Вика складывала в пакет зимние сапоги дочки, когда Артем сказал это.
Он стоял в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с тем выражением, которое она про себя называла «директорским» – подбородок чуть приподнят, глаза прищурены, как будто он уже все решил и ждет, когда остальные это примут.
– Если выйдешь за эту дверь, можешь не возвращаться.
Вика поставила пакет на пол и посмотрела на него, и в этот момент произошло что-то, чего она сама от себя не ожидала: ей стало не страшно, а скучно. Не обидно, не больно, а именно скучно, как бывает, когда по телевизору идет сериал, который ты смотришь уже четвертый сезон второй раз и знаешь наперед каждую реплику каждого героя.
Он говорил это раньше, и позавчера, и в марте, когда она отказалась ехать на день рождения его матери с температурой тридцать восемь, и в прошлом сентябре, когда задержалась на работе и не успела приготовить ужин к его приходу. Каждый раз это звучало как приговор, после которого Вика должна была испугаться, притихнуть, начать объяснять, оправдываться, предлагать компромисс, а он бы еще немного подержал паузу и потом великодушно разрешил остаться.
В этот раз ссора началась из-за родительского собрания.
Классная руководительница Маши позвонила днем и сказала, что нужно прийти обоим родителям, потому что речь пойдет о переводе в другую школу, и решение должно быть совместным. Вика написала Артему в час дня, он прочитал сообщение и не ответил. Она позвонила в три, он сбросил. В пять она написала снова, и он ответил – Ты мог бы хотя бы написать что-то большее, а не просто «занят».: «Занят». На собрание Вика пошла одна, как всегда, и когда вернулась в девять вечера уставшая и злая, Артем лежал на диване с телефоном в руках и спросил, почему в доме нет нормальной еды.
– Ты мог сходить на собрание, – сказала она, снимая куртку. – Там решали про Машу.
– Я работаю, Вика, если ты не заметила.
– Я тоже работаю, если ты не заметил!
– Ну сравнила, – он даже не повернул голову от телефона. – Мои контракты кормят эту семью, а твоя бухгалтерия на полставки кормит только твое самолюбие.
Вот тут она и начала собирать сапоги Маши, молча, без объяснений, просто достала из-под вешалки пакет, который лежал там с осени, и начала складывать вещи дочки, и он это увидел и встал в дверной проем, и произнес свою коронную фразу.
Она застегнула пальто. Проверила, что ключи от маминой квартиры лежат в кармане, хотя знала, что лежат, потому что переложила их туда еще утром, после того как он сбросил ее звонок. Она не планировала уходить именно сегодня, но ключи переложила, и это, наверное, говорило о ней больше, чем все четырнадцать лет их брака.
– Маша! – крикнула она в сторону детской. – Собирайся, мы поедем к бабушке.
Маша вышла с рюкзаком, в котором уже лежал планшет и любимый плюшевый кот, и у Вики сжало горло, потому что одиннадцатилетняя девочка тоже, оказывается, была готова.
– Вика, – сказал Артем другим тоном, уже не директорским, а тем, которым обычно добавлял «ну хватит, не глупи».
Она обулась, взяла Машу за руку и вышла.
На лестничной площадке Маша спросила:
– Мы надолго?
– Не знаю пока, – честно ответила Вика.
– Ладно, – сказала Маша таким будничным тоном, будто речь шла о поездке на дачу.
В такси Вика смотрела в окно и ждала, что сейчас накроет: слезы, паника, ощущение, что она только что разрушила семью и через двадцать минут надо будет развернуться обратно. Но ничего такого не было, и это пугало больше, чем любая истерика, потому что значило, что решение приняла не она сегодняшняя, а та Вика, которая молча копила все это годами и в какой-то момент просто закончилась…
Мамина квартира пахла порошком и старыми книгами. Галина Петровна открыла дверь, посмотрела на дочь с внучкой и их пакеты и не задала ни одного вопроса, только сказала Маше, что в холодильнике есть вчерашние сырники, а Вике кивнула в сторону кухни.
На кухне мать поставила чайник и села напротив.
– Он знает, что ты здесь?
– Да, но ему все равно, мам.
– Позвонит…
– Может быть.
Галина Петровна кивнула с таким видом, будто мысленно вычеркнула пункт из какого-то давнего списка, и Вика вдруг подумала, что мать ждала этого вечера, возможно, дольше, чем она сама.
Артем не позвонил. Ни в тот вечер, ни на следующее утро. Вика проверяла телефон так часто, что даже Маша заметила и сказала:
– Мам, он не напишет первый, ты же знаешь…
Это прозвучало так по-взрослому и так буднично, что Вика положила телефон экраном вниз и больше в тот день не проверяла.
***
На работе никто ничего не заметил, и Вику это задело неожиданно сильно, хотя она сама не понимала, чего ожидала, – что у нее на лбу появится надпись «я ушла от мужа»? Она сидела за своими таблицами, считала чужие цифры и думала о том, что за четырнадцать лет она ни разу не задержалась на работе ради себя.
Всегда торопилась домой: забрать Машу, приготовить ужин, разгрузить стиральную машину, проверить уроки, купить продукты, записать дочь к врачу, оплатить коммуналку, вызвать сантехника, отвезти свекрови лекарства, забрать из химчистки костюм Артема. Список был бесконечный и настолько привычный, что она перестала его замечать, как не замечаешь собственное дыхание.
Второй день прошел без звонка. Третий тоже.
На четвертый позвонила свекровь.
– Вика, что у вас происходит? – голос Зинаиды Борисовны звучал не встревоженно, а раздраженно, как будто Вика создала ей неудобство.
– Спросите у Артема.
– Я спрашивала, он говорит какую-то ерунду. Говорит, ты сама ушла.
– Да, я сама ушла.
– И что теперь? Ребенок без отца, муж без ужина, а ты сидишь, как королева, у матери и ждешь, пока тебя позовут обратно?
Вика хотела ответить резко, но вместо этого засмеялась, и это получилось так неожиданно, что Зинаида Борисовна замолчала на том конце.
– Зинаида Борисовна, вы правда думаете, что я сижу и жду?
– А что ты делаешь?
– Живу. Оказывается, это занимает гораздо меньше времени, когда не обслуживаешь взрослого мужчину, который считает, что моя работа существует для развлечения.
Свекровь повесила трубку.
Вечером того же дня Маша рассказала, что папа звонил ей после школы и спрашивал у нее, где лежит его синий свитер. Не как дочка, не скучает ли она, не нужно ли ей что-нибудь, а где лежит синий свитер.
– Я сказала, что не знаю, – Маша пожала плечами. – Я правда не знаю, ты всегда его складывала.
Вика в тот вечер лежала на маминой раскладушке, которая скрипела при каждом движении, и думала не о синем свитере и не о том, что Артем до сих пор не позвонил ей лично, а о том, что ее дочь в одиннадцать лет уже точно знает, кто в семье складывал свитера, готовил ужины и отменял свои планы. И какой пример она подавала ей все эти годы…
На пятый день позвонила Зинаида Борисовна снова, но уже другим голосом.
– Вика, сын приехал ко мне вчера.
– Хорошо.
– Не хорошо. Он привез грязное белье.
Вика прикусила губу, чтобы снова не засмеяться.
– Тридцать шесть лет мужику, и он привез матери грязное белье, потому что не знает, как включить стиральную машину, – голос свекрови стал тише и жестче одновременно. – Я его выставила.
– Что?
– Выставила. Сказала: иди домой и разберись сам. Я тебе не прачечная и не столовая. У меня мигрень вчера была, мне не до стирки…
Вика села на край кровати и молчала, потому что за четырнадцать лет Зинаида Борисовна ни разу не встала на ее сторону, и сейчас, возможно, она тоже не вставала, а просто увидела своего сына таким, каким его видела Вика каждый день, и ей стало за него стыдно.
– Он меня спросил, могу ли я пожить у него пока, помочь с бытом, – продолжала свекровь. – Я сказала нет.
В трубке стало тихо, и Вика услышала, как Зинаида Борисовна то ли вздохнула, то ли хмыкнула.
– Я не говорю, что ты святая, Вика, не обольщайся. Но я вырастила неприспособленного мальчишку, и это тоже моя вина.
***
После разговора Вика просидела на кухне до двух ночи, пила остывший чай и пыталась понять, почему ей не стало легче. Свекровь фактически признала то, что Вика пыталась донести годами, но внутри не было ни облегчения, ни торжества, а была какая-то тупая усталость, как после долгой дороги, когда приехал, а радости нет, потому что слишком долго ехал.
На шестой день Артем написал Маше: «Скажи маме, пусть позвонит».
Маша показала сообщение Вике и спросила:
– Что ответить?
– Ответь, что у мамы есть свой телефон, и папа его номер знает.
Маша набрала это слово в слово. Артем прочитал и ничего не ответил.
Вика в тот день ловила себя на странном: она не скучала по нему, но скучала по квартире. По своей кухне, где все стояло так, как она расставила. По балкону, на котором она пила кофе по утрам, пока все спали. По звуку, с которым открывалась входная дверь, когда Маша возвращалась из школы. По запаху свежего белья из сушилки, которую она сама выбирала три года назад в магазине, пока Артем сидел в машине и писал кому-то в телефоне.
Она скучала по своей жизни, а не по мужу, и это было самое честное и самое грустное, что она поняла за эту неделю.
На седьмой день, в воскресенье, в дверь маминой квартиры позвонили.
Вика открыла, уже зная, кто там, потому что Артем всегда звонил два раза подряд, нетерпеливо, как будто ему физически тяжело ждать.
Он стоял на лестничной площадке в той самой куртке, в которой ходил только за хлебом во двор, небритый, с пакетом из «Пятерочки» в руках, в котором виднелось что-то вроде торта. Он выглядел не жалко и не раскаянно, а растерянно, как человек, который пришел в знакомое место и обнаружил, что там все переставили.
– Нам надо поговорить, – сказал он.
– Заходи.
Он зашел, разулся, сунул пакет с тортом на тумбочку и прошел в кухню. Галина Петровна молча встала из-за стола и ушла в комнату, прикрыв за собой дверь.
Артем сел на мамин табурет, который скрипел под ним так, что казалось, сейчас развалится, и потер лицо ладонями. Вика стояла, прислонившись к холодильнику, и ждала, и ей было важно не заговорить первой, хотя внутри все дрожало от желания или спросить, или крикнуть, или просто сказать «ну и как тебе».
– Я не умею включать мультиварку, – сказал он.
Вика моргнула.
– Что?
– Мультиварку. Я три дня ел пельмени и бутерброды, потом решил сварить рис в мультиварке, и у меня убежало все на плиту, потому что он не знал, что мультиварку надо ставить на режим, а не просто нажимать кнопку.
Он говорил с каким-то детским недоумением, как будто мир внезапно оказался устроен сложнее, чем он думал. А не с юмором и иронией…
– Я забрал Машу из школы в среду, – продолжал он, не поднимая глаз. – Приехал вовремя, как ты всегда просила. Простоял у ворот двадцать минут, потому что выяснилось, что надо подъехать к другому корпусу, к новому, а я не знал, что дети теперь выходят с другой стороны. Маша ждала меня одна, все ее одноклассники давно ушли, и она сказала: «Мама всегда приезжает к левому крыльцу». И у нее это прозвучало так, будто «мама всегда» – это закон природы, а «папа приехал» – это аномалия, Вик. Как до такого дошло?
Вика молчала, потому что если бы начала говорить, то не смогла бы остановиться, а ей нужно было дослушать.
– Я отменил две встречи на этой неделе, – Артем наконец посмотрел на нее. – Две. И понял, что ты отменяла свои дела каждый день, а я этого даже не замечал.
– Замечал, – сказала Вика тихо. – Ты замечал, Артем, и поэтому мне сейчас так тяжело тебя слушать, потому что ты все видел и считал, что так и должно быть.
Он открыл рот, закрыл, снова потер лицо.
– Мать сказала, что я инфантильный.
– Твоя мать редко ошибается.
Он не улыбнулся, и она не улыбнулась, и пауза между ними заполнилась звуком маминого телевизора из комнаты.
– Вика, вернись домой, а?
– Зачем?
Он посмотрел на нее так, будто вопрос был бессмысленный.
– Потому что это наш дом!
– Это был мой дом, Артем. Мой рабочий цех, моя прачечная, моя столовая, мой диспетчерский пункт. Только жить мне в нем было негде, понимаешь?
– Ну ты загнула.
– Я загнула? Ты за неделю обнаружил, что не знаешь, из какого корпуса выходит твоя дочь, где лежат твои собственные свитера, и как работает мультиварка, которая стоит на кухне третий год. И ты мне говоришь, что я загнула?
Ее голос поднялся, и она это почувствовала и сознательно не стала его снижать, потому что четырнадцать лет снижала и хватит.
Артем смотрел на нее, и в его лице было что-то новое, чего она раньше не видела: не раздражение, не снисходительность, не «директорский» прищур, а что-то вроде испуга, как будто он только сейчас сообразил, что она действительно может не вернуться и это не прием, не манипуляция, а факт.
– Я скучаю по тебе, – сказал он.
Вика смотрела на него долго, наверное, секунд десять, хотя казалось, что прошло полчаса, и думала о том, что она пришла в эту кухню не для примирения. Она хотела услышать именно это слово, но теперь, когда услышала, ей нужно было понять, что за ним стоит.
– По мне скучал? – спросила она. – Или по тому, что я делала?
Артем молчал, и это молчание было честнее любого ответа, который он мог бы придумать.
– Потому что если по мне, то мы можем попробовать разговаривать, – продолжала Вика. – А если по чистым рубашкам и горячему ужину, то найми домработницу, серьезно, я даже могу порекомендовать. А инструкцию, как пользоваться мультиваркой, можно в интернете найти.
– Не надо так!
– А как надо? Как раньше? Ты на диване с телефоном, я бегаю между плитой, школой и твоей мамой, а когда прошу о помощи, ты говоришь «можешь не возвращаться»?
Ее голос дрогнул на последних словах, и она разозлилась на себя за это, потому что не хотела выглядеть обиженной, хотела выглядеть решительной, но человек не автомат и не может контролировать каждую интонацию, когда говорит о том, что копилось годами.
Артем встал с табурета, и табурет скрипнул так отчаянно, что из комнаты выглянула Галина Петровна, убедилась, что мебель цела, и снова закрыла дверь.
– Я не знаю, как правильно ответить, – сказал он тихо.
– Я тоже не знаю, – сказала она.
Они стояли в маминой кухне, где на стене до сих пор висел календарь за прошлый год с фотографией озера Байкал, и смотрели друг на друга так, как, наверное, не смотрели со времен первого года, когда еще не знали, как все будет, и от этого не боялись.
– Маша знает, что ты здесь? – спросила Вика.
– Я ей написал. Она ответила «ок».
– Она всем отвечает «ок», не обольщайся.
Он почти улыбнулся, и Вика увидела, что у него под глазами темные круги и щетина не трехдневная, а именно недельная, нестриженная и неровная, как у человека, которому в голову не пришло, что надо побриться перед тем, как ехать возвращать жену. И почему-то именно это задело ее сильнее любых слов, потому что Артем, который всегда следил за собой, который брился каждое утро и гладил рубашки, этот Артем приехал к ней небритый и в дворовой куртке, и это значило, что ему было не до внешности, а может, просто некому было напомнить.
– Давай так, – сказала Вика. – Я не вернусь сегодня.
Его лицо дернулось.
– Подожди.
– Я не вернусь сегодня, и ты поедешь домой, и завтра заберешь Машу из школы, из левого крыльца, как нормальный отец, и приготовишь ей ужин, можешь даже пельмени, она их любит, и потом мы встретимся и поговорим. Не здесь, не в нашей квартире, а где-нибудь, где нет ни твоей территории, ни моей. И ты мне скажешь не «вернись», а что конкретно ты готов делать, чтобы я захотела вернуться.
Артем стоял и смотрел на нее, и Вика видела, что он хочет сказать «это несерьезно» или «хватит цирка» или «я же приехал, чего тебе еще надо», но не говорит, и это тоже было новое.
– Хорошо, – сказал он наконец.
Он вышел в коридор, обулся, постоял у двери, как будто ждал, что она его окликнет, и ушел. Вика слышала, как лифт закрылся и загудел вниз.
Галина Петровна вышла из комнаты через минуту, посмотрела на дочь и спросила:
– Торт-то нормальный хоть принес?
Вика только сейчас открыла пакет и достала коробку. Торт был «Наполеон» из «Пятерочки», не ее любимый, потому что Артем за четырнадцать лет так и не запомнил, что она любит «Прагу».
– Нормальный, – сказала Вика и поставила коробку в холодильник рядом с маминой банкой квашеной капусты.
Маша вышла из комнаты, села за стол и спросила:
– Мы возвращаемся?
– Пока нет.
– А когда?
– Когда папа запомнит, из какого крыльца тебя забирать, и какой торт я люблю.
Маша подумала секунду и усмехнулась:
– Тогда это надолго.
Вика села рядом с дочкой, Галина Петровна поставила чайник, и они втроем сели за маленький кухонный стол, на котором помещалось только три тарелки, и этого оказалось достаточно.
***
На следующий день Артем прислал Вике фотографию: сковородка с какой-то коричневой массой, подпись «это должны были быть блины». Вика не ответила, но и не удалила.
А еще через день он прислал вторую: Маша за кухонным столом делает уроки, на плите кастрюля, а на заднем плане видно, что на сушилке висит белая рубашка, высушенная комком, и Вика подумала, что если этот мужчина за следующую неделю научится хотя бы отжимать белье перед тем, как вешать, то, возможно, у них есть шанс.
Потому что она наконец увидит, что он хотя бы пытается жить в той реальности, в которой она жила все эти годы одна.
— Хватит постоянно бегать за советами к своей мамочке, Игорь! Меня уже достало её постоянное вмешательство в нашу жизнь!