Муж лежал поперёк дивана в носках, телефон держал над лицом. Вера вышла из кухни с шумовкой в руке, вода под пельмени как раз закипела.
– Какой список?
Он развернул к ней экран. Сверху висело голосовое от матери, под ним сообщение на три экрана: горошек, кукуруза, майонез, четыре кило свинины, мандарины ящиком, шампанское, гирлянда взамен перегоревшей. В самом низу приписка: «С каждого сына по двадцать тысяч, продукты нынче кусаются».
– Мы с тобой договорились. К твоим на Новый год я не еду. И скидываться на стол для пятнадцати человек тоже не буду.
– Мать просто предложила поровну. Так дешевле выходит, – муж наконец опустил телефон на живот.
– Дешевле кому? Денис второй год без работы, Ксюша в декрете. Значит, платим мы, а сидим все.
Артём поморщился, как от зубной боли. Это был их третий общий Новый год, и первые два прошли одинаково: Вера с семи утра резала кубиками, а к полуночи у неё сводило поясницу и она уже никого не хотела видеть.
Она сходила в прихожую, вернулась с телефоном и положила его перед мужем экраном вверх.
– Смотри.
На экране была бронь. Домик на базе под Костромой, две ночи, лыжи, баня, тишина. Восемнадцать тысяч предоплаты списаны позавчера, ровно после того, как ей перевели годовую премию.
– Ты что, уже оплатила?
– Оплатила. Половину премии положила. Хотела сюрприз сделать, а ты мне список от мамы приносишь.
Муж сел, потёр лицо ладонями. Оконщик с пятнадцатилетним стажем, он умел говорить с чужими людьми спокойно и убедительно, а с женой всегда сползал в бурчание.
– Верунь, ну кто так делает. Я матери обещал. Она за месяц начала готовиться, утку заказала.
– А мне ты что обещал в ноябре, когда я тебя спросила прямо?
– Я думал, ты пошутила.
– Я никогда не шучу про свои выходные.
Он встал, прошёл на кухню, налил себе воды и стоял к ней спиной. Вера смотрела на его лопатки под растянутой футболкой и понимала, что он уже согласился с матерью, просто ещё не придумал, как сказать.
– Верни бронь, – сказал он в стакан. – Съездим в феврале.
– Не верну. Половину денег базa уже не отдаст, а вторую половину я не собираюсь дарить твоей маме на кукурузу.
– Ты сейчас из принципа говоришь.
– Я говорю из усталости. Я в клинике всю декабрьскую запись вытянула, у меня коронки в глазах стоят. Мне нужен снег, а не твой холодец.
Артём поставил стакан слишком резко.
– Ладно. Сам съезжу.
Он натянул пуховик прямо в коридоре, крикнул, чтобы подала портмоне, и, уже застёгиваясь, ещё раз посмотрел в материнский список.
– Что за сумма вообще. Это Новый год или свадьба, – буркнул он себе под нос и вышел.
***
У матери он выгружал пакеты долго, по одному, чтобы не слышать сразу всё.
Нина Аркадьевна принимала банки, ставила их в ряд на клеёнку и считала губами. Кухня у неё была узкая, вдоль стены стоял старый морозильник, сверху лежали пакеты с сушёными яблоками.
– Горошка в другой раз бери банок десять. Твоя так мало кладёт, что не оливье выходит, а майонезная каша.
– Мам.
– Что мам. Я правду говорю.
Она развернулась к нему, вытирая руки о полотенце. Шестьдесят три года, крепкая, спина прямая, взгляд, под которым оба её сына до сих пор становились семиклассниками.
– Мам, мы не приедем. Мы с Верой в другом месте будем, она базу оплатила.
Полотенце легло на стол медленно, аккуратно, углом к углу.
– Она оплатила. А спросить у мужа?
– Она спрашивала. Я не расслышал.
– Ты не расслышал, а мне утку на десять кило заказывать было? Дима приедет. Алиса его привезёт часам к семи и уйдёт к подружкам. Ты сына третий месяц не видел, Тёма.
Артём замолчал. Про сына с ним всегда получалось.
– Пусть Ксюша тебе поможет.
– Ксюша в положении, третьего ждёт. Ей нельзя весь день на ногах.
Она отвернулась к плите, поправила конфорку, которая и так горела ровно.
– Сделаем проще, – сказала мать, не оборачиваясь. – Скажешь жене, что у тебя смена тридцать первого. Посидишь с нами, с Димкой побудешь, а первого утром приедешь и катитесь в свои горы. Все живы, все довольны.
– Она не поверит.
– Поверит. Ты ей два дня скажи, не раньше, чтобы не успела покопаться.
Артём стоял у холодильника и слушал, как женщина, которая учила его не врать, спокойно расписывает ему схему.
– И вот ещё что, – добавила мать, снимая крышку с кастрюли. – Пусть сноха накроет нам стол и уйдёт. Не хочу, чтобы она мне праздник портила своим лицом. Мы с Ксюшей возиться не будем.
============================
Про смену он сказал за два дня, тридцать девятого декабря не бывает, а вот двадцать девятого вполне.
– Ставят в ночь. Тридцать первого с восьми вечера до восьми утра, аварийная бригада, – сказал муж, разглядывая свои ботинки в прихожей.
Вера сидела на пуфике и завязывала шнурок. Разогнулась медленно.
– Оконщики теперь в новогоднюю ночь дежурят?
– Бывает. Витрину выбьют, стеклопакет вылетит. Кто-то же должен.
– С кем ставят?
– С Лёхой.
– С которым Лёхой? С тем, у которого дочка родилась в ноябре?
Артём открыл рот, закрыл, потом кивнул.
Она не стала спорить в прихожей. Оделась, вышла, дошла до остановки и там, стоя под фонарём, позвонила на базу. Администратор оказалась живым человеком: перенести заезд на второе можно, но шесть тысяч сгорают.
– Пишите, – сказала Вера. – На двоих, второе и третье.
Шесть тысяч. Она записала цифру в заметки, чтобы потом посмотреть на неё трезво.
Вечером позвонил Денис. Голос у деверя был весёлый, на заднем плане орали мультики.
– Верка, спасибо огромное! Выручили. Я в феврале верну, честное слово, как только на объект выйду.
– За что спасибо?
Пауза. Мультики вдруг стали очень громкими.
– Ну. Тёмка тридцать тысяч скинул. Он не сказал разве?
– Сказал, конечно, – ответила она ровно. – Пусть возвращает, когда сможет.
Муж вернулся в одиннадцатом часу. Она ждала на кухне, не в темноте и не с трагическим лицом, а просто сидела и пила чай.
– Тридцать тысяч.
Он не стал отпираться, только сел напротив и сложил руки на столе.
– У них за садик долг, и Ксюше на анализы. Я не мог не дать.
– Ты мог сказать мне.
– Ты бы начала считать.
– Я и так считаю, Тём. Я одна в этом доме считаю. Ты дал брату тридцать, мать просит двадцать, база сожрала шесть, а премию, между прочим, получила я.
Артём смотрел в стол. Он был не жадный и не злой, он просто всю жизнь платил за тишину: матери – согласием, брату – деньгами, жене – обещаниями.
– Верни, – сказал он тихо. – Я с февральской премии верну всё.
***
Тридцатого утром Вера сама поехала к свекрови. Взяла коробку с пирожными, потому что с пустыми руками к Нине Аркадьевне не ходят, и всю дорогу в маршрутке репетировала спокойную фразу.
– Нина Аркадьевна, давайте так. Я вам отдам двадцать тысяч за стол. Продукты, утка, всё, что скажете. Но готовить не приеду и вечером не приеду тоже. У меня выходные первый раз за год.
Свекровь долго размешивала сахар в чашке.
– Деньги мне твои не нужны.
– Нужны, вы же сами написали.
– Написала сыновьям, а не тебе.
На подоконнике лежал конверт из банка, распечатанный, с загнутым уголком. Свекровь заметила её взгляд и накрыла конверт ладонью. И вот тут, на секунду, лицо у неё сделалось не каменным, а просто старым и уставшим.
– Я за Денискин кредит плачу третий год, – сказала она в чашку. – Он на меня оформлял, у него отказ был везде. Мне бы до весны дожить спокойно, а там он выйдет на работу, и всё.
Вера молчала.
– Мне праздник нужен один раз в году, – продолжила свекровь. – Чтобы стол, чтобы все за ним. Чтобы Димка мой рядом сидел. Ты мне это дай, а потом хоть в Кострому, хоть куда.
– Я стол вам сделаю, – сказала Вера, и сама удивилась своему голосу. – Тридцать первого приеду к десяти, до трёх работаю, потом ухожу домой. Ксюша дальше сама.
– Ксюше нельзя.
– Тогда Павел Егорович. Он у вас крепкий мужчина.
Свекровь усмехнулась и вдруг легко согласилась. Слишком легко, будто у неё уже был на руках весь расклад, а Вера только что подписала последнюю строчку, не читая.
============================
Тридцать первого в десять утра Вера стояла на чужой кухне и завязывала на себе фартук с вишенками. Этот фартук свекровь доставала для неё каждый раз, третий год подряд, будто он был выдан ей вместе с фамилией.
Работы оказалось на двоих. Холодец уже застыл на балконе, утка ждала своего часа, а всё остальное лежало сырым: свинина, четыре кастрюли отварных овощей, три кило картошки, куриное филе, кальмары, банки, зелень в пакетах.
– Салаты делай понасыщеннее, – велела свекровь, надевая пальто. – Я к Зинке за ванильным сахаром сбегаю, у неё финский, хороший.
– Мы договаривались, что вы со мной.
– Я на десять минут.
Свекровь вернулась через два часа.
В двенадцать на кухню зашёл свёкор, посмотрел на разделочную доску и вздохнул.
– Опять оливье, опять крабовый. Я вот в санатории пробовал салат с ананасом и креветкой. Вот это вкус. А вы всё по старинке.
– Павел Егорович, помогите картошку почистить.
– Мне нельзя, у меня спина, – сказал он и ушёл к телевизору.
К двум часам на столе стояли шесть салатников, мясная нарезка, канапе на шпажках, две миски пюре и противень с фаршированными помидорами. Вера резала последний батон под гренки, когда из духовки потянуло горелым.
Свекровь влетела на кухню, схватила прихватки.
– Утка! Утка моя! Ты куда смотрела, растяпа!
Утка была цела. Подгорел один бок, тот, что ближе к стенке.
Вера положила нож. Развязала фартук с вишенками, аккуратно сложила его вчетверо и повесила на спинку стула.
– Я смотрела на шесть салатов, Нина Аркадьевна. А вы смотрели у Зинаиды новый сериал. Дальше сами.
– Три часа же ещё не пробило!
– Пробило, – сказала Вера и пошла в прихожую.
***
Дома она сварила себе кофе и легла на диван прямо в свитере.
Квартира была её, ещё до Артёма: родители продали бабушкин дом в Тутаеве и оформили покупку на дочь за полтора года до свадьбы, через нотариуса, честь по чести. Мужа она сюда впустила счастливая, с половиной шкафа под его вещи.
В десятом часу пришли поздравления от мамы, от сестры, от девчонок из клиники. Жанна прислала голосовое с базы под Костромой, где хохот и кто-то фальшиво пел под гитару.
– Верка, ты зря второго! Тут снег такой, что глаза болят!
Вера слушала и первый раз за день усомнилась. Может, она правда невозможная. Другие женщины режут эти салаты и не умирают, и свекровей своих переживают, и мужей терпят, а она из-за подгоревшего бока устроила демарш. Она даже потянулась к телефону, чтобы написать свекрови что-то мирное.
В одиннадцать пришло сообщение от мамы.
«Мариш, у вас всё нормально? Чего Артём у матери, а ты дома?»
«Он на смене. Аварийная бригада».
«А на фотографии он за столом сидит. Только что выложили».
Вера открыла страницу Нины Аркадьевны.
Артём сидел в той самой синей рубашке, в которой утром вышел из дома. Справа от него сидел Димка в бумажной короне. Слева, вплотную, положив руку на спинку его стула, сидела Алиса и смеялась в кадр.
На столе стояли шесть салатников. Её салатников. Крабовый с двойным крабом, оливье, тот, что с корейской морковкой, канапе на шпажках, которые она втыкала два часа.
Она позвонила мужу. Долгие гудки, потом сброс. Позвонила ещё раз. Абонент отключён.
Тогда Вера встала, умылась холодной водой и открыла в телефоне поиск. Круглосуточная аварийная служба вскрытия и замены замков нашлась с третьей попытки, и мастер, услышав адрес, засмеялся.
– Женщина, вы серьёзно? Двенадцатый час, тридцать первое.
– Двойной тариф, – сказала Вера. – И ещё пять сверху, если приедете до курантов.
============================
Замок поменяли в половине первого ночи, под фейерверки во дворе.
Мастер работал молча, оставил ей три новых ключа и чек, а от рюмки отказался, потому что был за рулём. Ушёл он с деньгами, а Вера осталась с чистой прихожей и с чужой синей курткой на вешалке.
Первого января до обеда она собирала вещи мужа. Не швыряла, не топтала, а складывала стопками: рубашки отдельно, инструменты отдельно, зарядки, бритва, коробка с медалями за лыжные гонки, папка с документами. Потом взяла тетрадь и составила опись. Три сумки, четыре пакета, ящик с инструментом, пункты по строкам, снизу место для двух подписей.
На пункте «фотография Димы в рамке» руки у неё остановились. Она смотрела на снимок, где мальчишка с выпавшим зубом держит её за палец на катке, и сидела так минуту, а потом положила рамку в самый верх, чтобы не помялась.
Артём приехал в четыре. Она услышала, как ключ скребёт по личинке, и вышла в прихожую заранее.
– Вер, открой, замок заело!
– Не заело.
Тишина. Потом удар кулаком в дверь.
Она открыла и вышла на лестничную площадку сама, прикрыв за собой дверь. Соседка Раиса Фёдоровна тут же приоткрыла свою, как приоткрывала всегда и по любому поводу, и в этот раз Вере это было даже кстати.
– Раиса Фёдоровна, побудьте свидетелем, пожалуйста. Пять минут.
– Да я и так тут, – с достоинством ответила соседка.
Вера вынесла сумки и поставила их вдоль стены. Протянула мужу тетрадь и ручку.
– Здесь всё твоё. Проверь по списку и распишись, что получил.
Артём смотрел на неё снизу, с половинки лестничного пролёта, небритый, в мятой синей рубашке под расстёгнутым пуховиком.
– Ты сдурела? Я домой пришёл.
– Ты пришёл в мою квартиру. Она куплена до брака, оформлена на меня, ты в ней даже не прописан. Я имею право сменить замок.
– Я три года тут живу!
– Ты вчера тут не жил. Ты был на аварийной смене с Лёхой.
Он дёрнулся, будто она его толкнула.
– Мать попросила. Димка приехал, я сына два месяца не видел. Что мне было делать, разорваться?
– Сказать правду. Одну фразу. «Вера, тридцать первого я хочу побыть с сыном». Я бы отпустила. Я бы сама тебе рубашку погладила.
– Ты бы устроила скандал.
– Может быть. Но я бы знала.
Он всё-таки взял тетрадь. Читал долго, шевеля губами, и на строчке про фотографию поднял голову.
– Вер.
– Расписывайся.
Он расписался. Внизу зазвонил телефон, и в трубке заплакала свекровь, громко, по-настоящему, без театра.
– Верочка, ну что ж ты делаешь, он же не чужой! Я виновата, я всё придумала, я! Ты меня наказывай, а его не надо!
– Нина Аркадьевна, – сказала Вера, – спасибо за фартук. Он у вас на стуле висит.
И положила трубку.
***
Второго января она ехала в Кострому одна на два места.
Жанна встретила её на крыльце базы, забрала сумку и весь вечер не задавала вопросов, а на третий день, у проруби, спросила одно: не жалеет ли.
– Не знаю, – честно сказала Вера.
Вечером на телефон пришёл видеозвонок. Димка, в шапке набок, дышал в камеру.
– Тёть Вера, а мы на каток пойдём в субботу? Ты обещала, что научишь спиной.
За кадром послышался голос Алисы, короткий и твёрдый, и экран погас раньше, чем Вера успела ответить.
Она сидела с потухшим телефоном в руках и понимала, что вот эта минута и есть настоящая цена. Не разбитый брак, не сумки на площадке, не шесть сгоревших тысяч. А то, что чужой мальчик семи лет, которого она таскала на каток и учила есть суп, теперь будет думать, что тётя Вера просто исчезла.
Через неделю Ксюша написала ей в личные сообщения. Три длинных абзаца, из которых Вера прочитала до конца только один: «Вера, я всё знала заранее и промолчала. Простите меня. Я бы так не смогла, как вы, я боюсь остаться одна с детьми».
Артём приходил ещё дважды. Первый раз просил ключ, второй раз просто стоял под окнами и курил.
Он ни разу не извинился. Он говорил «мать попросила», «Димка приехал», «ты меня не поняла», и в этом было столько искренней обиды, что Вера иногда ловила себя на мысли: а вдруг он и правда не понимает, за что.
Заявление о разводе она отнесла шестнадцатого января, в свой обеденный перерыв, и вернулась в клинику точно к записи.
Она выбрала замок. А вы бы первого января открыли ему дверь и выслушали, или сделали бы то же самое?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Наигрались