Я поставила мамин чайник на плиту и открыла окно.
В доме держался тёплый запах дерева и пыли – за рабочую неделю всегда набирается. Я разулась у порога и прошла до кухни босиком.
Тишина. Первая за шесть дней.
За забором звякнуло ведро.
– Инна, ты одна, что ли? – Валентина Игнатьевна стояла у смородины в резиновых сапогах на босу ногу.
– Одна, – сказала я. – И до понедельника очень хочу так и остаться.
– А Валера твой?
– Утром, может, приедет.
Она хмыкнула и потащила шланг к теплице.
Я привезла с собой клубнику, кусок сыра, банку сметаны и мясо в маринаде. Всё на себя одну, на два дня. Больше мне ничего и не надо было.
Дачу я купила три года назад на мамины деньги. Квартиру на Сортировке продали дешевле, чем я считала, и потом я ещё год добирала из зарплаты – на скважину, на крышу, на печку, которая не дымит.
Мамы не стало пять лет назад. Дом я доводила до ума так, как довела бы его она.
Телефон звякнул, когда я домывала кружку.
– Доехала? – спросила Рита. У неё в трубке гремела посуда, она всегда звонит с кухни.
– Доехала. Тихо тут, Рит.
– Валерка с тобой?
– Валерка в городе.
– Вот и хорошо. Ложись спать, у тебя в пятницу лицо было как та твоя квитанция.
Неделя и правда выдалась злая. Третий день сверок, требование из налоговой, и наша Ирина Львовна с её вечным «до вечера надо, Инночка».
Я обошла участок, пока не стемнело. Поправила шланг, посмотрела на смородину, которую сама сажала прутиками, и потрогала фанерку в раме на веранде – она держится на четырёх гвоздиках и чуть ходит под пальцами.
– Инн, огурцов возьмёшь? – крикнула из-за забора Валентина Игнатьевна. – У меня девать некуда.
– Завтра возьму. Спасибо.
Чай я пила на крыльце. Легла в десять и проспала до девяти утра, чего со мной не случалось с зимы.
Проснулась от сойки на яблоне. Сварила кофе, вынесла кружку на ступеньки и села.
План на субботу у меня был подробный, я его составляла всю неделю. Помыть клубнику и съесть половину сразу. Дочитать книжку, которая с марта лежит на подоконнике. Растянуть гамак между яблоней и столбом, лечь в него днём и уснуть под сойку.
Я успела только кофе.
Телефон зазвонил в двадцать минут десятого.
– Инн, ты там? – голос у Валеры был бодрый и какой-то чужой. – Мы выехали.
– Кто мы?
– Ну наши. Мама воздухом подышит, Славик с Оксаной, Артёмку берём. Алла с Дашкой на своей поедет.
Я посмотрела на кружку. Пар над ней шёл ровно, как будто ничего не случилось.
– Валера. Я приехала спать. Не в эти выходные.
– Да ладно тебе, один день.
– Нет, – сказала я. – Не сегодня.
В трубке зашуршало, что-то стукнуло, и голос сменился.
– Инночка, – сказала свекровь. – Ты не суетись, мы ненадолго. Ты только курицу поставь, мы через полчасика будем.
Курицы у меня не было. Я хотела сказать это вслух, но Галина Тимофеевна уже говорила куда-то в сторону, чтобы брали сумку с холодцом и не забыли ведро под огурцы.
– Мы за постом, – сказал Валера, забрав трубку. – Всё, целую.
Я допила кофе. Сходила и открыла ворота – не потому что ждала, а потому что не хотела, чтобы кто-то ломился в мой забор.
Через сорок минут во двор въехали две машины.
***
Встали прямо на траве, у грядки с луком.
Первой вышла свекровь – в панаме, с двумя пакетами в руках. За ней Славик, Оксана, Артёмка. Валера тащил ящик воды. Алла с Дашкой подъехали следом и встали за воротами, на дороге.
– Ой, воздух-то какой! – сказала Галина Тимофеевна и пошла к дому, не глядя в мою сторону. – Инна, ставь большой чайник. И скатерть неси, будем на веранде.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуй, здравствуй.
Она поднялась на веранду, оглядела её, как оглядывают снятую квартиру, и толкнула дверь в дом. Я пошла следом.
Свекровь открыла холодильник и встала перед ним, будто перед витриной.
– А мясо где? Славик мангал разожжёт.
– Мясо на завтра. Мне.
– Ну какое завтра, у нас же люди, – сказала она и вынула лоток. – Оксан! Неси таз.
Оксана таз не понесла. Она уже сидела в шезлонге под яблоней, в тёмных очках, и листала телефон.
Славик обошёл веранду с торца и постучал костяшкой по фанерке, вставленной в раму вместо стекла.
– Инн, а стекло-то так и не вставили, – сказал он и засмеялся. – Дует, наверное, зимой.
Стекло он сам и выбил в позапрошлом августе, когда жил здесь две недели.
– Дует, – сказала я.
– Ну ты скажи Валерке, он вставит.
Он взял мой мешок с углём, надорвал его сбоку и высыпал половину в мангал.
Дашка сняла кроссовки и пошла ко мне на кухню.
– Тёть Инн, я помою, – она уже держала миску с клубникой.
– Помой, – сказала я. – Только холодной, она мятая быстро делается.
Из-под лестницы свекровь достала две банки компота, которые я закатала прошлой осенью для себя.
– Инна, у тебя же тут стояло. Открывай, что им пустой чай пить.
– Галина Тимофеевна, там всего четыре банки.
– Ну и что четыре. На то и стоит.
Я открыла банку. Не потому что согласилась – потому что за столом сидел ребёнок и просил пить, а спорить при нём я не стала.
Пока закипал чайник, Галина Тимофеевна прошлась по дому. Открыла шкаф в коридоре, потрогала занавеску, толкнула дверь в маленькую комнату и постояла на пороге.
– А эта у тебя пустая стоит?
– Пустая.
– Кровать бы к окну переставить, – сказала она. – У окна спится по-другому.
– Мне и так нормально.
– Ну тебе-то.
На веранде расставили стулья, вынесли скамейку из-под навеса. Свекровь села во главе стола, спиной к окну, и оттуда стало удобно распоряжаться.
– Даш, у меня в сумке ключи, сбегай открой веранду с той стороны, – сказала она. – Душно тут.
Дашка сбегала. Я в тот момент резала хлеб и не обернулась.
– Тут воздух не то что на нашем шестом этаже, – сказала Галина Тимофеевна, устраиваясь поудобнее. – Мне бы до сентября продержаться, а там уж видно будет.
– Мам, ну ты прямо, – сказал Валера от мангала.
Мясо шипело. Оксана попросила пить. Артёмка уронил стакан, и я подметала осколки, стоя на коленях между стульями.
Валера отвёл меня к бочке с водой, когда я пошла за тряпкой.
– Потерпи, – сказал он тихо. – Она мать. Один день, и всё.
– Она уже распоряжается моим холодильником.
– Не начинай при всех. Прошу тебя.
– Я не начинаю. Я работала шесть дней.
– Все работают, Инн.
Он взял тряпку у меня из рук, посмотрел на неё и отдал обратно.
За столом свекровь говорила Алле, не понижая голоса:
– Инна у нас барыня. Дом купила и сидит в нём одна, как сыч. Дом же не для того ставят, чтобы в нём тишина была.
Алла посмотрела на меня и опустила глаза в тарелку.
– Инна, а варенье прошлогоднее осталось? – спросила свекровь. – Сливовое. Артёмка сливовое любит.
– Осталось.
– Ну неси.
Я сходила за банкой. Она попробовала с ложки, подумала и поставила банку на середину стола.
– Сахару мало. – И тут же, не меняя голоса: – Славик, в следующие выходные приедешь, надо картошку окучить. Земля пропадает.
– Приеду, – сказал Славик, не отрываясь от мангала.
Меня никто ни о чём не спросил. Я стояла с ложкой в руке между столом и дверью, и в тот момент мне впервые за день стало по-настоящему смешно.
Я принесла тряпку, вытерла лужу, унесла осколки. Потом принесла соль, потом вилки, потом ещё один стул с чердака. Никто не сказал спасибо, и я на это не рассчитывала. Я рассчитывала на другое: что в какой-то момент это кончится само.
Оно не кончилось. Свекровь сняла с гвоздя мой фартук и протянула мне его через стол.
– Надевай, чего стоишь. Заляпаешься.
Я взяла фартук. Подержала. И положила его на стол, между салатником и хлебом.
Потом открыла холодильник и стала выкладывать в свою сумку: сыр, банку сметаны, лоток с ягодой, остатки мяса, которые ещё не унесли на решётку. При всех. Молча, а потом уже не молча.
– Стол ваш, – сказала я. – Продукты мои. Я их себе покупала.
– Ты чего? – Валера встал.
– Уезжаю. Я сюда приехала спать, а не подавать.
Я застегнула сумку и посмотрела на свекровь.
– Прислугу вы с собой не привезли, Галина Тимофеевна. А я в неё не нанималась.
Стало тихо. Мангал потрескивал, и Артёмка что-то спросил у матери шёпотом.
– Слышали? – сказала свекровь Алле, но громко, для всех. – Люди с дороги, а она с сумкой к машине.
Алла догнала меня уже у ворот.
– Инн, ну куда ты! Останься, я же сама всё сделаю.
– Ты не должна ничего делать, – сказала я. – И я не должна.
Валера стоял у калитки, держась за столб.
– Ты сейчас всё портишь.
– Дом не заперт, – сказала я. – Свет выключите, когда поедете.
Я села в машину и выехала на дорогу мимо Аллиной, стоявшей на обочине.
Телефон звонил всю дорогу до города. Я не брала.
Валера дозвонился в девятом часу, когда я уже разобрала сумку.
– Ты довольна? – спросил он. – Мать весь вечер сидит и молчит.
– Она это умеет.
– Инн, ну ты как маленькая. Приезжай завтра, сделаем вид, что ничего не было.
– Не приеду.
– А что мне им сказать?
– Что хочешь. Ты же им уже что-то говорил.
Сказала я это наугад, просто чтобы он отстал, и сама тогда не поняла, куда попала. Он помолчал секунду дольше, чем нужно, и положил трубку.
Вечером пришло сообщение от Аллы: «Инн, мама сказала, что до среды тут останется. Ты в курсе?»
***
В курсе я не была.
Дома я включила воду в ванной и сидела на бортике, пока набиралось. Ни одного голоса. Ни одного шага у меня над головой. Я вымыла голову, легла поперёк кровати, как в юности, и уснула раньше десяти – там, где не собиралась, но так, как хотела.
Утром в воскресенье позвонила Рита. Она даже не поздоровалась.
– Ты просто взяла и уехала?
– Взяла и уехала.
– Инк, ты соображаешь? У тебя там дом твой. Надо было при всех сказать: собрались и вон отсюда. И в тот же вечер всё бы кончилось.
– Может.
– Не «может», а точно. Один раз выгнала бы – и десять лет спокойно.
Выгнать я их могла. Автобус от станции идёт до девяти, и места в машинах у них были, они и приехали не пешком. Не выгнала. Не потому что пожалела Галину Тимофеевну – потому что не хотела кричать в доме, который поставила себе для тишины. Первый раз хотела там тишины, а получилось бы, что я в нём ору громче всех.
Я сходила на рынок, купила себе персиков и съела их одна на кухне, стоя над раковиной.
В четыре пришло сообщение от Валеры: «Мы уехали. Ключ под ковриком».
Я собралась и поехала. Не проверять – закрыть окна и снять бельё с верёвки.
– Уехали твои, – сказала Валентина Игнатьевна, когда я вышла из машины. – Часа в три. Шумные.
– Шумные, – согласилась я.
Во дворе стояли пакеты с мусором, три штуки, аккуратно у крыльца. Мангал не вымыт. Мешок с углём лежал надорванный, и уголь высыпался в траву.
В доме было прибрано. Посуду вымыли, скатерть сложили. Пустой лоток из-под мяса стоял на подоконнике, вымытый и перевёрнутый, – Славик забрал остатки с собой, чтобы не пропало.
А в маленькой комнате на спинке стула висел байковый халат.
Под кроватью стояли тапки с меховой подкладкой. На подоконнике – коробка с рассадой, укрытая газетой, семь стаканчиков с петунией. На тумбочке три пузырька и блистер от давления, придавленный очечником.
На гвозде у двери висел ключ на шнурке. С картонной биркой.
На бирке было написано «мамин». Почерк Валеры.
Я стояла и смотрела на этот ключ, наверное, минуту.
– Галина Тимофеевна сказала, до сентября поживёт, – раздалось из-за забора.
Валентина Игнатьевна поливала огурцы и на меня не смотрела.
– Сын, говорит, разрешил. Она мне ещё в мае про это сказала, я думала, ты знаешь.
– В мае, – повторила я.
– Ну да. – Она перевела шланг на вторую грядку. – Ты, Инна, не серчай уж. Гостей не выгоняют, милая. Это же семья.
Я вернулась в дом и позвонила мужу.
– Ты сделал матери ключ?
Пауза была длинная, я успела сосчитать шаги от окна до печки.
– Ну сделал, – сказал Валера. – Весной ещё.
– И сказал ей, что она будет тут жить до сентября.
– Инн, ну а что такого? Ей на шестом этаже летом тяжело, лифта нет, ты же знаешь.
– Ты у меня спросил?
– Я знал, что ты начнёшь.
Вот тут всё и встало на места. Никто ко мне в субботу не врывался. Меня просто поставили в известность на сорок минут раньше приезда, потому что решено всё было ещё в мае, и решал не тот, кто платил за скважину.
– Валер, – сказала я. – Я тебе перезвоню.
Я положила трубку и сняла ключ с гвоздя.
***
Мастера я нашла по объявлению на столбе у правления, третий номер по счёту оказался живой. Он приехал через час, на «Ниве», с ящиком.
– Два замка, – сказала я. – Входная дверь и калитка. Старые снимаем полностью.
– Личинки поменять дешевле.
– Всё равно полностью.
Он работал час с небольшим. Стружка сыпалась на порог, и я подметала её второй раз за выходные, но подметала уже спокойно.
– Хозяйка, а старые куда? – спросил он, когда снял первый.
– С собой заберите. Мне они не нужны.
– Смотрите, замок-то приличный.
– Приличный, – сказала я. – Только к нему ключей больше, чем я знаю.
Он посмотрел на меня, ничего не спросил и убрал железку в ящик.
Восемь тысяч за два замка с установкой. Воскресенье, тридцать километров от города, и ехал он сюда не десять минут.
Пока мастер возился с калиткой, я вынула фанерку из рамы на веранде, замерила проём рулеткой и записала цифры на обороте квитанции. Стекло закажу сама. Ждать я больше ничего не собираюсь.
– Готово, хозяйка. Пробуйте.
Ключ шёл туго, как всякий новый. Я закрыла и открыла калитку три раза подряд, просто чтобы послушать, как щёлкает.
Халат я сложила аккуратно, в два раза. Тапки, пузырьки, очечник, полотенце с петухами, которое привезли не моё, – всё это уместилось в две сумки. Коробку с рассадой я поставила в багажник отдельно и подпёрла её сумкой, чтобы не завалилась. Живое всё-таки.
Валентина Игнатьевна смотрела через забор, как мастер закручивает последний шуруп.
– От родни замков не ставят, Инна.
– Ставят, – сказала я. – Когда у родни свои ключи.
Она хотела ещё что-то сказать, но я взяла ведро и пошла к бочке.
Домой я вернулась в девять с чем-то. Поставила сумки в прихожей, у самой двери, чтобы их нельзя было не увидеть.
Валера пришёл через час. Уставший, красный, с этим своим лицом человека, который весь день разруливал чужое.
– Есть чего поесть? – спросил он, разуваясь. – Я с ними с утра до вечера. Как на работе.
Ужина не было. На кухонном столе лежал ключ. Один, новый, с белым квадратиком бирки, на которой я ничего не написала.
– Это что?
– Ключ от дачи. Он теперь один.
– В смысле один?
– Я поменяла замки. Дверь и калитку. Мастер приезжал в семь.
Валера сел. Взял ключ, повертел, положил обратно.
– Восемь тысяч, – сказала я. – За два замка с установкой, в воскресенье, за город.
– Восемь тысяч?! За две железки?
– За две железки и за то, что я больше не буду гадать, кто в моём доме, пока я на работе.
– Ты чего творишь, Инн?
– Слушай меня. – Я села напротив. – Дача куплена на мамину квартиру. Оформлена на меня. Это не наше общее, это моё, спроси у любого юриста, если мне не веришь. И кто туда приезжает и когда – решаю я.
– Это моя мать!
– Мать твоя. Дом мой.
Он смотрел на меня и, кажется, впервые за день не знал, что сказать.
– Хочешь позвать её – спрашиваешь у меня. Не спросил – значит, не звал. И ключей больше никому не делаешь. Ни ей, ни Славику, ни себе про запас.
– А если она приедет, а дверь не открывается? – сказал он. – Ей семьдесят один год, Инн. Она будет стоять у калитки.
– Она приедет, если ты её позовёшь. Ты и решай, звать ли, когда со мной не поговорил.
– Это подло.
– Подло – это сделать ключ и написать на нём «мамин».
Он взял бирку двумя пальцами, посмотрел на свой почерк и положил ключ обратно на стол.
– Ты понимаешь, что теперь будет? – спросил он тихо. – Она мне это до конца жизни припомнит.
– Понимаю.
– А сумки в прихожей – это что?
– Вещи Галины Тимофеевны. Отвезёшь ей завтра. Рассада в багажнике, забери, а то засохнет.
Он встал, постоял у стола, потом ушёл в комнату. Ужин так и не спросил во второй раз.
Ночью я слышала, как он ходил на кухню за водой и подолгу стоял там в темноте.
***
Прошло три недели.
Свекровь не звонит. Ни мне, ни, судя по всему, сыну – он сам набирает её по средам и говорит из кухни, прикрыв дверь.
Что она про меня рассказывает родне, я знаю от Аллы: что я выгнала старуху из дома её сына и поставила железную дверь от семьи. Дверь у меня деревянная, крашеная, но это уже не важно.
Валера ездит на дачу теперь только со мной. Приезжаем, я открываю калитку, а он ещё минут двадцать сидит в машине и слушает радио, прежде чем выйти. Про замки он больше не сказал ни слова.
Славик не позвонил ни разу. Они с Оксаной сняли домик на озере, и там, говорят, отлично: рыбалка, мангал, тесть с лодкой. Мясо у них своё.
Стекло на веранде я вставила в прошлую субботу. Замерила, заказала, привезла в багажнике и держала, пока мастер сажал его на штапик. Раньше мне бы и в голову не пришло делать это самой – а оказалось, что дело на один день и на один звонок.
Алла написала один раз, в конце июня: «Инн, у Дашки день рождения в августе, она хотела у тебя на даче. Что маме сказать?» Я не ответила до сих пор. Дашка ни в чём не виновата, она мне и клубнику мыла, и посуду. А ответить я всё равно не могу.
Иногда мне кажется, что Галина Тимофеевна тут вообще ни при чём.
В субботу поеду одна. Открою калитку своим ключом и поставлю мамин чайник на плиту.
Пол года!!!