— Мариш, ты бы предупреждала, когда едешь. У нас тут человек с дороги спит.
Марина поставила сумки на пол.
Валентина Сергеевна стояла в дверях маленькой комнаты, в халате, с кружкой в руке. За её плечом, на Марининой кровати, поверх покрывала лежал Сергей, муж золовки. В носках, лицом в подушку.
— Из Магнитки ночью ехали, — сказала свекровь. — Пусть отойдёт человек.
Июльская суббота, тридцать два в тени. Садовое товарищество под Челябинском, сорок минут от города, если без пробки на выезде.
Марина прошла на кухню, открыла холодильник. Верхнюю полку целиком занимал таз с оливье, накрытый тарелкой. Её творог, купленный накануне, стоял в дверце, придавленный чужой бутылкой минералки.
— Салат не двигай, — сказала свекровь из-за спины. — Оля к двум подъедет, там ровно на всех рассчитано.
— На скольких?
— Ну на восемь. Жанна с Костиком тоже собирались.
Марина закрыла дверцу. Свои пакеты оставила на подоконнике.
Она вышла во двор. Вдоль забора, где двадцать восемь лет росла малина, лежала полоса взрыхлённой земли и торчали четыре пенька.
— Мам, а малина где?
— Серёжа спилил. Она мангалу мешала, дым в ягоду шёл, невкусно потом. И тени от неё много было.
Малину сажал отец в девяносто восьмом, четыре куста. Мать прикапывала отводки и раздавала соседкам в майонезных банках с землёй.
— Она мне не мешала, — сказала Марина.
— Так ты тут раз в две недели.
— И насос не тянет, — продолжила свекровь. — Ты Игорю скажи, пусть мастера вызовет. Мы третий день с бочки поливаем, а Никитку купать надо.
Насос ставили позапрошлым летом. Двадцать четыре тысячи с установкой, оплачено картой Марины на месте, у мастера был терминал. Игорь тогда держал фонарик.
— Скажу, — ответила Марина.
Игорь стоял у бани, спиной, с телефоном. За двадцать лет эта поза стала у него рабочей.
— Мариш, раз ты на машине, — свекровь протянула ей бумажку, — съезди в сетевой на трассу. Тут немного.
В списке было четыре строки: мясо на шашлык, лимонад детям, три буханки, майонез большой. Денег к списку не прилагалось.
— Игорь вчера мимо ехал, — сказала Марина.
— Так он же не разбирается, возьмёт не то.
Марина съездила. Три тысячи двести, чек в приложении. В очереди простояла двадцать минут, потому что суббота.
К двум приехала Оля с Никиткой и гостями. Хлопнули двери, во двор высыпались люди, кто-то сразу пошёл к мангалу, кто-то — в дом, в туалет и умываться. Жанна привезла коробку зефира и пачку одноразовых шпажек.
— Мариш, чайник поставь, — распорядилась свекровь. — И огурцы порежь, только тонко, крупные никто не ест.
Марина поставила чайник.
— И клеёнку эту убери, она в пятнах вся. Постели ту, с яблоками, у нас же гости.
Клеёнку с яблоками Марина купила в мае, в сетевом на трассе, четыреста двадцать рублей. Её и постелила.
— Мам, а Маринины банки в шкафу на веранде? — Оля уже открывала дверцы. — Можно я туда наши уберу, а то в машине греется.
Не «можно», а «я уберу».
— Убирай, — сказала свекровь.
Маринины банки — двадцать литров прошлогоднего компота — перекочевали на пол под лавку.
— И чайник ты когда новый купишь? — спросила Оля через плечо. — Этот свистит, у меня от него голова.
— Этот отцовский.
— Ну вот я и говорю.
Оля прошлась по участку, встала там, где утром были пеньки, и померила шагами.
— Тут в следующем году бассейн Никитке поставим, каркасный. Место как раз освободилось.
Место освободилось четыре дня назад, вместе с малиной.
— А Мариночка у нас товаровед, — сообщила Валентина Сергеевна Жанне, пока Марина резала. — По магазинам ходит, чужой товар пересчитывает. Не переработалась.
Жанна вежливо кивнула и взяла зефир.
— Мать-то твоя как? — спросила свекровь тем же голосом, каким минуту назад просила тонко резать огурцы. — Лежит всё? Ну вот, дожилась. А у меня, слава богу, дети.
Марина положила нож на доску.
— Лежит, — сказала она. — Правая сторона не работает.
И снова взяла нож.
Готовила Марина. Окрошка на восьмерых, две сковороды котлет, потому что «шашлыка на всех не хватит, Серёжа мало брал», отварная картошка с укропом, три банки открыть, хлеб нарезать. Тридцать два градуса, на кухне все тридцать восемь. Летняя плита в углу, рядом бак, который отец варил сам.
За стол сели в четыре. Марина встала первый раз — за хлебом. Второй — за солью. Третий — за компотом. Четвёртый — потому что Никитка опрокинул стакан, и надо было тряпку.
— Мариш, майонез, — сказала Оля, не поворачивая головы.
Никитка методично выбирал из шашлыка мясо, а лук стряхивал обратно на общее блюдо.
— Игорёк, сынок, ты б шашлык доглядел, — позвала свекровь.
— Ага, — сказал Игорь от бани и не пошёл.
Валентина Сергеевна сидела во главе стола, на отцовском месте. Кольцо с красным камнем она крутила, когда говорила долго.
— Вот эту теплицу мы с Игорьком в позапрошлом году поставили, — рассказывала она Жанне, показывая рукой. — Своими силами. Сейчас же всё дорого, а мы вдвоём справились.
Поликарбонат на теплицу стоил тридцать восемь тысяч и был оплачен с Марининой зарплатной карты в строительном на Копейском шоссе. Доставку она заказывала со своего телефона.
Через забор заглянул Виктор Палыч, председатель.
— Валентина Сергеевна, вы там воду не лейте с семи до девяти, у нас график.
— Мы платим, значит льём, — ответила свекровь.
— Так это не вы платите. — Председатель почесал шею. — У меня в ведомости Марина Владимировна с четырнадцатого года, по карте переводит. Одиннадцать тысяч в год, взносы и целевой.
За столом на секунду стало тише.
— Ну так одна семья, — сказала Валентина Сергеевна и отвернулась.
Виктор Палыч ушёл. От рюмки, которую ему протянул Сергей, отказался.
Жанна листала фотографии в телефоне и вдруг развернула экран к столу.
— Ой, а помните, как крышу тут крыли? Это ж какой год был?
На снимке двое мужиков в оранжевых касках стояли на стропилах, внизу лежал профлист в плёнке, а сбоку, у машины, Марина расписывалась в накладной.
— Двадцатый, — сказала Оля.
— Девятнадцатый, — поправила Марина. — Июль.
— А Игоря чего нет?
— Он в Сургуте был. Вахта, два через два.
— Он деньгами участвовал, — сказала Валентина Сергеевна.
После обеда посуду мыла Марина. Даша, пятнадцать лет, лежала в гамаке в наушниках и не вышла к столу вовсе. Гости расселись в тени, Оля достала карточную колоду.
— Мариш, — сказала Оля, тасуя, — мы сюда с двенадцатого по двадцатое, у Серёжи отпуск. Ты уж не планируй ничего, а то тесно будет.
— Ясно, — сказала Марина.
Она вытерла руки и пошла в маленькую комнату за пледом — вечером холодало. Открыла шкаф.
В шкафу висело зимнее пальто свекрови. Серое, с воротником. Рядом — вязаная кофта, шапка, ниже стояли зимние ботинки на меху и коробка из-под обуви, полная лекарств, разложенных по дням недели. На верхней полке — тонометр и грелка.
Марина постояла у открытой дверцы.
Она думала, что свекровь живёт здесь с мая по сентябрь. Пальто в июле висело в шкафу так, как висят вещи дома.
Плед она не взяла. Шкаф закрыла.
Вечером, когда мангал уже остыл, свекровь чистила рыбу к завтрашнему, положив телефон на клеёнку и включив громкую связь.
— Люсь, ну куда я поеду, тут же огород. Тут я хозяйка, а не приживалка. Маринка приезжает раз в две недели, как в санаторий, поест и обратно. Дача-то, считай, наша, Игорёк тут двадцать лет всё сам, крышу крыл, воду проводил.
Из динамика ответили что-то про сына — что сын должен.
— Вот и я говорю, — сказала Валентина Сергеевна. — Что моё, то моё, и никуда я отсюда не поеду.
Она подняла глаза и увидела Марину в дверях.
— Руки в рыбе, — сказала она спокойно. — Кнопки не нажать.
Спала Марина на веранде, на раскладушке, потому что в маленькой комнате храпел Сергей, а во второй устроили Никитку с Олей. Раскладушка была та самая, отцовская, с брезентом.
Первый год после свадьбы они с Игорем жили у его матери в трёшке на Комарова, в проходной комнате. Свет там выключали в одиннадцать, потому что завтра всем на работу.
Утром Марина уехала в город в семь, пока все спали. Посуда с вечера так и стояла в тазу.
Наследство она оформляла в две тысячи шестом, через полгода после отцовских похорон. Мать тогда сказала: пусть на тебя, ты одна. Свидетельство лежало в городской квартире, в коробке из-под обуви, вместе с материнскими выписками из больницы.
Маринина мать лежала в городе, в квартире на Северо-Западе, после второго инсульта. Правая сторона не работала совсем. Соседка Тамара Ильинична заходила утром и вечером, но соседке было семьдесят.
В понедельник Марина сидела на кухне с телефоном и калькулятором.
Сиделка с проживанием — от пятидесяти двух тысяч в месяц. Приходящая на день, с восьми до восьми, — сорок пять. Лекарства — девять тысяч. Памперсы — тысяча триста за пачку, четыре пачки. Матрас противопролежневый — одиннадцать.
Зарплата товароведа в сети — восемьдесят две тысячи. У Даши репетитор по математике — полторы тысячи за занятие, два раза в неделю.
Она сложила. Потом сложила ещё раз, будто в первый раз ошиблась.
У Игоря были долги по кредитке — он сказал об этом в апреле, коротко, между делом.
А дом с участком стоял в товариществе, записанный на неё, и на этом доме двадцать лет отдыхали восемь человек, ни один из которых не был Марининой матерью.
Оценщик приехал в четверг. Ходил по участку, фотографировал, обмерял дом, спрашивал про скважину и про свет — пятнадцать киловатт, отдельная линия, отец пробивал. Сказал: два миллиона, может, чуть меньше, торопиться не надо, покупатели летом активные.
Объявление Марина разместила в пятницу. Двадцать шесть фотографий, из них ни одной с людьми.
В субботу она приехала на дачу с распечатанным листом. Один лист, сложенный вдвое, в сумке.
Гости уже были: Оля, Сергей, Жанна, Костик, Никитка. Свекровь резала арбуз.
— А чего одна? — спросила Оля. — Игорь потом?
— Потом.
Марина дождалась, пока арбуз разрежут и разложат по тарелкам. Потом положила лист на стол, рядом с локтем свекрови.
— Валентина Сергеевна, это уведомление. Дом и участок продаются, вещи нужно вывезти до тридцать первого августа.
Свекровь взяла лист двумя пальцами, отодвинула, прочла заголовок и вернула на клеёнку.
— Ты что это выдумала?
— Я продаю дачу.
— Мы же тут двадцать лет отдыхаем! — Голос у неё поднялся впервые за всё лето, и от этого все за столом повернулись. — Двадцать лет! Тут внук вырос, тут вся семья! Ты не имеешь права!
— Имею. Дом мой, участок мой, по наследству. Согласие мужа на продажу личного имущества не требуется. И прописан тут никто никогда не был.
— Твой он по бумажке, — Валентина Сергеевна встала. — А по-людски общий. Кто тут двадцать лет грядки копал? Я тут хозяйка, а ты приезжала на готовое, как в дом отдыха.
— Хозяйка, — повторила Марина.
— И не тебе меня отсюда выписывать. Не нравится — вон бог, вон порог. У тебя квартира в городе есть, вот и живи.
Марина достала телефон, нашла переписку и развернула экран к столу.
Сообщение от Валентины Сергеевны, май двадцать четвёртого: «Мариночка переведи 40 на насос, Игорёк с премии отдаст, у нас же огород».
— Насос стоил двадцать четыре, — сказала Марина. — Сдачу мне не вернули, премию тоже. Сообщение висит, я его не удаляла.
Жанна перестала есть арбуз и положила корку.
— Мам, ну а куда ты, — начала Оля и осеклась.
— Что «куда»? — сказала Марина.
Никитка ушёл к качелям.
И тогда Сергей, который всё лето молчал и ел, сказал громко, с обидой:
— Да куда она поедет-то! Вы сначала спросите, есть ли куда! Трёшку мамину в прошлом марте продали, деньги в дело зашли, дело встало, все всё знают! Игорь с января в курсе, ему первому сказали!
— Серёжа, — сказала Оля.
— Что «Серёжа»! Двенадцатый месяц «Серёжа»!
Валентина Сергеевна села на край скамьи. Место во главе стола, где она сидела всё лето, осталось пустым.
Оля отставила тарелку и заговорила первой:
— Мариш, ну тогда пусть мама у вас поживёт. У вас трёшка, семьдесят с лишним метров, Дашка одна в комнате. Временно, пока Серёжа не раскрутится.
— Пока не раскрутится, — повторила Марина.
— Ну а что такого? Мы бы взяли, но у нас двое и Серёжина мать по выходным.
— В трёшке три доли и трое прописаны. Одна доля Дашина.
— Ты вообще человек? — Оля повысила голос. — Это бабушка её!
— Это и есть ответ, Оль. Я двадцать лет слышала «а что такого».
Жанна поднялась, отряхнула сарафан и сказала Костику:
— Поедем, а то на выезде встанем.
Они вышли за калитку, и через минуту хлопнули дверцы. Никто их не удерживал.
Марина посмотрела на свекровь.
Пальто в шкафу. Тонометр. Лекарства, разложенные по дням недели. Деваться ей было некуда.
— С января, — сказала она.
Игорь приехал через двадцать минут, когда всё уже было сказано и арбуз никто не ел. Ему пересказали в четыре голоса. Выслушал, не отрываясь от экрана. Потом убрал телефон в карман.
— Пойдём, — сказал он Марине.
Отошли к бане.
— Значит, так, — начал он. — Я двадцать лет эту крышу крыл. Забор ставил. Воду тянул. Это неотделимые улучшения, они совместно нажитые. Мне юрист сказал, я половину отсужу.
Двадцать лет молчания закончились ровно в тот момент, когда речь зашла о деньгах.
— Хорошо, — сказала Марина. — Шифер в двенадцатом году — двадцать девять тысяч, чек в истории операций сохранился. Профлист в девятнадцатом — шестьдесят одна тысяча, тоже с моей карты, я платила при тебе. Забор — восемьдесят четыре, в двадцать первом. Скважина — отец бурил в две тысячи третьем, ты тогда со мной ещё знаком не был.
— Ты чеки собирала? На мужа?
— Я товаровед, Игорь. Я двадцать лет считаю чужие остатки, свои тем более посчитаю.
— Всё равно вложения были! Труд мой был!
— Труд — не деньги. По тридцать седьмой статье надо доказать, что общие средства значительно увеличили стоимость. Заказывай экспертизу, я не возражаю. Оценщик сказал — два миллиона. Двадцать лет назад участок с домом стоил триста пятьдесят. Разницу тебе объяснит эксперт.
Игорь сунул руки в карманы.
— Это вы меня поссорили все, — сказал он. — Ты и мать. Я вообще ни при чём тут.
— Ты с января знал, что твоей матери негде жить.
— Ну а я что мог сделать?
— Сказать мне.
Он ушёл к машине. Уехал, не попрощавшись ни с кем, включая мать.
Даша не разговаривала с матерью третий день.
Свекровь позвонила ей в тот же субботний вечер. Что именно было сказано, Марина услышала во вторник, на кухне, когда попросила дочь вынести мусор.
— Ты выгоняешь старуху на улицу, — сказала Даша.
Взрослым голосом. С бабушкиным нажимом на слове «старуху».
Марина поставила чашку на стол. Досчитала до трёх.
— Бабушкина квартира продана год назад, — сказала она ровно. — Не мной.
— Ты могла бы не продавать дачу. Ты просто не хочешь.
— Твоей бабушке Люде нужна сиделка. Сорок пять тысяч в месяц.
— Ну конечно. У тебя всегда деньги виноваты.
Даша ушла в комнату и прикрыла за собой дверь. Аккуратно, без стука.
Дачу купила семья с двумя детьми, из Копейска, за один миллион восемьсот пятьдесят. Договор подписали двенадцатого сентября, ключи Марина отдала на крыльце, вместе с бумажкой, где был записан телефон Виктора Палыча. Покупательница спросила, будет ли весной малина вдоль забора.
— Была, — сказала Марина.
Вещи свекрови вывезли двадцать девятого августа, на Серёжиной «газели»; пальто везли на плечиках поперёк салона. Валентина Сергеевна живёт теперь у Оли, в двушке на ЧТЗ, где и без неё было четверо. Тётя Рая, соседка через забор, у которой телефон Марины со времён истории с общей трубой, позвонила в октябре: приезжали за банками, ругались во дворе при новых хозяевах, банки не отдали. Жанна с Костиком к Оле ездить перестали.
Игорь съехал к сестре в сентябре. Звонил дважды: первый раз — насчёт своей доли в квартире, второй — узнать, дадут ли забрать зимнюю резину. Долю Марина выкупает в рассрочку, тридцать тысяч в месяц, пять лет, договор у нотариуса.
Сиделку зовут Галина Фёдоровна, она приходит к восьми и уходит в восемь. Мать научилась держать ложку левой рукой и просит гречку. Денег от дачи хватит на два года и семь месяцев — Марина считала три раза, цифра не меняется.
Даша говорит с матерью односложно уже два месяца. «Ага», «нормально», «не хочу». Репетитора не бросила, к бабушке Люде ездит по субботам сама, без напоминаний. Спокойной ночи Марина желает ей каждый вечер и каждый вечер слышит «ага».
Дверь в её комнату Марина оставляет неплотно прикрытой. Чтобы слышно было, если позовёт.
— Ты гостей угощай, а не считай деньги, — бросил муж, сжимая вилку