Она прошла в детскую, чтобы разложить выстиранные платья, и застыла на пороге. Дверца шкафчика была приоткрыта на палец. Ксения точно помнила: утром закрывала плотно, она вообще человек аккуратный, руки художницы приучены к порядку.
— Так, — сказала она вслух пустой комнате. — Начинается. Опять.
Однажды такое уже случалось, и тогда она промолчала, проглотила, сделала вид, что показалось. Она открыла дверцу и осмотрела полки. Всё вроде на месте, стопочки ровные, даже слишком ровные — не её рука складывала, чужая. У неё майки лежали сгибом наружу, а тут сгибом внутрь, как в магазине.
Квартиру они с мужем Артёмом покупали вместе, вкалывали оба. Она расписывала карусельных лошадок в мастерской при парке, он там же обслуживал колесо обозрения — семья, выросшая среди аттракционов. Но часть денег на квартиру дала свекровь Тамара Павловна, и дала не просто так, а с прицепом: «Ключик и мне полагается, я же вложилась». Ксения тогда не возразила — и теперь кусала локти.
Потому что потом начали пропадать вещи. Мелочи, ерунда, стыдно сказать: несколько колготочек, носочек без пары, заколка с вишенкой. Ксения перерыла тогда весь шкаф, перетрясла корзину с бельём, заглянула даже за батарею. Мелочи. Но странные мелочи, которые сами по себе не испаряются.
Она набрала номер свекрови, стоя посреди детской.
— Тамара Павловна, добрый день. Вы к нам сегодня не заходили?
— Заходила, а что такого? — голос бодрый, ни грамма смущения. — Иду мимо, дай, думаю, загляну. Никого нет. Ну, посидела чуток и ушла.
— Посидели. В детской, судя по шкафу.
— Ой, да я одним глазком глянула, как вы ребёнка одеваете. Бабушка я или кто? Всё, Ксюша, некогда мне твои допросы слушать.
Гудки. Ксения посмотрела на телефон так, словно он лично был виноват. «Посидела чуток». В чужой квартире. Без спроса. Одним глазком — в детский шкаф.
Вечером Артём пришёл с работы, уставший, с руками в мазуте — колесо обозрения капризничало весь день. Ксения дождалась, пока он поест, и выложила всё как есть.
— Забери у неё ключи, Тём. По-хорошему прошу.
— С чего вдруг? — он даже вилку отложил. — У твоей матери тоже есть ключи. Всё по справедливости, паритет.
— Паритет? — Ксения усмехнулась криво. — Моя мать за четыре года ни разу не зашла сюда без нас. Ни разу, слышишь? Она звонит с лестничной клетки, стоя перед дверью, потому что «неудобно». А твоя приходит, когда нас нет, и роется в детском шкафу.
— Не роется, а смотрит. Ты слова-то подбирай.
— Я подбираю. Я ещё как подбираю, ты бы знал, какие слова я НЕ говорю, — она наклонилась через стол. — У Насти пропадают вещи. Колготки, носочки. Каждый раз — после её визитов.
Артём отмахнулся.
— Потерялись. Закатились. В стиралке съело. Ты серьёзно из-за пары колготок готова войну устроить? Она нам на квартиру дала, если ты забыла.
— Она дала тебе. И ключ взяла. — Ксения встала. — Ладно. Живи слепым, это удобно. Но я предупредила.
Прошло несколько дней. Ксения забрала Настю из садика пораньше — в парке был короткий день, лошадки досохли, начальница отпустила. Открыла дверь своим ключом — и услышала из глубины квартиры шаги. Не воры так не ходят: по-хозяйски, с тапочным шарканьем.
В прихожую выплыла Тамара Павловна собственной персоной, в фартуке Ксении, между прочим.
— Ой, а вы уже? А я в гости зашла, а вас опять нет. Ну я жду, жду…
— Пять часов вечера, — медленно сказала Ксения. — Вы прекрасно знаете, что в это время я забираю Настю из садика. Вы специально приходите, когда нас нет?
— Скажешь тоже, «специально»! Я что, по часам живу?
Настя чмокнула бабушку в щёку и убежала в свою комнату — ребёнку не до взрослых шахмат. Ксения зашла следом, глянула на шкафчик. Закрыт. Всё на местах. Но что-то дёрнуло её изнутри, какой-то противный звоночек, и она, сама не понимая зачем, вытащила пакет с носочками, купленными вчера. Вчера их было шесть пар — она специально брала полдюжины, с ягодками, детский размер, чек ещё в сумке лежит.
Она пересчитала. Четыре. Пересчитала ещё раз, раскладывая по одной паре, как карты. Четыре. Двух пар не было.
Злость поднялась в ней ровная и горячая, как утюг. Ксения вышла на кухню, где свекровь уже деловито гремела чашками, и встала в дверях.
— Верните носочки моей дочери.
— Что-о? — Тамара Павловна развернулась всем корпусом. — Что ты сказала, повтори?
— Вчера я купила шесть пар. Сегодня их четыре. В квартире были вы. Верните — и разойдёмся тихо.
— Да как ты… Да как у тебя язык повернулся! Я — воровка?! Я, которая вам на эту квартиру… которая ночей не… — свекровь задохнулась от возмущения, размером и качеством похожего на театральное. — Да я Артёму всё расскажу!
— Рассказывайте. И ещё вот что запомните, — Ксения говорила тихо, и от этого выходило страшнее. — Ещё раз появитесь в моей квартире без меня — вылетите за дверь вместе с вашим ключом. Я предупредила один раз. Второго не будет.
Хлопнула входная дверь — Артём вернулся. Он вошёл на кухню, переводя взгляд с жены на мать.
— Что за шум? Слышно с лестницы.
— Твоя жена обнаглела! — Тамара Павловна уже проталкивалась мимо него в прихожую, хватая пальто. — Она меня в воровстве обвинила! Меня! Родную мать! Живите как хотите, ноги моей здесь не будет!
Дверь грохнула. Артём медленно повернулся к Ксении.
— Объясни.
— Объясняю. У Насти давно пропадают вещи. Новые. Каждый раз — после того, как твоя мать заходит сюда без спроса, — Ксения загибала пальцы. — Колготки. Заколка. Вчера купила шесть пар носочков — сегодня четыре. Она была здесь одна минимум час. Сложи два и два, ты же механик.
— Ты понимаешь, что говоришь? — лицо у Артёма закаменело. — Ты мою мать назвала воровкой. Мою мать!
— Я назвала факты. А выводы делай сам.
Артём достал бумажник, вытащил пятитысячную и протянул жене — жестом, каким дают на чай гардеробщице.
— На. Купи всё, что у тебя «пропало». И закроем тему. Навсегда.
Ксения посмотрела на купюру, потом на мужа. Вот теперь оскорбили уже её — купили оптом, вместе с правдой.
— Убери, — сказала она и вышла к дочери.
Через минуту вернулась. В руках — детские колготки, на коленках нашит динозавр, зелёный, с высунутым языком.
— Смотри внимательно, следопыт. Я купила три пары. На одних динозавр смеётся, на других — вот, язык показывает. А на третьих — танцует, лапы враскоряку, смешной такой. Так вот: танцующего динозавра больше нет. Есть две пары. Была третья. Испарилась. Тоже в стиралке съела?
— Хватит! — Артём швырнул пятитысячную на стол. — Хватит, я сказал! Тебе лишь бы войну развязать!
Он схватил куртку и вылетел из квартиры, саданув дверью так, что Настя выглянула из комнаты испуганным воробьём. Ксения молча подобрала купюру со стола, разгладила и положила на полку. Деньги не виноваты. Виноваты люди.
Артём шагал по улице, не разбирая дороги, и злость булькала в нём, как перегретый радиатор. Что нашло на жену? Или она решила таким способом выжить его мать из их жизни — методично, по носочку? Мелко, подло, не похоже на Ксению — но ведь и мать в воры записывать не похоже на неё, а вот поди ж ты.
Он очнулся, когда узнал подъезд. Ноги сами принесли к дому матери — три квартала, пятнадцать минут злого шага. У подъезда стояла его сестра Оксана с дочкой Викой, ровесницей Насти. Вика прыгала через лужу, задирая ноги.
И Артём увидел. На коленках у племянницы плясал динозавр. Зелёный, лапы враскоряку, смешной такой. Танцующий.
«Один смеялся, другой язык показывал, а третий танцевал», — сказала Ксения. Слово в слово. У его дочери пропала именно эта пара. И именно эта пара сейчас прыгала через лужу на ногах его племянницы.
— Привет, — сказал он сестре, стараясь, чтобы голос не скрипел. — Колготки у Вики знатные. Где брала?
— А, эти? В детском отделе купила, в магазине на углу, — Оксана пожала плечами. — А что?
— Да ничего. Хочу Насте такие же.
Он присел на корточки перед племянницей и сфотографировал динозавра на телефон. Оксана вспыхнула.
— Ты что творишь? Чужого ребёнка фотографирует! Совсем крыша поехала?
— Не ребёнка, а колготки. Говорю же — Насте хочу такие же. Так где, ещё раз? В магазине на углу, в детском отделе?
— Я тебе уже сказала! Что за допрос? — Оксана дёрнула дочь за руку. — Пошли, Вика. Дядя сегодня не в себе.
Она увела девочку в подъезд, а Артём остался стоять с телефоном в руке. Что-то не сходилось, и не сходилось громко, со скрежетом, как разболтанный подшипник. Он развернулся и пошёл к магазину на углу — благо, двести метров.
В детском отделе он показал продавщице фото.
— Такие есть? Или были? С танцующим динозавром.
Продавщица посмотрела внимательно, потом покачала головой.
— Нет, таких у нас не было. У нас с машинками серия и с котятами. Динозавров вообще не завозили ни разу, я тут четвёртый год стою, я весь ассортимент наизусть знаю.
— Точно?
— Точнее не бывает. А надо?
— Не надо, — сказал Артём. — Мне уже всё принципиально ясно.
Он вышел на улицу и постоял, привыкая к новой картине мира. Мать. Его мать по мелочам таскала новые вещи у его дочери. У его Насти. Чтобы отдать Вике. Носочки. Колготки. По чуть-чуть, по паре, чтоб незаметно. А жена, значит, не войну развязывала. Жена просто умела считать до шести.
Через полчаса он звонил в дверь материнской квартиры. Открыла сама Тамара Павловна, увидела сына и расцвела.
— Тёмочка! Пришёл! Ну что, поставил свою на место?
Он молча прошёл в комнату. Оксана сидела на диване, Вика играла на ковре — уже в других штанишках, колготки сушились на батарее, зелёный динозавр отплясывал на всеобщем обозрении.
— Оксана, — сказал Артём и поднял телефон с фотографией. — В магазине на углу таких не продавали. Никогда. А у моей дочери именно такие пропали. Вчера. Ты солгала мне в лицо.
Сестра побледнела и уставилась на мать. Тамара Павловна тут же выдвинулась вперёд, грудью, как ледокол.
— Ты что несёшь? На сестру родную! Мало тебе, что жена меня оклеветала, теперь ты Оксану топишь? Она мать-одиночка, между прочим! Ей и так тяжело!
— Я никого не топлю. Я спрашиваю, откуда колготки.
— Я их… мне их… — Оксана вскочила. — Знаешь что? Иди ты со своими вопросами! Явился, следователь!
Она ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь. Вика посмотрела ей вслед, потом на дядю, и продолжила катать машинку. Артём обвёл взглядом прихожую — и увидел на тумбочке материнскую сумочку, раскрытую, торопливо брошенную.
Он подошёл и, долго не думая, откинул клапан. Сверху, даже не спрятанные толком, лежали две пары детских носочков. Новеньких, с ягодками, с магазинными наклейками. Детский размер. Полдюжины минус четыре.
— Это я купила! — выпалила Тамара Павловна раньше, чем он успел открыть рот. — Сегодня! Вике купила! Что ты в сумке моей роешься, ты совсем стыд потерял?
— Стыд, — повторил Артём. — Интересное слово вы выбрали, мама.
Он не стал кричать. Не стал тыкать носочками ей в лицо, не стал перечислять пропажи, не стал спрашивать «зачем» — потому что боялся ответа. Он просто снял с крючка у зеркала связку, отцепил ключ от своей квартиры и положил его себе в карман.
— Ключ я забираю. К нам пока не приходи. И Ксении не звони. Совсем.
— Тёма! Тёмочка, ты что! Из-за тряпок?! Из-за пары носков ты мать родную…
— Не из-за тряпок, — сказал он уже от двери. — Из-за того, что вы у пятилетней внучки крали. У одной внучки — для другой. И у вас даже сейчас не хватает духу сказать «прости». До свидания, мама.
Домой он вернулся через час — с пакетом в руках. Обошёл три магазина, купил колготки с драконами, носочки с клубникой, ещё какую-то полосатую мелочь — не хуже пропавшего, а честно говоря, лучше. И мороженое купил, три пломбира в вафельных стаканчиках, потому что мириться с пустыми руками — последнее дело.
Ксения открыла дверь и молча посмотрела на него. Он так же молча протянул ей ключ — тот самый, третий, чужой. Она взяла, повертела в пальцах и всё поняла без единого слова: забрал, значит, разобрался. А раз в пакете детские вещи — значит, знает, кто и куда дел старые.
— Я был неправ, — сказал Артём. — Сильно. Пятёрку ту порви, если хочешь. Или Насте в копилку.
— В копилку, — сказала Ксения. — Деньги не виноваты.
Она не стала добивать. Не сказала «я же говорила», не спросила, как прошёл разговор, не произнесла больше ни слова про свекровь — ни злого, ни ехидного, хотя ехидных у неё было заготовлено на неделю вперёд. Она просто крикнула в глубину квартиры:
— Настюша! Папа мороженое принёс! Мыть руки — и на кухню!
А в трёх кварталах от них Тамара Павловна сидела в кресле и держала на коленях две пары носочков с ягодками. Сын их не забрал — побрезговал, что ли. Ей было стыдно, по-настоящему, до жара в ушах: так мелко пасть, таскать у одной внучки, чтобы отдать другой, как сорока.
Но стыд — гость неудобный, и она быстро выставила его за порог. А что такого, собственно? У Насти всё есть, у Ксении муж, зарплата, квартира — а Оксана одна тянет Вику, ей каждая пара на счету! Она же не себе брала, она справедливость наводила, перераспределяла!
И стыд послушно перекрасился в злость, а злость нашла себе адрес — невестку. Жадная. Скупердяйка. Устроила панику на весь дом — из-за чего? Из-за пары носочков и одних колготок! И теперь сын с матерью в ссоре, Оксана дуется на всех, семья трещит — и всё из-за Ксении с её счетоводством. Тамара Павловна сунула носочки в ящик комода, задвинула поглубже и осталась сидеть — со своей правотой, ключом от которой больше никто не интересовался.
А на кухне у Артёма и Ксении шло серьёзное дело: Настя расправлялась с пломбиром со скоростью, недоступной взрослым. Она доскребла стаканчик, облизала ложку и уставилась на отца глазами голодного котёнка.
— Пап, а ещё есть?
— Было три, — вздохнул Артём. — Твоё, мамино и моё.
— А твоё ты любишь?
— Обожаю, — сказал он и подвинул ей свой стаканчик.
Настя просияла, вооружилась ложкой и деловито повернулась к матери.
— Мам, ты своё быстро не ешь, ладно? Я сейчас папино скушаю и тебе помогу. А то ты одна не справишься.
Ксения фыркнула первой, за ней захохотал Артём, и Настя засмеялась тоже — просто за компанию, не понимая, что смешного в её честном плане спасения. Судьба большой семьи висела на волоске, обиды ещё не остыли, и ключей в доме стало на один меньше. Зато мороженого — ровно столько, сколько нужно.
КОНЕЦ
Ольга всегда удивлялась аппетиту мужа, пока не узнала, что всю еду из холодильника забирает его сестра