— Отдавать вам зарплату? Мою? А почему, позвольте узнать? — свекровь молча протянула ей тетрадь

Дверь открылась раньше, чем она успела нажать на звонок.

— Явилась, — сказала Жанна Аркадьевна вместо приветствия. — Я думала, ты вчера придёшь.

— Вчера я работала с ротвейлером, который боится пылесоса, — Вера сняла кроссовки. — У нас был напряжённый диалог.

— С собаками ты разговариваешь, а свекрови позвонить некогда.

— Собаки не выставляют счетов.

Жанна Аркадьевна поджала губы и ушла в комнату, показывая спиной всё, что думает о невестке. Персик выкатился в коридор, обнюхал пакет и лёг на него всем весом, как охранник на мешок с деньгами. Вера присела, почесала кота за ухом и услышала, как в комнате скрипнул сервант.

— Давай по одной таблетке утром, — крикнула Вера. — И убери из мисок сухари. Он не хомяк.

— Он их любит.

— Он любит всё, что не приколочено. Он кот, а не эксперт по питанию.

Свекровь вернулась в коридор, встала в проёме и сложила руки на животе. Вид у неё был торжественный, как у женщины, которая три недели репетировала перед зеркалом и наконец дождалась зрителя. Вера поднялась, отряхнула колени и почувствовала, что сейчас будет не про кота.

— Вера, я приняла решение, — начала Жанна Аркадьевна. — Со следующей зарплаты будешь переводить деньги мне.

— Сколько?

— Всю.

В коридоре стало очень тихо. Персик лениво перевернулся на бок, показав рыжее пузо, и зевнул — единственный, кому происходящее было безразлично.

— Простите, я, кажется, надышалась феромонным спреем, — сказала Вера. — Повторите.

— Всю зарплату. До копейки. Карту можешь оставить себе, переводы делай пятого числа.

— А в честь чего такой праздник?

— В честь справедливости, — отрезала свекровь. — Иди, у меня сериал начинается.

И дверь закрылась. Вера постояла на площадке, посмотрела на облупленную краску перил, спустилась вниз и поняла, что не помнит, как прошла три пролёта. Во дворе кто-то выбивал ковёр, и каждый удар отзывался у неё в затылке.

— Верка! — сзади зацокали каблуки. — Стой, глухая тетеря!

Оля догоняла её через двор, размахивая сумкой, как булавой. Двоюродная сестра, подруга детства и мастер по грумингу выставочных пуделей — человек, способный за сорок минут превратить лохматое недоразумение в чемпиона породы, а собственную жизнь превратить в руины за один вечер.

— Ты чего как варёная? — Оля схватила её под локоть. — Пошли в «Гранат», я угощаю. У меня трагедия, мне нужен слушатель.

— У тебя трагедия каждую пятницу.

— В этот раз настоящая. Мы с Русланом разводимся.

— Поздравляю.

— Вера!

— Что «Вера»? — они свернули к переходу. — Ты два года рассказываешь, как он лежит на диване и обижается на весь мир. Это не трагедия. Это досрочное освобождение по амнистии.

В кафе было шумно, пахло жареным и играла какая-то настырная музыка. Оля заказала два лимонада и салат, который она называла «полезным», потому что там лежал лист салата под слоем сыра. Вера села спиной к залу, стянула резинку с волос и уставилась на скатерть.

— Ну говори, — Оля наклонилась вперёд. — По лицу вижу, что у тебя тоже что-то стряслось. У тебя лицо человека, которого укусил его же клиент.

— Свекровь потребовала, чтобы я отдавала ей всю зарплату.

Оля молчала пять секунд. Потом начала смеяться — сначала тихо, потом громко, потом так, что официант притормозил на подходе к столику и передумал.

— Хватит, — сказала Вера.

— Не могу, — простонала Оля, вытирая глаза. — Прости. Всю? Целиком?

— До копейки. Пятого числа.

— Знаешь, а ведь по её логике она права.

— Оля.

— Нет, ты послушай, — Оля начала загибать пальцы, и в её голосе появилась та особая ехидная деловитость, от которой хотелось встать и уйти. — Вы с Ильёй год жили у неё? Жили. Ели её борщи? Ели. Свадьбу кто оплатил? Она. Костюм Илье кто покупал, ботинки, рубашку эту дурацкую с воротником? Она. Тебя в клинику «Ковчег» кто пристроил? Она. Меня туда же кто пристроил? Она же. Итого: женщина вложилась в проект и хочет дивиденды.

— Я не проект.

— Ты актив, Верочка. Ликвидный актив с высшим образованием.

— Ты сейчас на её стороне?

— Я на стороне логики, — Оля отправила в рот вилку сыра. — Она вложила — она требует. Это называется инвестиции.

— Это называется рэкет.

— И это тоже, — Оля вдруг покрутила пальцем у виска. — Но вообще-то она чокнутая. Была бы у меня такая свекровь — я бы в ту же секунду ушла. Собрала бы зубную щётку и ушла.

— Оля, — Вера подняла на неё глаза. — Ты и так уходишь.

Оля поперхнулась лимонадом. Кашляла долго, обиженно, с претензией, но так и не нашла, что ответить.

***

Домой Вера вернулась после десяти. Она долго ходила по проспекту, разглядывала витрины и разговаривала сама с собой шёпотом, отчего прохожие обходили её по дуге, как бешеную белку.

Съёмная двушка на Свердловской встретила её светом на кухне и запахом подгоревшей гречки. Илья стоял у плиты в футболке с надписью «Высота — это профессия» и сосредоточенно скрёб сковороду. Он работал оператором промышленных дронов: облетал дымовые трубы, мосты и градирни, снимал трещины, сдавал отчёты. С трубами у него получалось лучше, чем с людьми.

— Я ужин сделал, — сказал он гордо.

— Я вижу. И слышу.

— Гречка немножко пригорела снизу.

— Гречка пригорела сверху, снизу и по бокам, — Вера бросила сумку на стул. — Это уже не гречка, это археологический слой.

Про свекровь она в тот вечер не сказала ни слова. Слишком дико звучало. Проще было решить, что женщина неудачно пошутила, что у неё давление, полнолуние, дурное настроение — что угодно.

Они снимали эту квартиру месяц. Съезжали от свекрови со скандалом, но скандал достался Илье, а Вере — напутствие.

— Правильно, — сказала тогда Жанна Аркадьевна, стоя над коробками. — Молодой семье надо отдельно. Правильно, Верочка.

А сыну она сказала другое: «Сбегаешь. От матери сбегаешь, как крыса». Илья тогда молча вынес две коробки, а на третьей у него дрогнула челюсть, и Вера сделала вид, что не заметила.

Прошло девять дней. Пятого числа в 11:42 пришло уведомление о зачислении. Вера как раз заканчивала консультацию по видеосвязи: клиентка держала на руках шпица, который считал себя ротвейлером и терроризировал курьеров.

В 11:44 позвонила свекровь.

— Деньги пришли? — спросила она вместо «здравствуй».

— Пришли.

— Переводи.

— Жанна Аркадьевна, вы серьёзно?

— Я в свои годы шутить разучилась. Жду.

Гудки. Вера сидела перед погасшим экраном, чувствуя, как в висках стучит. Потом встала, надела куртку, сунула ноги в кроссовки и поехала на другой конец города, потому что такое по телефону не решается.

Дверь открылась после первого звонка. Свекровь оглядела невестку сверху вниз и задержала взгляд на её пустых руках.

— Без ничего пришла?

— А что я должна была принести?

— Нормальные люди к свекрови не с голыми руками ходят. Хоть печенье.

— В прошлый раз я принесла витамины вашему коту, и вы потребовали мою зарплату. Боюсь представить, что вы потребуете за коробку зефира.

— Проходи, — Жанна Аркадьевна отступила в сторону. — Почему перевода нет?

Вера прошла в комнату и не села. Персик тут же нарисовался у ног и начал тереться о джинсы, оставляя рыжую шерсть — единственное, что в этом доме давали бесплатно.

— Я хочу понять, — сказала Вера ровно. — Не спорить. Понять. Что вами движет?

— Наконец-то разумный вопрос.

Свекровь подошла к серванту, открыла нижнюю дверцу и достала общую тетрадь в клетку. Синюю, с потрёпанным углом и наклейкой в виде ромашки. Тетрадь легла на стол торжественно, как приговор районного суда.

— Отдавать вам зарплату? Мою? А почему, позвольте узнать?

Свекровь молча протянула ей тетрадь.

Вера открыла. Первая страница была расчерчена от руки: колонка «дата», колонка «статья расхода», колонка «сумма». Почерк аккуратный, учительский, с наклоном вправо.

— «Свадьба, ресторан «Лазурь», банкет на сорок человек — сто восемьдесят тысяч», — прочитала Вера вслух. — «Костюм жениха с рубашкой и туфлями — сорок две тысячи». «Путёвка Анапа, семь ночей, двое — восемьдесят шесть тысяч».

— Медовый месяц, — уточнила свекровь. — Не забудь, что вы там ещё экскурсии брали, я скидывала.

— «Питание, проживание с сентября по сентябрь — двенадцать месяцев по двенадцать тысяч — сто сорок четыре тысячи». Вы считали, сколько я съела?

— Я считала честно. Ты ешь мало, Илья ест много. Я взяла среднее.

— «Стиральный порошок, свет, вода, интернет — тридцать одна тысяча». «Пальто зимнее Вере — восемнадцать». Пальто было подарком на день рождения.

— Подарок — это когда от избытка, — сказала Жанна Аркадьевна. — А у меня избытка не было. Я себе новые сапоги не покупала третий год.

Вера пролистала до конца. Внизу последней страницы жирно, синей пастой, дважды подчёркнуто: 540 000.

— Пятьсот сорок тысяч, — сказала Вера.

— Пятьсот сорок две с половиной, — поправила свекровь. — Я округлила в вашу пользу.

— Как щедро.

— Работу тебе кто нашёл? Я. Позвонила Гале в «Ковчег», сказала: возьмите девочку, она с животными хорошо. Взяли? Взяли. Значит, у тебя доход есть по моей милости. Вот с этого дохода и будешь гасить. Пятого числа, полностью. Как закроешь — свободна.

— То есть я должна жить на что?

— Илья мужчина, он обеспечит. Мужик должен содержать жену, а жена должна возвращать долги семье.

Вера достала телефон и сфотографировала обе развёрнутые страницы.

— Ты чего снимаешь?

— Документирую. Я подумаю.

— Думать нечего, деньги на карте. Переводи сейчас, я подожду.

— Я посоветуюсь с мужем.

— С мужем? — свекровь усмехнулась. — Илья и так всё знает.

Вера вышла на улицу и почти сразу услышала звонок. На экране — «Мама».

— Верунь, ты живая? Ты вторую неделю не звонишь.

— Живая. Работаю много.

— Голос у тебя злой.

— Голос у меня нормальный. Клиент попался тяжёлый. Пожилая особь, доминантное поведение, попытки установить контроль над ресурсами.

— Собака?

— Приблизительно.

***

Илья вернулся в девятом часу, усталый, с сумкой, в которой лежали аккумуляторы и запасные пропеллеры. Он рухнул на стул, стянул кроссовки и только тогда заметил, что жена сидит напротив и смотрит на него не мигая.

— Что?

— Твоя мать требует мою зарплату.

— Что за глупости.

— Всю. Пятого числа. В счёт долга в пятьсот сорок тысяч.

— Вера, ты неправильно поняла, — Илья потёр шею. — Она может ляпнуть. Она такая.

— Она не ляпнула. У неё тетрадь.

— Какая тетрадь?

Вера положила телефон на стол и развернула экраном к нему. Илья наклонился. Долго молчал, водя пальцем по строчкам, увеличивая изображение. Лицо у него стало серым, как бетон на его же снимках трещин.

— «Скатерть на свадебный стол, аренда — четыре тысячи», — прочитал он глухо. — Она аренду скатерти записала.

— И салфетки. Смотри ниже, там отдельной строкой.

Илья встал, вышел в комнату и набрал номер. Вера слышала обрывки: «мам, ну ты что», «мам, это ненормально», «мам, да послушай», потом «а почему ты мне не говорила, что говорила с ней», потом долгое молчание, потом «я понял». Разговор длился двадцать восемь минут. Вернулся он с телефоном в руке и с таким видом, будто отработал смену на трубе в минус двадцать.

— Она настаивает, — сказал он.

— Прекрасно, — Вера откинулась на спинку стула. — Тогда предлагаю следующее. Зарплату отдаёшь ты. Всю, целиком, как она хочет. А мы с тобой съезжаем с этой квартиры, потому что на мою одну аренду мы не потянем, и возвращаемся к ней. И там она снова начинает записывать в тетрадочку макароны, туалетную бумагу и шум воды в кране. Круг замкнулся. Через год будем должны миллион.

— Не утрируй.

— Я считаю. Это моя работа — считать закономерности поведения.

Илья сел, положил руки на стол и уставился на свои ладони с содранной кожей на костяшках.

— Я ей обещал, — сказал он.

— Что?

— Обещал, что со временем всё верну. Ещё до свадьбы. Она сказала: «Я вложусь, но ты потом отдашь», я сказал «отдам». Мне тогда казалось… что это как бы формальность.

— Ты обещал полмиллиона и не сказал мне?

— Не сказал.

— Почему?!

— Потому что стыдно было! — он повысил голос впервые за вечер. — Стыдно, понимаешь? Мне тридцать лет, у меня свадьба на материнские, костюм на материнские, отпуск на материнские. Я тебе должен был как это сказать? «Вера, я нищий, за меня платит моя мать»?

— Ты должен был сказать это ровно теми словами, которыми только что сказал.

Илья замолчал. Вера встала, налила себе воды из-под крана и выпила залпом, стоя спиной к нему.

На следующее утро она позвонила Зое, сестре Ильи. Та ответила с третьего раза, на фоне орал младенец и работал мультфильм.

— Верка, привет, минутку… Мирон, не трогай кота! Не трогай кота, я сказала! Всё, говори.

— Зой, вопрос дурацкий. Ты матери долг за свадьбу возвращала?

— Какой долг?

— За свадьбу. Платье, ресторан, кольца, всё вот это.

— Нет, конечно, — Зоя фыркнула. — С чего бы?

— Просто так, ничего не отдавала?

— Вер, ты меня пугаешь. Она что, с тебя деньги требует?

— Требует всю зарплату. Пятьсот сорок тысяч, у неё расписано в тетради, там даже аренда скатерти есть.

Пауза. Мультфильм на том конце стал тише — Зоя, видимо, ушла в другую комнату.

— Ты точно правильно её поняла?

— Я сфотографировала тетрадь. Хочешь, пришлю?

— Пришли, — сказала Зоя каким-то другим голосом. — Пришли обязательно.

Через два часа позвонила свекровь. На взводе, с ходу, без предисловий.

— Сколько можно ждать? Сегодня же переводи.

— У меня вопрос, — сказала Вера. — Почему Зоя ничего не возвращала, а Илья должен?

— Кто тебе разрешил Зое звонить?

— Ответьте на вопрос.

— Зоя была беременная! — рявкнула свекровь. — Она в положении замуж выходила, с неё какой спрос? А Илья мужик. Мужик обязан платить.

— Хорошо. Тогда второй вопрос. Если долг Ильи, почему платить должна я?

— Потому что он содержит семью, а ты компенсируешь. У вас общий бюджет, вы одно целое.

— Гениально. Он содержит, я компенсирую, вы получаете. А мы едим что? Тетрадь?

— Не дерзи мне!

Вера нажала отбой. Абсурд был такой плотный, что его можно было пилить и продавать на дрова.

Вечером Илья пришёл бледный. Он снял куртку, повесил её и остался стоять в коридоре, не заходя в комнату.

— Я перевёл, — сказал он.

— Что перевёл?

— Зарплату. Не всю. Оставил четыре тысячи.

Вера кричала. Она кричала первый раз за три года брака — громко, зло, некрасиво, размахивая руками, и Илья стоял, вжав голову в плечи, как человек под градом. Она кричала про тетрадь, про скатерть, про Анапу, про то, что взрослый мужчина, летающий над трубами высотой в сто метров, боится собственной матери сильнее, чем высоты.

Потом она села и открыла банковское приложение. Аренда — тридцать четыре. Коммуналка — четыре с половиной. Продукты. Проездной. Страховка на дрон. Кредит за её ноутбук.

— Мы не тянем, — сказала она, и голос у неё сорвался. — Илья, мы не тянем ни при каком раскладе.

Она плакала минуты три — быстро, зло, вытирая щёки запястьями. Илья дёрнулся к ней, но она выставила ладонь.

— Условие, — сказала Вера. — Одно. Ты прекращаешь так себя вести. Совсем. Никаких переводов без обсуждения. Иначе мы съезжаем отсюда, и я еду к своей матери. К твоей — не поеду ни за какие деньги.

— Я понял.

— Ты уже второй раз «понял». Мне нужно, чтобы ты сделал.

Утром в семь пятнадцать позвонила свекровь.

— Ну вот, значит, как ты, — сказала она. — Довела мужа. Он вынужден последнее отдавать, потому что жена жадная. Радуйся.

Гудки.

***

Прошло несколько месяцев.

К деду Вера поехала в конце октября, в субботу, с пирогом из пекарни и полным ощущением, что жизнь уменьшилась до размеров съёмной кухни. Артур Павлович, семьдесят девять лет, тридцать лет отработавший кинологом на таможне и вырастивший четыре поколения служебных овчарок, встретил её в спортивном костюме и с газетой.

— Ну, — сказал он, усадив внучку. — Рассказывай, кто тебя грызёт.

— Свекровь.

— Порода?

— Дед.

— Я серьёзно спрашиваю. Как ведёт себя? Ресурс охраняет? Место оспаривает?

— Она выставила мне счёт на пятьсот сорок тысяч за то, что я год жила в её квартире и вышла замуж за её сына. И требует мою зарплату целиком. Илья ей отдал свою.

Артур Павлович сложил газету вчетверо и положил на стол.

— Илья слабый?

— Он не слабый. Он воспитанный. Его тридцать лет дрессировали на команду «стыдно».

— Это одно и то же, только звучит красивее, — дед встал, покряхтел и подошёл к комоду. Долго рылся в верхнем ящике, потом вернулся и положил перед Верой связку ключей на кожаном шнурке. — Держи.

— Что это?

— Трёшка на Челюскинцев. Моя. Я в неё не вернусь, я тут при своём огороде и при своих таблетках. Живите. Переоформлять пока не буду — переоформлю, когда пойму, что ты не размякла. Аренду не плати, коммуналку плати сама.

— Дед, я не могу…

— Можешь, — он придавил её ладонь своей, тяжёлой и сухой. — И запомни главное правило: будь независимой во всём. От денег, от жалости, от чужого мнения. Собака, которая ест из чужих рук, потом и охраняет чужой двор.

Они переехали через две недели. Трёшка была старая, с высокими потолками, скрипучим паркетом и книжными полками до потолка, но она была своя — вернее, дедова, что в этой географии означало почти то же самое.

Тем временем в квартире номер сорок семь шла своя жизнь. Жанна Аркадьевна, которая двадцать лет проработала старшим администратором в ветклинике «Ковчег» и умела построить очередь из тридцати человек одним поворотом головы, решила действовать масштабно. Двушку — продать. Себе — студию в новостройке, тридцать один квадрат, светло, чисто, современно. Часть денег — Зое, у неё второй ребёнок, коляска, кроватка, всё дорого. Часть — на ремонт.

Сыну — ноль. Сыну — тетрадь и график погашения.

Сделку провели быстро. Студию сдали с голыми стенами и стяжкой. Бригаду наняли, материалы завезли — и тут выяснилось, что жить эти два-три месяца негде.

Она не позвонила. Она приехала.

Вера вернулась в семь вечера, открыла дверь и увидела в прихожей три сумки, клетчатый баул и переноску, из которой возмущённо смотрел Персик. Илья выскочил навстречу с лицом человека, застигнутого стихийным бедствием.

— Вер, — зашептал он. — Она не предупредила. Просто приехала, я пришёл — она уже тут.

— Замечательно.

Она разулась, повесила куртку, вымыла руки и вошла в комнату. Свекровь сидела в кресле, разложив на коленях полотенце, и гладила кота.

— Здравствуйте, Жанна Аркадьевна.

— Здравствуй. Я поживу у вас, пока ремонт. Комнату возьму дальнюю, там окно на восток, я привыкла рано вставать.

— Хорошо, — сказала Вера ровно. — Если вы живёте в этой квартире, вы платите. Комната — восемнадцать тысяч в месяц, ровно как аренда в этом районе. Плюс вода, электричество, еда — минимум пять. Итого двадцать три. Деньги вперёд, за первый месяц — сегодня.

В комнате стало слышно, как урчит Персик. Он один был всем доволен.

Жанна Аркадьевна медленно подняла голову и посмотрела не на невестку, а на сына.

— Илюша. Что это значит?

— Не смотрите на сына, — сказала Вера. — Я здесь хозяйка. Квартира моя, дедовская, значит, и условия мои. Заметьте, я не требую всю вашу пенсию. Я не выставляю вам счёт задним числом за десять лет. Хотите жить — платите. Не хотите — освободите комнату.

Илья стоял в дверях с полотенцем через плечо и молчал. Он вспомнил тетрадь в клетку, ромашку на обложке, аренду скатерти и цифру, дважды подчёркнутую синей пастой. Вспомнил, как переводил зарплату и оставлял себе четыре тысячи. Вспомнил, как жена плакала, вытирая лицо запястьями.

— Илья! — свекровь повысила голос. — Ты слышишь, что твоя жена мне говорит?

— Слышу, — сказал Илья.

— И что?

— И согласен.

— Ты…

— Мам, я согласен, — повторил он громче. — Ты приехала без звонка. Ты не спросила. Ты поставила перед фактом. Вера имеет право поставить условия.

Жанна Аркадьевна ссадила кота с колен и встала. Полотенце упало на пол.

— Ни копейки, — сказала она. — Ты, деточка, не на ту напала. Ни копейки от меня не получишь.

— Хорошо, — Вера кивнула. — Тогда собирайтесь прямо сейчас и уходите. И не смотрите на Илью. Он согласен.

Свекровь пересекла комнату в три шага, оказалась вплотную и плюнула невестке в лицо.

— Я тебя на работу устроила! — крикнула она. — Я тебе жизнь дала, будь благодарна!

Вера медленно вытерла щёку тыльной стороной ладони. Не отшатнулась, не подняла голос.

— В клинике, куда вы меня «устроили», я проработала месяц и ушла, потому что там усыпляли здоровых животных ради экономии на передержке, — сказала она. — Я вам ничем не обязана. А вот вы, как переступили порог этой квартиры, — да. Двадцать три тысячи.

— Илья!

— Илья, — Вера повернулась к мужу. — Даже рот не открывай. Иди готовь ужин.

— Вер…

— Иди.

Он не пошёл. Он шагнул вперёд и встал рядом с женой.

— Мам, подумай, — сказал Илья тихо. — Свой долг я тебе закрою, до последней тысячи, у меня расписано по месяцам. Но вычитать из него проживание я не буду. Долг — мой перед тобой. А проживание — твой долг перед моей женой. Это разные счета.

Жанна Аркадьевна посмотрела на сына так, будто впервые увидела, что он выше её на голову. И плюнула ему в лицо тоже.

Через десять минут хлопнула дверь. В прихожей осталась только рыжая шерсть на коврике.

***

Студия встретила её холодом и белым светом голой лампочки на проводе. Стены — серые, в разводах шпаклёвки. Штабель гипсокартона вдоль стены, мешки со смесью, ведро, стремянка. Диван в целлофановом чехле, покрытый пылью, — единственный предмет мебели.

Розетки ещё не поставили: из стен торчали провода, замотанные изолентой. Чайник ставить было некуда, да и чайника не было. Пыль оседала на всём, кожа на руках сразу начала чесаться и стягиваться.

Жанна Аркадьевна села на край дивана прямо в пальто. Просидела так минут сорок, глядя в серую стену.

— Тюфяк, — сказала она вслух. — Размяк. Желе, а не мужик. Не смог жену на место поставить.

Стена не возражала. От этого злость становилась только гуще, тяжелее, как остывающая смесь в ведре.

Больше всего её жгла не потерянная комната. Её жгло то, что невестка — эта девочка с её шерстяными свитерами и её собачками — посмела выставить ей, матери, счёт. Как торгашка. Как будто мать — постоялец.

Через час она уже сидела у дочери.

В квартире Зои стоял тот особый гул, который бывает там, где двое детей младше четырёх. Мирон катал по полу грузовик и орал моторные звуки, младшая — Ева — плакала на руках. Николай, оператор башенного крана, отработавший смену на высоте пятидесяти метров, стоял у стены с лицом человека, который сейчас ляжет прямо здесь.

— Мам, у нас спать негде, — сказала Зоя.

— Я на полу лягу.

— На каком полу? У нас коляска в коридоре.

Николай молча взял куртку.

— Ты куда? — спросила Зоя.

— К своим. Хоть высплюсь.

Дверь закрылась. Жанна Аркадьевна села за стол и начала рассказывать — про мямлю-сына, про злобную невестку, про то, как её, мать, выставили на улицу с котом и баулом.

— Восемнадцать тысяч за комнату! — говорила она. — Восемнадцать! С матери! И пять за еду, представляешь? Она мою еду посчитала!

Зоя качала Еву и молчала. Потом положила дочь в кроватку, вышла и села напротив.

— Мам. А ты зачем с неё зарплату требовала?

— Что?

— Зарплату. Всю. По тетрадке. Я эту тетрадку видела, Вера мне фотографии прислала. Там аренда скатерти, мам.

— Я потратилась! Я имею право!

— Ты имеешь право получить обратно, — сказала Зоя. — Ты не имеешь права требовать всё до копейки у человека, который тогда даже не знал, что берёт в долг. Ты ей счёт выставила — вот и получила счёт обратно. Полной мерой. Как в зеркале.

— Ты на её стороне?

— Я на своей. У меня муж сейчас уехал ночевать к родителям, потому что моя мать выгнала себя сама и приехала ко мне. Может, и мне тебе счёт выставить? Ночёвка, ужин, нервы. По прейскуранту.

— Зоя!

— И главное, мам, — Зоя понизила голос. — Вера тебя теперь на порог не пустит. Никогда. А когда у них будут дети, ты их, скорее всего, не увидишь. Ты её унизила. А когда с тобой поступили ровно так же, ты возмущаешься.

— Я старалась для вас!

— Ты для меня старалась. Мне ты с проданной квартиры денег дала. А Илье сколько дала?

Жанна Аркадьевна открыла рот и не нашла цифры. Ноль. Сыну — ноль, и график погашения на два года вперёд.

Зоя встала и ушла укладывать детей. Из детской донеслось: «Мирон, ложись, я сказала», потом тихое пение, потом всё стихло.

Мать осталась одна за столом, среди разбросанных кубиков и остывшей кастрюли. Она думала, честно думала — прокручивала всё с самого начала, с ресторана «Лазурь», с костюма, с Анапы. И каждый раз, каким бы путём она ни шла, приходила к одной и той же мысли, удобной и гладкой, как отшлифованный камень:

Виновата Вера. Могла бы отдавать. Настроила сына, разлучила, выгнала мать на пыльный диван в бетонной коробке.

Больше думать было не о чем.

А в трёшке на Челюскинцев Вера сидела на полу у книжных полок, обхватив колени. Ужин остался нетронутым. Ей было противно — от плевка, от собственного голоса, от того, каким жёстким он оказался.

Илья сел рядом на пол, привалившись спиной к тем же полкам.

— Ты всё правильно сделала, — сказал он.

— Я выгнала твою мать из дома.

— Ты выставила условия человеку, который приехал без спроса, — Илья повернул голову. — Она не позвонила. Не спросила. Просто заняла комнату, как будто здесь ничего не изменилось. Если бы ты промолчала сегодня, через месяц она бы записывала в тетрадь, сколько раз ты включала стиральную машину.

— Я вела себя зло.

— Ты вела себя честно. Это иногда одно и то же на слух.

Вера повернулась к нему.

— Прости меня, — сказала она.

— Не проси, — Илья взял её ладонь и накрыл своей, широкой и шершавой. — Ты по-своему права. И я завтра с ней поговорю. Спокойно, без криков. Свой долг я закрою — до тысячи, по графику. И на этом всё. Больше никаких тетрадей.

— А если она не согласится?

— Тогда это будет её решение, а не моё.

Вера придвинулась ближе, прижалась щекой к его плечу и услышала, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Не быстро, не испуганно — ровно.

Вот он, её мужчина. Сегодня он не спрятался за спину матери и не спрятался за её спину. Он просто встал рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы дом на Челюскинцах наконец стал домом.