Анна Петровна, напротив, обосновалась в комнате, которую раньше занимала бабушка. Каждый раз, проходя мимо, я ловила себя на мысли, что это выглядит чуждо: чужой человек в самом уютном уголке квартиры.
В то утро Антон вышел на кухню в грязных трусах с розовыми бегемотиками, босиком, с помятой от подушки щекой. Вставил свою медную вставную челюсть. Налил себе зелёный чай.
— Валя, — сказал он между глотками. — Мамка говорит, ей пропуск на работу оформить не могут без прописки. Она в школьную столовую устроилась, а без прописки никак. Давай уже прописывай нас. Сколько можно тянуть?
Он произнёс это буднично, будто просил передать соль. Для него всё уже решено, а моё «да» — лишь формальность, которую осталось озвучить.
Я посмотрела на свою кружку. Кофе остыл, на дне образовалась коричневая плёнка — как тонкий лёд на луже в конце октября.
— Антон, — сказала я. — Я подумаю.
— Чё тут думать, — ответил он и допил чай.
Из комнаты крикнула Анна Петровна:
— Антош, сделай мамке чаю!
Я закрыла глаза и вспомнила, как мы познакомились.
Антон работал у метро «Преображенская площадь»: стоял у железного прилавка в белом фартуке и крутил мясо на вертикальном вертеле. Жир капал, мясо поджаривалось, и запах шаурмы разносился по всему переходу. Я проходила мимо каждый день: утром — на работу в рекламное агентство, вечером — обратно. Он улыбался, я улыбалась. Через месяц он приготовил мне шаурму с двойным сыром — бесплатно, сказал: «Пробная». Я попробовала и сказала: «Вкусно». Он усмехнулся: «Тебе всё вкусно, ты добрая». Я засмеялась.
Через два месяца он позвал в кино. Мы смотрели какой-то французский фильм — название я не запомнила, в памяти остался только бесконечный дождь и почти отсутствующий сюжет. Антон уснул, а я не стала его будить. После кино мы зашли в бар, он выпил две бутылки кубинского рома и вдруг выпалил, что спит на раскладушке у друга, а друг женился и собирается его выселить. Рассказал, что родом из Егорьевска, что мать осталась там, а работы нет. Что ему двадцать четыре и он сам не знает, зачем живёт.
Я тогда сказала:
— Перебивайся у меня. Пока не найдёшь вариант.
Он переехал через три дня — с рюкзаком, пакетом и одной подушкой. Поставил подушку на диван, осмотрелся и выдал:
— Ничё так. Уютно.
Он даже не спросил, чья это квартира. Может, решил, что я снимаю. А может, вообще не думал об этом. Антон жил по принципу: день прошёл — и ладно.
Анна Петровна приехала через месяц — «проверить, как сын устроился». Сняла ботинки в прихожей, внимательно оглядела обои, люстру, кухонный гарнитур, балкон с цветами.
— О, Валечка, какие обои! У нас в Егорьевске таких не найдёшь. А люстра — это немецкая?
Я просто кивнула. Спорить не хотелось.
Она осталась сидеть на кухне. И, кажется, больше уже не собиралась никуда уходить.
Анна Петровна была крупной женщиной с круглым лицом и короткой стрижкой — она стриглась сама, перед зеркалом, обычными ножницами, и потом волоски неделями лежали по всей ванной. Она готовила щи из кислой капусты и меда, жарила котлеты с луком и каждый вечер смотрела «Пусть говорят», комментируя вслух. Я молчала: мне не хватало сил на споры. К тому же я работала, ездила на «Волге», успевала готовить, убирать, стирать. Антон работал. Анна Петровна — нет. Она «искала» работу: сходила в «Пятёрочку» — не взяли из-за спины, потом в аптеку — не взяли, потому что не дружит с компьютером. После этого она заявила: «Я лучше дома буду, тут тоже работы полно». И действительно стала что-то делать: готовить, стирать, гладить. Правда, чаще мне потом приходилось всё переделывать. Рубашки Антона она гладила идеально. Мои вещи — не гладила вовсе.
Однажды я попросила её погладить мою блузку.
— Я не прислуга, — резко ответила она.
Я промолчала.
Первый разговор случился в октябре. Мы сидели на кухне, Анна Петровна ела пряники «Лимонные» и запивала чаем с молоком. Я пришла с работы, села напротив, и она, будто только этого и ждала, отложила пряник и заговорила:
— Валечка, я тут подумала. Мы с Антошей как перелётные птицы. Без прописки ни нормальной работы, ни поликлиники, ни справки. Пропиши нас, и будет у всех своё место.
— Анна Петровна, — возразила я. — Если я вас пропишу, а потом понадобится выписать — это только через суд.
Она даже не моргнула.
— А зачем выписывать?
Мы смотрели друг на друга через стол, между нами лежали пряники и стояла жёлтая кружка.
— Я подумаю, — сказала я.
— Подумай, — спокойно ответила Анна Петровна и взяла ещё один пряник.
Второй разговор был в ноябре. Антон лежал на диване и смотрел футбол. Я мыла посуду, услышала, как он меня зовёт, и вышла.
— Валя, мамка хочет знать — когда.
— Когда что?
— Ну, когда всё серьёзно будет. Свадьба, прописка, всё.
— А что, сейчас несерьёзно?
Он пожал плечами, не отрываясь от экрана:
— Ну, прописки нет — формально несерьёзно.
— Антон, мы живём вместе полгода. Это серьёзно.
— Ну я мамани так и сказал, — буркнул он и снова уставился в телевизор.
Третий разговор случился в декабре. Он всё решил за меня.
Я вернулась с работы уставшая: мы запускали кампанию для производителя кормов, и последние три дня я почти не спала. Зашла на кухню и увидела, что Анна Петровна сидит там с какой-то женщиной лет пятидесяти: крашеная блондинка, кожаная куртка, на столе разложены бумаги, а бабушкины салфетки, которые я аккуратно складывала треугольником, подпёрли стопку документов.
— Валечка! — просияла Анна Петровна. — Это Галина Ивановна, специалист по прописке. Мы тут всё узнали. Нужно только твоё согласие и паспорт. Давай быстренько, пока Галина Ивановна здесь.
Галина Ивановна кивнула и поправила очки:
— Да, процедура несложная. Если вы собственник, проблем не будет.
Я смотрела на бумаги, на Галину Ивановну, на Анну Петровну, которая улыбалась так, будто приготовила мне лучший подарок в жизни. Потом перевела взгляд на Антона — он вышел из комнаты в трусах и почесал живот.
— Ну чё, пропиши нас в квартире или я другую жену найду.
На кухне было душно. Я вдруг отчётливо поняла: если подпишу сейчас, потом уже не смогу их выписать.
— Нет, — сказала я.
Улыбка сползла с лица Анны Петровны.
— То есть как — нет?
— Нет — это значит нет. Я вас прописывать не буду.
Анна Петровна заговорила уже другим тоном, называя меня полным именем:
— Валентина, ты понимаешь, что ты делаешь?
— Да, — ответила я. — Понимаю. Спокойной ночи.
Я собрала бумаги в папку и унесла в комнату. Галина Ивановна ушла через десять минут, громко хлопнув дверью. Анна Петровна даже не попрощалась с ней.
Три дня в квартире стояла тишина. Антон только мычал что-то невнятное. Анна Петровна готовила только для себя и сына: мне не доставалось ни тарелки супа, ни чашки чая, ни даже слова. Я ела на работе, возвращалась поздно, ложилась на кухонный диван. В четверг она поставила тарелку борща на стол — но не передо мной, а перед Антоном. Я посмотрела на эту тарелку, на Анну Петровну, на Антона, который спокойно ел, и поняла, что мне здесь больше не место.
В пятницу я позвонила юристу — нашла по интернету, первая консультация была бесплатной. Женщина, Наталья Сергеевна, говорила спокойно, без лишних эмоций:
— Прописка не даёт доли в квартире. Но если люди прописаны и не хотят выписываться, продать квартиру без их согласия будет проблематично. Покупатель обязательно запросит выписку из домовой книги. Увидит прописанных — откажется.
— То есть если я захочу продать, а они не выпишутся, я не смогу?
— Сможете, но через суд. А суд — это время, нервы и деньги.
Я поблагодарила, повесила трубку и села на диван. Включила свет. В комнате было полутемно: одна лампочка в люстре перегорела, а я так и не поменяла. В этом полумраке я вдруг подумала: а зачем мне эта квартира? Не «зачем мне Москва», а именно эта двушка в Бибирево, на четвёртом этаже, с окнами на шумную дорогу, с лифтом, который неприятно пахнет, с подъездом, где кто-то постоянно пишет мелом «Ремонт стиральных машин». Квартира, где я сплю на кухне и не могу спокойно выпить чашку чая.
До утра я так и не заснула.
В субботу начала искать не варианты прописки, а совсем другое — информацию о теплицах, клубнике, о жизни в Сибири.
Квартиру я выставила через знакомого риелтора Игоря — лысоватого мужчину с «Ауди» и привычкой после каждой фразы добавлять: «Без проблем». Он осмотрел квартиру, поцокал языком:
— Без проблем. Двушка в Бибирево, ремонт не люкс, но жить можно. Цена — без проблем — четыре двести. Если хочешь быстро, ставь три девятьсот.
— Три девятьсот, — согласилась я.
Покупатель нашёлся за неделю: молодая пара из Подмосковья. Он — программист, она — в декрете, ребёнку полгода. Им надоело снимать жильё. Девушка ходила по комнатам, заглядывала в шкафы и повторяла:
— Тут можно детскую сделать. Кухня маленькая, но уютная.
Она тронула обои и вздохнула:
— Какие красивые. Жалко будет срывать.
— Не срывайте, — попросила я.
Она посмотрела на меня и кивнула, будто поняла что-то важное.
Чек — три миллиона девятьсот тысяч. Без торга. Игорь повторил своё «без проблем» столько раз, что я сбилась со счёта.
«Волгу» я выставила на «Авито». ГАЗ-24, 1998 года, бежевая. Машина долго стояла под окном, я заводила её раз в месяц, чтобы аккумулятор не сел. Приехал мужчина из Реутова, пнул колесо, хмыкнул:
— Сорок тысяч.
— Пятьдесят, — возразила я.
— Ладно, пятьдесят. Давай ключи.
Он погрузил «Волгу» на эвакуатор, и я стояла у окна, смотрела, как её увозят по Алтуфьевскому шоссе. Когда-то бабушка возила меня на этой машине на речку, в Коломну. В ней пахло бензином и духами «Красная Москва».
Антон увидел, как грузят машину, и прибежал на кухню:
— Ты чё делаешь?
— Продаю, — ответила я.
— А мне на чём ездить?
— На метро. Ты и так на метро ездишь.
Это были последние слова, которые он от меня услышал. По его лицу я поняла: он думал, что я шучу. Антон всегда считал, что я всё преувеличиваю или шучу.
Я собрала два чемодана. В один положила одежду: две куртки, три свитера, джинсы, футболки. В другой — самое важное: фотоальбом с чёрно‑белыми снимками, папку с документами и маленькую деревянную иконку.
На листе бумаги от руки написала:
«Квартира продана. Новый собственник заедет через три дня. Валите в свою деревню. Валя».
Положила записку на кухонный стол и придавила пачкой крупной соли.
В квартире было тихо: Анна Петровна храпела в комнате, Антон спал на диване, свесив руку. Я постояла секунду в дверях, не чувствуя ни слёз, ни жалости — скорее, облегчение, будто тяжёлый груз наконец-то удалось поставить на землю.
Закрыла дверь. Ключ опустила в почтовый ящик, как договаривалась с Игорем.
Такси вызвала к Казанскому вокзалу. Водитель — весёлый мужчина с бородой — посмотрел на чемоданы, потом на меня:
— На вокзал? Куда едешь?
— В Тюмень, — ответила я.
— Далеко! К родственникам?
— Нет. Клубнику выращивать.
Он рассмеялся и больше ни о чём не спрашивал.
Четыре часа на автобусе из Тюмени: сначала асфальт, потом гравий, потом грунтовая дорога. Я смотрела в окно: поля, лес, берёзы, снова поля.
Берёзовка встретила меня тремя улицами — Ленина, Полевая и Заречная — и магазином «Берёзка», где на трёх полках умещались макароны, тушёнка, леденцы и водка. Школа — одноэтажная, синяя, с заросшим футбольным полем. Клуб с табличкой «С 1962 года», где по субботам крутили старое кино.
Я вышла из автобуса с чемоданом и рюкзаком. Воздух ударил в лицо — чистый, с запахом дыма и сена. Небо здесь было огромным, без границ, не как в Москве, где его всегда обрезают дома, балконы и провода.
Дом я нашла заранее, через «Авито». Дядя Коля продавал его за двадцать тысяч: сорок квадратных метров, печка, колонка на улице, туалет на огороде. Я перевела деньги, он прислал документы, всё оформили через МФЦ.
Дом стоял на краю Полевой улицы: бревенчатый, с облупившимися зелёными ставнями, покосившимся крыльцом, старой баней и яблоней, которая, похоже, ещё плодоносила.
Соседка, Зинаида Павловна, появилась почти сразу. Вышла из калитки в ватнике, с ведром, и уставилась на меня:
— Дочка, ты к кому?
— Я дом купила. У дяди Коли.
Она поставила ведро, оглядела меня с ног до головы: городскую куртку, чистые ботинки.
— Ты сама откель?
— Из Москвы.
— А чё тут делать будешь?
— Клубнику растить.
Зинаида Павловна долго смотрела на меня, потом подняла ведро и сказала:
— Ну, посмотрим на твою клубнику.
Первую ночь печка дымила так, что мне пришлось сидеть на крыльце до трёх часов. Рядом на перилах сидела сорока — серая, нахальная, смотрела на меня, будто оценивала. Над головой раскинулось небо, усыпанное звёздами — такого количества я не видела никогда. В Москве звёзды — редкость, здесь же их было столько, что казалось, будто каждая светит лично для меня.
Я закуталась в плед и подумала, что, возможно, я возвращаюсь туда, куда бабушка когда-то не смогла. Может быть, это не побег, а возвращение.
Сорока каркнула и улетела.
Поликарбонат я заказала из Тюмени. Доставка стоила тридцать восемь тысяч. Потом пошли траты на металлопрофиль, фитолампы, кабель, трубы, семена и рассаду. Каждую доставку приходилось оплачивать отдельно, и я скрупулёзно записывала все расходы в тетрадку.
Михалыч появился на второй день стройки. Я копала яму под фундамент — одна, лопатой. Он подошёл, постоял, посмотрел, покурил, потом молча забрал у меня лопату и копал сорок минут без перерыва.
— Теплица — это не шалаш, — наконец сказал он. — Земля тут дышит, мороз бывает до минус сорока. Без нормального фундамента по весне всё уплывёт. Давай я сделаю фундамент за неделю. Ты мне бутылку или будешь мне платить?
— Буду, — ответила я. — Сколько?
Он махнул рукой:
— Ладно. Тыщи три дашь — и хватит. Мне не даёт, а так хоть с лопатой отвлекусь.
Михалыч — Михаил Фёдорович, пятьдесят восемь лет, руки как дубовые ветки, лицо словно выдубленный ремень, в кепке, с татуировкой якоря на затылке. Он чинил всё подряд: печки, трубы, заборы, а иногда и мозги.
Водопровод тянули от колонки — сто метров шланга, который Зинаида Павловна достала «по знакомству» у племянника. Шланг оказался рваным в трёх местах, мы перематывали его изолентой.
Посылка шла неделю. Каждый день я ходила в магазин «Берёзка» — там был почтовый пункт — и проверяла ящик. Каждый раз возвращалась ни с чем. Зинаида Павловна, как по расписанию, встречала меня у калитки:
— Опять не пришла?
— Нет.
— Может, потерялась?
— Не потеряется. У меня трек есть.
— Трек — это что, собака такая?
Я улыбалась. Объяснять про интернет и отслеживание было бесполезно.
В пятницу посылка всё-таки пришла. Большая коробка, мокрая снаружи — видимо, в дороге попала под дождь. Я открыла её прямо в магазине, среди полок с макаронами и водкой. Внутри лежали розетки в стаканчиках — маленькие, зелёные, с корешками, обёрнутыми мокрой тряпкой. У меня вдруг задрожали руки.
Зинаида Павловна стояла в дверях, смотрела.
— Пришла? Ну-ка, покажи.
Я протянула ей коробку. Она наклонилась, долго разглядывала эти крошечные росточки, будто пыталась разглядеть в них будущее. Потом подняла глаза:
— Мала-а-акая.
Она хмыкнула, покачала головой, но в этом хмыканье уже не было прежнего скепсиса — скорее, любопытство.
— Ну-ну. Посмотрим.
Два дня я высаживала рассаду. Триста кустов: сто «Альбион», сто «Монтерей», сто «Сан-Андреас». Землю готовила по инструкциям с форумов: чернозём, торф, песок в нужных пропорциях. Компост дала Зинаида Павловна — два мешка, даром, но с условием:
— Если клубника вырастет — мне дашь попробовать.
— Договорились.
Полив был ежедневным: из шланга от колонки. Проветривала теплицы, следила за температурой. Обычный спиртовой термометр купила за сто двадцать рублей, а Михалыч притащил свой, ртутный, в железной оправе:
— На, этот точнее. Я его в гараже калибровал.
— Михалыч, он же ртутный. Опасный.
— Зато точный. Электронные врут.
Повесила оба. Разница была ровно в один градус. Михалыч хмыкнул с видом победителя.
Через две недели появились первые настоящие листья — маленькие, светло-зелёные, с зубчиками. Я ходила между грядок и трогала их осторожно, пальцем, будто боялась спугнуть. Они росли. Медленно, но росли.
В субботу пришла Зинаида Павловна. Как обычно, с банкой огурцов. Постояла, посмотрела на грядки. Молчала долго. Потом сказала:
— Ну, дочка, не знаю. Чудо.
Это прозвучало как высшая похвала.
Через четыре месяца кусты покрылись белыми цветами. Я не верила своим глазам. Ходила между грядками, трогала листья, нюхала воздух — он пах сладко, медово, будто кто-то разлил сироп по всей теплице. Каждый цветок был обещанием.
Михалыч зашёл, посмотрел, покачал головой:
— Восемьдесят второй год живу — такого не видал. У нас клубника в Сибири — это чудо.
— Мне не верится.
— Верится, не верится — а цветёт.
Цветы превратились в ягоды. Сначала зелёные, твёрдые, как горошины. Потом розовые. Потом тёмно-красные, почти бордовые. «Альбион» давал ягоды по тридцать граммов, «Монтерей» — по двадцать пять, «Сан-Андреас» был мельче, но слаще.
Первую ягоду я сорвала с куста «Альбиона». Она была огромная, как грецкий орех. Я подержала её, понюхала, положила в рот.
И заплакала. Не от грусти, не от усталости — от того, насколько она была настоящая. Сладость такая, что зубы ломило. Аромат, будто всё лето, которого здесь почти не бывает, собралось в одной ягоде. Я стояла в теплице, в рваных джинсах, с землёй под ногтями, с мозолями на руках — и ела клубнику, и плакала, и улыбалась одновременно.
Зинаида Павловна пришла первой. Я дала ей ягоду. Она взяла, посмотрела на неё, будто это не клубника, а какой-то редкий камень. Положила в рот. И замолчала. Долго молчала. Потом сказала:
— Вот это… Это ж варенье. Прямо с куста. В магазине такое не купишь. Там пластмасса, а это — настоящее.
Она ела ягоду за ягодой, и я не останавливала её. Пусть. Это была её первая коробка — по договору.
Первый ящик — десять килограммов. Мы с Михалычем погрузили его в его «Ниву» — серую, ржавую, с дверью, которая открывалась, только если пнуть. Михалыч сел за руль, я рядом, между ног — ящики, накрытые тряпкой.
До рынка в Ишиме было сто двадцать километров. Два часа тряски по дороге, «Нива» тарахтела, пахла бензином и клубникой. Михалыч молчал. Я молчала. Только перед самым Ишимом он сказал:
— Не дёшево ставь. Триста. А то дёшево — не уважают.
Триста рублей за килограмм. В два раза дороже привозной. Я видела, что ставят и по четыреста, но решила: не буду жадничать.
Люди подходили, пробовали — и возвращались. Женщина в пуховике купила два килограмма. Мужик — один. Бабушка — полкило «для внука». За два часа всё разобрали. Десять килограммов, три тысячи рублей.
Я стояла с пустыми ящиками и думала: бабушка, я продала клубнику. Твою любимую. Ту, которую ты выращивала на даче в Коломне.
Потом подошёл предприниматель Серёга — лет тридцати пяти, в спортивном костюме, с золотой цепью и телефоном в чехле со стразами. Попробовал, поднял брови:
— Слушай, ты можешь пятьдесят килограммов в неделю?
— Пока нет. Но через месяц — да.
— Давай. По двести пятьдесят — моё. Забираю всё.
— Двести восемьдесят.
— Двести шестьдесят.
— Двести семьдесят.
Он усмехнулся, будто оценил не клубнику, а меня.
— Ладно. Двести семьдесят. Но доставка — моя. Сам приеду.
Мы пожали руки. Михалыч рядом кивнул:
— Ну вот. Анекдот с продолжением.
Третью теплицу я поставила в октябре — на свои, клубничные деньги. Это было важно. Не на квартирные, не на чужие — на свои.
Нанимать было некого, кроме Зинаиды Павловны. Она пришла сама:
— Валь, я тут подумала. Ты одна не справишься. Сборка, упаковка, рынок. Давай я буду помогать. Тысяча в день.
— Тысяча плюс процент с продаж, — сказала я.
— Процент — это разговор. Сколько?
— Десять.
— Пятнадцать.
— Двенадцать.
— Ладно, двенадцать. Но чай мне покупай отдельный — хороший, не этот пакетный. И пряники «Лимонные».
— Вы что, пряники любите?
— А то. С детства. Мы в школе их на перемене давали. Я выросла, а пряники те же.
Я купила ей пряники и грузинский листовой чай в жестяной банке. Зинаида Павловна открыла банку, понюхала и закрыла глаза:
— Вот. Это чай.
Она работала как трактор: сборка — за два часа, сортировка — за час, упаковка — ещё час. Укладывала ягоды в коробки рядами, аккуратно, будто выкладывала иконы.
— Клубника — ягода нежная. Её надо класть, как ребёнка в кроватку. Не кидать. Кинешь — помнётся, сок вытечет, никто не купит.
Я оформила ИП в Тюмени. Два часа в МФЦ, вежливая девушка-консультант всё объяснила. «Вид деятельности — выращивание ягодных культур». Я подписала бумаги и вдруг поняла: я — предприниматель. Двадцать два года, вуз, рекламное агентство — и теперь клубничный бизнес.
Зимой клубника росла под фитолампами. Теплицы светились розовым и фиолетовым, как подводные лодки. Отопление — генератор Михалыча (он дымил, как паровоз) и буржуйки, в которые я подкладывала берёзовые дрова. Дрова привозила Зинаида Павловна на санках — от племянника, «по знакомству». Электричество — тридцать тысяч в месяц, бензин для генератора — ещё пять. Дрова были бесплатными, но пилить их приходилось самой — двуручной пилой, по два часа в день.
Михалыч говорил:
— Купи бензопилу.
— Нет, — отвечала я. — Мне нравится.
— Каждому своё. Я вот на рыбалку езжу. Сидишь на льду, тишина… и понимаешь — вот зачем.
Я пилила дрова и думала. Иногда про Антона. Где он сейчас? Я не знала.
Урожай держался: тридцать килограммов в неделю. Серёга приезжал сам, на «Газели», загружал ящики, совал деньги, говорил:
— Ты, Валентина, золотая жила. Люди спрашивают: «Когда ещё будет?»
— Будет, — говорила я. — Всегда.
В деревенском чате в Одноклассниках, который Зинаида Павловна назвала «Берёзовка: наш дом», писали: «Наша Берёзовка теперь клубничная столица. Кто б подумал». И ещё: «А я помню, как Валентина с чемоданом пришла. Думала — ненормальная. А она — бизнесвумен». И от самой Зинаиды Павловны: «Она мне платит двенадцать процентов. И покупает пряники. Нормальная девушка».
Минус тридцать два. Я сижу в тёплой кухне. Печь топится берёзовыми дровами — моими, наколотыми. Кот Васька спит на стуле — толстый, ленивый, просыпается только когда наливаю ему молоко.
На столе — ноутбук. Таблица заказов на весну: спрос втрое выше, чем я могу произвести. Серёга просит сто килограммов в неделю. В Ишиме открылся новый магазин «Фреш» — модный, с полками «эко-продукты». Хотят мою клубнику по четыреста рублей за килограмм. Я думаю. Надо расширяться: четвёртая теплица, может, пятая. Может, попробовать малину. Зинаида Павловна говорит:
— Клубника в Сибири — вообще чудо.
Телефон вибрирует. Сообщение от бывшей однокурсницы Лены:
«Валь, я тут случайно узнала — ты в Сибири? Серьёзно? Клубника? Все в шоке. Мы тут в агентстве за заказы боремся, а ты — клубнику выращиваешь»
Я читаю, улыбаюсь. Потом пишу:
«Нет. Я в порядке».
Откладываю телефон. Встаю, открываю окно. Мороз бьёт в лицо, но за окном — три теплицы, покрытые инеем, светящиеся изнутри розовым и фиолетовым. Там, под лампами, растёт клубника. В минус тридцать два. В деревне, где двести домов и один магазин.
Закрываю окно. Сажусь. Наливаю чай — тот самый, который покупаю для Зинаиды Павловны. Пью без сахара, как она учит: «Сахар губит вкус. Это преступление».
Стук в дверь. Конечно, Зинаида Павловна. В ватнике, в платке, с противнем, завёрнутым в полотенце.
— Валь, я пироги принесла. С твоей клубникой.
За её спиной — ночь, мороз, пар изо рта.
— Зинаида Павловна, вы в тапках. На морозе.
— Ну а чё, я на секунду. Бери пироги, пока горячие. Валь, скажу тебе: «Альбион» в пирогах — лучший. «Монтерей» — в варенье. А «Сан-Андреас» — просто с куста. У тебя ягода как конфета.
Беру противень. Горячий, тяжёлый, пахнет тестом, клубникой и духами «Красная Москва», которые она покупает в «Берёзке» за сто сорок рублей.
— Спасибо.
— Ладно, пойду, а то ноги замёрзли. Валь, завтра в шесть. Не проспи.
— Не просплю.
Она уходит. Я стою в дверях, в тапках, откусываю кусок пирога. Горячий, сладкий, с клубничным соком, который течёт по пальцам.
Кот Васька подходит, нюхает, морщится и отворачивается.
За окном — минус тридцать два. Три теплицы светятся. В печке трещит берёза. Кот спит. Пирог — лучший, что я ела в жизни.
Я закрываю дверь, поворачиваюсь к комнате, делаю глоток чая и довольно улыбаюсь.
— Ты бросил меня одну с двумя детьми, а теперь приполз, чтобы я тебя пустила назад в семью, потому что тебя выгнала твоя любовница