Алла таскала домой пачками. Слава сдернул его, развернул и узнал ее почерк, круглый и аккуратный, каким она подписывала поздравительные открытки его матери. Там был адрес: улица Заводская, дом четырнадцать, квартира тридцать семь. Ниже стояла одна строчка: «Тебя там ждут».

Он засмеялся вслух, громко, на весь пролет. Мамин адрес он и без бумажки знал, сорок лет там прожил. Слава достал телефон, долго тыкал в экран, промахиваясь мимо имени, и наконец набрал.

– Ну давай, давай, бери, – бормотал он, прижимаясь лбом к холодному дерматину. – Цирк устроила. Записочки пишет.

Гудок оборвался, его сбросили. Он набрал еще раз, и снова раздался короткий сигнал. Тогда Слава пнул дверь ботинком так, что внизу у кого-то залаяла собака, и заорал в щель между дверью и косяком:

– Ты нормальная вообще?! Я тебе что, кот, под дверью сидеть?! Открывай, я сказал!

Телефон в руке дрогнул. Пришло сообщение, короткое, без смайликов и без точки в конце: «Ключи от старой двери больше не подходят».

Слава перечитал его, хмыкнул и начал набирать ответ, но буквы прыгали, и вместо «открой» вышло «отерой». Он стер, плюнул и сел на ступеньку. Из соседней квартиры высунулся Виктор, мужик с сорок первой, в куртке поверх майки и с термосом, видно, собрался на смену.

– Слав, ты чего долбишь? Шесть утра скоро.

– Жена дурит, – Слава махнул рукой с телефоном. – Замок сменила, представляешь? Воспитывает.

Виктор посмотрел на новый замок, потом на Славу, ничего не сказал и пошел вниз, стараясь не задеть его плечом. Слава еще посидел, потом вызвал такси. Он был уверен, что к вечеру Алла сама позвонит, поорет минут десять, как всегда, а через пару дней будет греть ему суп и молчать с поджатыми губами. Так было и в марте, и летом после рыбалки, и на Новый год.

У матери в окне горел свет, хотя было начало седьмого. Слава отметил это краем глаза, пока расплачивался с таксистом мелочью и последней сотней. Дверь квартиры тридцать семь открылась раньше, чем он успел позвонить, словно Люба стояла в прихожей и слушала лифт.

Она была одета, в серой кофте поверх домашнего платья, волосы собраны заколкой. Мать оглядела его с ног до головы, задержалась на мокрых от лужи брючинах и на пятне на куртке, похожем на кетчуп.

– Опять, – сказала она. – Машина где?

– Мам, ну здравствуй для начала.

– Машина где, я спрашиваю?

– У Генки в гараже, – Слава попытался пройти, но она стояла в проходе и не двигалась. – Я ж не дурак за руль садиться. Мам, пусти, а? Я с ног валюсь. Ты не представляешь, что эта устроила. Замок поменяла! Я пришел, а там…

– Представляю, – перебила Люба.

Она отступила, пропуская его, но сделала это так, будто пропускала курьера с тяжелой коробкой. Слава ввалился в прихожую, задел плечом вешалку, и с нее упал мамин зонт. Поднимать он не стал.

– Ты хоть ей позвони, – сказал он, стягивая ботинок о ботинок. – Скажи, что я у тебя. Пусть остынет. Она тебя слушает, ты же знаешь.

– Звонить я ей не буду, – Люба подняла зонт и повесила на крючок. – Ни сегодня, ни завтра. Сразу тебе говорю, чтобы ты не рассчитывал.

– Да вы что, все с ума посходили? Мне сейчас помощь нужна, а не лекция! Я тебе сын или кто?

Он выпрямился, держа второй ботинок в руке, и замолчал. У обувной полки, рядом с мамиными сапогами, стояла его старая спортивная сумка, синяя, с порванной молнией на боковом кармане. Он ездил с ней в армию, потом на море, потом она лет десять валялась у них с Аллой на антресолях. Сумка была набита так, что бока раздулись.

– Это что? – спросил Слава.

Люба посмотрела на сумку, потом на него и пошла на кухню, ничего не ответив.

– Мам, я спрашиваю, это что?! – он догнал ее у плиты, держа сумку за ручку, и швырнул на табуретку. – Откуда у тебя мои вещи?

– Алла вчера вечером привезла. Часов в восемь. Попросила отдать, когда ты появишься.

– Вчера?! – Слава дернул молнию, молния заела, он рванул сильнее, и бегунок остался у него в пальцах. – Вчера, значит. А я, значит, вчера еще ничего не знал, а вы тут уже все решили.

Внутри лежали аккуратно сложенные футболки, три рубашки, две пары джинсов, носки, скатанные парами. Сверху был прозрачный файл, в нем паспорт, права, военный билет, СНИЛС и полис. Под файлом свернулась зарядка от телефона с перемотанным изолентой проводом, та самая, которую он вечно забывал на тумбочке у кровати и потом звонил Алле с чужого телефона, просил привезти на базу.

Слава взял зарядку, повертел, и лицо у него пошло красными пятнами.

– Зарядку положила, – сказал он тихо. – Позаботилась. Вы что, сговорились, да? Сидели тут вдвоем, чай пили и меня делили?

– Никто тебя не делил.

– Да ладно! – он швырнул зарядку обратно в сумку, она отскочила и упала на пол. – Ты ей что, ключ от своей квартиры дала? Или вы вместе замок выбирали? Скажи честно, мать, ты знала?!

Люба выключила чайник, хотя он еще не закипел, и повернулась к сыну. Руки она держала в карманах кофты, и Слава видел, как кофта натянулась от кулаков.

– Знала, – сказала она. – Она мне в понедельник позвонила и сказала, что если ты опять пропадешь, она поменяет замок. И спросила, приму ли я тебя. Я сказала, что приму. Переночевать.

– Переночевать… – он засмеялся, некрасиво, с хрипом. – Родная мать. Переночевать мне разрешила.

– А ты что хотел?! – Люба вдруг повысила голос, и Слава от неожиданности отступил. – Чтобы я опять ей звонила? Аллочка, прости его, он больше не будет? Я в марте звонила! Я летом звонила, когда ты с рыбалки на третьи сутки приполз! Я ей на Новый год звонила и плакала в трубку, что у него работа нервная, что он исправится! Я, Слава, сорок три года тебя выгораживаю, у меня язык уже не поворачивается!

– Никто тебя не просил!

– Ты просил! Каждый раз звонил и говорил: мам, поговори с ней, она тебя послушает!

Она замолчала, отвернулась к окну и стала тереть ладонью совершенно чистую клеенку. Слава стоял посреди кухни в одном носке и смотрел на зарядку на полу. Потом наклонился, подобрал ее и сунул в карман куртки.

В половине десятого у Аллы на ресепшене стояли трое: женщина с ребенком на чистку, пожилой мужчина на снятие швов и курьер с перчатками для хирургии. Телефон лежал под журналом записи экраном вниз и вибрировал так, что журнал полз по стойке.

– Алла, у вас там сейчас что-то взорвется, – сказал Рустам Маратович, проходя мимо в халате и маске на подбородке.

– Это спам, – ответила она и улыбнулась мужчине со швами. – Анатолий Петрович, проходите во второй кабинет, доктор ждет.

Когда очередь рассосалась, она перевернула телефон. Сообщений было сорок два. Слава писал с ошибками и без пробелов, будто печатал локтем: «Открой по хорошему», «Ты не имееш права мои вещи выкидывать!!!», «Я с полицией приеду и вскроем», «Это и мой дом тоже», «Позвони мне срочно», «Алла я не шучу». Последнее пришло две минуты назад: «Ты мне всю жизнь сломала из за одной пьянки».

Алла прочитала все до конца, медленно, пролистывая вверх и вниз. Потом открыла клавиатуру и набрала одно сообщение: «Квартира моя, куплена до тебя, и ты это знаешь. Твои вещи собраны, они у мамы. Документы там же». Нажала «отправить» и положила телефон обратно под журнал.

Через минуту телефон зазвонил снова, высветилось «Петрович база». Начальник Славы звонил ей уже года два, раньше, чем самому Славе, потому что знал, что жена объяснит. Алла объясняла: давление у него, зуб разнесло, мать в больницу возила. Она и сейчас взяла трубку по привычке и уже открыла рот, чтобы сказать про зуб.

– Алла, здравствуй, – Петрович говорил устало. – Слава на смене должен с семи, телефон не берет. Что там у него опять?

Алла посмотрела на стойку, где лежала квитанция из ГИБДД, которую она две недели назад оплатила за него и так и не выбросила. Пять тысяч, превышение на трассе, когда он возвращался с какой-то шашлычной. В заметках у нее в телефоне был целый список: штраф, штраф, Генке тридцать тысяч за разбитую фару, эвакуатор, опять штраф.

– Не знаю, Игорь Петрович, – сказала она. – Звоните ему. Или его маме.

– В смысле не знаешь?

– В прямом. Я больше не знаю, где он и что у него с зубами.

Она положила трубку и заметила, что женщина с ребенком вернулась из кабинета и стоит у стойки уже, наверное, полминуты. Алла рявкнула «Подождите!» так, что ребенок вздрогнул, потом спохватилась, извинилась и долго не могла найти в компьютере нужную фамилию, хотя та стояла первой строкой.

К обеду Слава отоспался, выпил полбанки маминых огурцов вместе с рассолом и сидел на кухне в отцовской старой майке, потому что свою рубашку Люба забрала стирать. Он ел гречку прямо из кастрюли, стоя у плиты, и говорил с набитым ртом.

– Ты пойми, мам, она давно повод искала. Давно! Ей не я нужен, ей нужен кто-то, чтобы по струнке ходил. Я приду, устал, с рейса, а она с порога: где был, с кем был, почему от тебя пахнет. Я что, отчитываться должен? Я мужик или школьник? Она же невыносимая стала, ты сама видела на юбилее, как она на меня смотрела.

Люба сидела за столом, вязала что-то серое и не поднимала глаз. Спицы постукивали ровно, и Славу это злило больше, чем если бы она спорила.

– А с деньгами вообще отдельная песня, – продолжал он, скребя ложкой по дну. – Каждую копейку считает. Я ей говорю: Ал, мне на машину надо, там коробка сыпется. А она мне: сам заработай. Я, по-твоему, не зарабатываю? Я двенадцать часов баранку кручу!

– Коробка, значит, сыпется, – сказала Люба и отложила вязание.

Она встала, достала из ящика кухонного стола свой телефон в чехле-книжке и долго надевала очки, которые висели у нее на цепочке. Потом открыла банковское приложение, повернула экран к сыну и положила телефон на стол между хлебницей и сахарным песком в пакете.

– Пятнадцатое марта, сорок тысяч, – сказала она. – Перевод тебе. Помнишь, что ты сказал? Мама, коробка накрылась, на работу не на чем ездить, Алле не говори, она пилить будет.

Слава перестал жевать.

– Ну помню. И что?

– А то, что я в апреле звонила в тот сервис на Промышленной, куда ты, по твоим словам, машину загонял. Хотела спросить, гарантия есть или нет. Там тебя не знают, Слава. Никакой коробки они тебе не меняли. А Генкина мать мне потом на рынке рассказала, как вы в марте на турбазу ездили, на три дня, с девками из бухгалтерии. Она радовалась, что ее Гена с тобой отдохнул.

– Мам, ну это… Там часть на коробку пошла, часть…

– Я эти деньги у Нины Сергеевны заняла, – Люба говорила ровно, но ее палец, лежащий на краю телефона, мелко постукивал по чехлу. – У меня таких денег не было, Слава. Я пенсию получаю двадцать одну тысячу. Я ей до сих пор по пять тысяч в месяц отдаю, у меня в календаре записано. Осталось двадцать. И я ей в глаза смотреть не могу, потому что она спрашивает, как там машина у сына, а я вру.

Она взяла с холодильника отрывной календарь с котятами, раскрыла на последней странице и подвинула к нему. Там было написано ее косым почерком: «Нине – 40», и ниже столбиком: «апр. 5, май 5, июнь 5, авг. 5». Июля в списке не было.

– В июле не смогла, – сказала Люба. – У меня лекарства кончились.

Слава смотрел на календарь и молчал. Потом поставил кастрюлю на плиту, промахнулся мимо конфорки, и кастрюля громко съехала на край. Он поймал ее, обжег пальцы о бок и выругался.

– И что ты хочешь? – спросил он, тряся рукой. – Чтобы я сейчас тебе сорок тысяч из кармана вынул? У меня их нет, мам! Ты же видишь, меня из дома выгнали!

– Двадцать, – сказала Люба. – Нине осталось двадцать. Двадцать я уже отдала из своих. А эти ты вернешь. Сам Нине отнесешь, в руки, и расскажешь ей, какую коробку тебе на турбазе меняли.

Она сняла очки, сложила их и положила поверх календаря. Слава постоял, глядя на эти очки, потом вытер обожженные пальцы об отцовскую майку и вышел из кухни, но через минуту вернулся за телефоном, который оставил на подоконнике.

******

Через два дня, в обеденный перерыв, Алла сидела в подсобке клиники на коробке с перчатками и ела творог из пластиковой баночки, когда позвонила Люба. Свекровь звонила ей за десять лет раза три по своей воле, остальные звонки были про Славу, и Алла по привычке сначала отложила ложку, а потом уже взяла трубку.

– Аллочка, – голос у Любы был запыхавшийся, словно она звонила с лестницы. – Ты можешь приехать? Он вещи собирает. К Генке, говорит, поеду, там поживу, а вы тут с ней как хотите. А Нине кто отдавать будет? Я одна?

– Не приеду, Любовь Николаевна.

– Алла, я тебя прошу…

– Я сказала, не приеду, – Алла поставила баночку на полку с хлоркой и встала. – Говорите, я слушаю. Минут десять у меня есть.

В трубке что-то зашуршало, хлопнула дверь, и вдруг вместо Любы заорал Слава, так громко, что Алла отодвинула телефон от уха:

– Довольна?! Ты довольна, я спрашиваю?! Ты мне семью развалила! Ты мне мать против меня настроила, она со мной разговаривать не хочет, она мне календари какие-то под нос сует! Ты что ей наплела, а?! Что ты ей наплела?!

– Отдай матери телефон.

– Не отдам! Ты со мной будешь говорить! Десять лет прожили, а ты меня как собаку, с запиской! С запиской, Алла! Перед Витькой с сорок первой позорила!

Алла прислонилась спиной к стеллажу. Из коридора было слышно, как Рустам Маратович с кем-то смеется у кофейного автомата, и ей вдруг захотелось выйти туда и тоже взять кофе, самый дешевый, с сахаром.

– Слава, решила я сама, – сказала она. – Мама твоя тут ни при чем. Она просто перестала мне звонить и просить за тебя, вот и все, что она сделала.

– Да как ни при чем, вы же…

– Вещи, которые остались, я могу отдать. Зимняя куртка, инструменты твои на балконе, удочки. Договоримся, когда заберешь. А про то, чтобы вместе жить, я разговаривать не буду, даже не начинай.

Он замолчал, и Алла слышала, как он дышит, с присвистом, как всегда после сигареты натощак. Потом он сказал совсем другим голосом, жалобным и сиплым:

– Ал, ну ты чего. Ну из-за одного раза.

– Ты сорок две эсэмэски мне написал, что из-за одной пьянки. Удочки на балконе, – сказала Алла и нажала отбой.

Она снова села на коробку, взяла творог и обнаружила, что съела его весь еще до звонка. Баночку она смяла в кулаке и долго не могла попасть ею в мусорное ведро.

Генка Славу к себе так и не взял. Он сказал по телефону, что у него теща гостит, и что вообще Светка против, и чтобы Слава не обижался. Слава разобрал сумку обратно, раскидал футболки по маминому дивану и весь вечер ходил по квартире с телефоном, как с рацией, листая контакты.

Люба гладила его рубашку на доске у окна и слушала. Утюг шипел, Слава ходил из комнаты в кухню и обратно, и на третьем круге он наконец выбрал номер и нажал вызов.

– Олег, здорово. Да, я. Слушай, не отвлекаю? – он сел на подлокотник кресла и закинул ногу на ногу. – Тут такая ерунда, ты не поверишь. Моя меня выставила. Ну да. Поругались из-за ерунды, я задержался у Генки на дне рождения, ну выпили, нормально посидели, а она замок поменяла и вещи к матери отвезла. Представляешь? Я теперь у матери живу, как пацан. Вот я и думаю, может, Тане своей скажешь, пусть она с Аллой поговорит, по-женски, а? Она же ее слушает…

Люба поставила утюг на подставку, вытерла руки о фартук и подошла к сыну. Слава отмахнулся от нее, как от мухи, но она нагнулась прямо к телефону и сказала громко, отчетливо, так говорят в регистратуре глуховатым старикам:

– Олег, это Любовь Николаевна, здравствуй. Не надо Тане ни с кем говорить. Он пьет уже пятый год, с работы его Петрович два раза хотел выгнать, Алла его спасала. Он у меня сорок тысяч выманил на ремонт машины и прогулял их на турбазе. Ты, Олег, его не жалей, он тебе сейчас все не так рассказал.

– Мать! – Слава вскочил, прижав телефон к груди. – Ты что творишь?! Ты в своем уме?!

Из трубки, прижатой к его свитеру, глухо доносилось «алло, алло, Слав». Слава нажал отбой, промахнулся, нажал еще раз и швырнул телефон на кресло.

– Ты меня перед людьми опозорила! – закричал он, и лицо у него стало такое же красное, как в первое утро. – Перед Олегом! Он на свадьбе у нас свидетелем был! Ты понимаешь, что теперь все узнают?! Танька завтра всему подъезду растреплет!

– А пусть знают, – Люба вернулась к доске и взяла утюг. – Я, Слава, десять лет всем рассказывала, какой ты у меня золотой. Тете Гале в Тамбов писала, что тебя начальником колонны назначат. Нине рассказывала, что ты Алле шубу купил. Шубу она сама себе купила, в кредит, я знаю. Хватит, накрасовалась я.

– Это мое дело, кому что рассказывать!

– А стыдно было мне, – сказала Люба и провела утюгом по воротнику так сильно, что доска скрипнула. – Шубу ты не покупал, а стыдно было мне.

Слава постоял, сжимая и разжимая кулаки, схватил куртку с вешалки и ушел, хлопнув дверью так, что в прихожей с гвоздика сорвалась ложка для обуви. Вернулся он в первом часу ночи, трезвый и злой, и сразу лег, не включая свет.

В четверг вечером, на шестой день, в дверь Аллы позвонили. Она посмотрела в глазок и увидела мужа: побритого, в чистой куртке, с букетом хризантем в шуршащей пленке, такие продавали в киоске у остановки по триста рублей за ветку. Слава держал букет перед собой обеими руками, как держат торт.

Алла постояла, держась за ручку, потом накинула цепочку и открыла. Щель вышла сантиметров в десять, и в нее были видны половина его лица и желтые хризантемы.

– Привет, – сказал Слава и улыбнулся той улыбкой, после которой она раньше начинала смеяться, даже когда злилась. – Я трезвый. Можешь понюхать.

– Не буду я тебя нюхать.

– Ал, ну открой нормально. Я поговорить пришел, я ж не скандалить. Вот, это тебе.

Он попытался просунуть букет в щель, пленка зацепилась за цепочку и порвалась, на коврик упали два лепестка. Алла букет не взяла, и Слава так и остался стоять, держа цветы наполовину внутри квартиры, наполовину на площадке.

– Я пить брошу, – заговорил он быстро, словно боялся, что она закроет дверь. – Совсем брошу, Ал, честно. Я с Генкой больше не общаюсь, вообще, я его послал. Я подработку найду, Петрович говорил, у них на выходные ночные развозки есть, платят нормально. Матери долг верну, до Нового года верну. Ну что мне сделать, чтобы ты поверила? Скажи, я сделаю.

– Ты мне это все в марте говорил, – ответила Алла. – Почти слово в слово. Про Генку ты тоже говорил, что послал.

– Ну то в марте, а это сейчас!

– Слав, сделай хоть одно. Одно, что угодно из этого списка, только сам, чтобы я тебе не напоминала и мама твоя за тобой не бегала. Вот сделаешь, тогда и посмотрим, о чем говорить.

Он выдернул букет из щели так резко, что еще несколько лепестков посыпалось на коврик.

– То есть ты мне даже второго шанса не даешь? – голос у него сорвался вверх. – Десять лет, Алла! И ни одного шанса!

– Второго? – Алла даже засмеялась, коротко и зло. – Слава, посчитай. Ну давай, посчитай вслух, какой это у тебя по счету шанс. Мне правда интересно.

Слава открыл было рот, посмотрел куда-то в сторону мусоропровода и промолчал. Он переложил букет из руки в руку, пленка противно зашуршала на весь подъезд.

– Удочки тебе сейчас отдать? – спросила Алла. – Они в прихожей стоят, я их уже вынесла с балкона.

– Да подавись ты своими удочками! – крикнул он и бросил хризантемы на перила.

Алла закрыла дверь, сняла цепочку только через полчаса, когда на площадке давно стихли шаги, и выглянула. Букет лежал на перилах, головками вниз. Она занесла его в квартиру, поставила в трехлитровую банку, потому что ваз в доме не было, и до утра банка простояла на полу в прихожей, рядом с удочками.

Слава вернулся к матери в одиннадцатом часу. Люба сидела на кухне при свете одной лампочки над плитой, перед ней лежала газета бесплатных объявлений, и несколько строчек в ней были обведены синей ручкой.

– Садись, – сказала она. – Есть будешь?

– Не хочу.

– Тогда просто садись.

Он сел на табуретку у двери, не снимая куртки. Люба подвинула к нему газету и постучала пальцем по обведенным строчкам.

– Вот тут комнаты. Эта на Кирова, восемь тысяч, хозяйка нормальная, я ее через Нину знаю. Эта в общежитии на Мира, шесть, но там соседи пьющие, тебе туда нельзя. Две недели можешь жить у меня, Слава. Потом снимаешь комнату и съезжаешь.

– Мам, ты чего? – он даже засмеялся от растерянности. – Ты меня тоже выгоняешь?

– Я тебе две недели даю. И еще одно скажу, чтобы ты потом не удивлялся. Петрович мне вчера звонил, спрашивал, правда ли, что у тебя давление скачет. Я ему сказала, что не знаю твоего давления. Звонить ему за тебя я больше не буду. И Нине за тебя платить тоже не буду, последние двадцать сам принесешь.

– Да ты мать мне или кто?! – он стукнул ладонью по газете, и чашка с остывшим чаем подпрыгнула на блюдце. – Мать должна помогать! Своему ребенку! Ты мне всю жизнь говорила: что бы ни случилось, я за тебя! Говорила или нет?!

– Говорила, – Люба кивнула, сняла с чашки блюдце и вылила чай в раковину. – Ребенку, Слава. А тебе сорок три года, у тебя права есть и машина у Генки в гараже стоит, ты ее неделю забрать не можешь.

– Я заберу!

– Забери. Я помогу тебе, если хочешь. Работу помогу найти, к Петровичу с тобой схожу, если надо будет, и скажу ему, что ты не болел, а пил, и что ты больше не будешь. С Ниной договорюсь, чтобы она подождала, пусть хоть по три тысячи берет. Но последние деньги я тебе больше не отдам. У меня их нет, сынок. Я в июле лекарства не купила.

Она ополоснула чашку, поставила ее на сушилку и ушла в комнату, оставив газету на столе. Слава долго сидел над объявлениями, потом взял ее синюю ручку и обвел еще одну строчку, про грузчиков в гипермаркет по выходным, а рядом нарисовал зачем-то кривую звездочку.

Через месяц Алла сменила номер телефона. Прежний остался у Любы, у Петровича и в старой записной книжке Славы, которую он, по словам свекрови, так и возил в бардачке. Новый номер Алла дала только Любе и на всякий случай попросила его никому не передавать.

Вещи Слава забрал в два приема, в те дни, когда Алла была на работе: куртку и инструменты взял через Виктора с сорок первой, удочки увез сам на своей машине, которую наконец пригнал от Генки. Иногда он писал Любе, а Люба пересылала Алле: «Спроси у нее, где мой зарядник от шуруповерта», «Скажи ей, что там в шкафу на верхней полке мой свитер серый». Алла отвечала через свекровь коротко, в два-три слова: «Нет его», «Выброшу в пятницу».

В начале декабря Люба позвонила и попросила встретиться у клиники после смены. Алла вышла в половине восьмого, свекровь уже стояла под козырьком, в той же серой кофте под пальто и с полиэтиленовым пакетом из «Пятерочки» в руке.

– Вот, – Люба протянула ей пакет. – Это у меня осталось, в его сумке нашла, когда стирала. Тут твое свидетельство о браке, полис твой, гарантия на стиральную машину, квитанции какие-то. Он не знает, что они у меня.

– Спасибо, – Алла взяла пакет. – А почему вы ему не отдали?

– Ты ему не отдавай без надобности, – сказала Люба, не отвечая на вопрос. – Если ему по делу понадобится, для суда там или еще для чего, он сам попросит. А так будет повод к тебе ходить.

Алла заглянула в пакет. Сверху, между полисом и сложенными квитанциями, лежала фотография, которую она когда-то сунула ему в паспорт: они в Анапе, Слава загорелый, в смешной кепке, держит ее на руках над водой, и она хохочет, вцепившись ему в шею. Алла взяла снимок за уголок, посмотрела, сунула обратно между квитанциями и закрыла пакет.

– Как он? – спросила она, глядя на дорогу.

– Комнату снял на Кирова, у Нининой знакомой. По выходным в гипермаркете коробки таскает, по ночам тоже бывает. Мне приносит. Позавчера три тысячи принес, в прошлый раз четыре. Я записываю.

Люба достала из кармана пальто сложенный листок, вырванный из того самого календаря с котятами. Там под строчкой «Нине – 40» был приписан новый столбик: «Слава 3, Слава 4, Слава 3».

– Пьет? – спросила Алла.

– Не знаю. При мне не пьет, – Люба убрала листок. – А что не при мне, я больше не узнаю. Не спрашиваю.

У нее в кармане зазвонил телефон, старый, кнопочный, который Слава ей когда-то отдал, когда купил себе новый. Люба посмотрела на экран, потом на Аллу и ответила, не отходя.

– Да, Слава.

Алла слышала его голос из трубки, громкий, как всегда, и даже разобрала слова: «Мам, можно я к тебе на выходные приеду? А то тут эти за стенкой опять».

– Можно, – сказала Люба. – Только в пятницу позвони, предупреди, а не в субботу с порога. И Генку с собой не тащи, и бутылку не тащи, застолья я тебе устраивать не буду. Картошки купи, у меня кончилась.

Она послушала еще немного, сказала «ну все, все» и отключилась. Потом поправила на голове платок, кивнула Алле на подъезжающий сорок пятый автобус и пошла к остановке первой. Алла переложила пакет в другую руку, подождала, пока свекровь сядет, и пошла пешком в другую сторону, к своему дому.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Муж привык, что после его загулов дверь всегда открыта. В этот раз замок был новый, а на двери висела записка