Свекровь не позвала меня на юбилей, где дарила квартиру дочери. Банкет я не оплатила

– Ты за кадром, Лида, – сказала свекровь и положила передо мной список гостей. – Сорок человек родни, все за столом. А тебе там делать нечего.

Я держала ручку над листом. Тридцать девять фамилий её круглым почерком, и внизу одна пустая строчка.

– Сюда себя вписать? – спросила я.

– Сюда Вика впишет кого-нибудь от себя, дочь имеет право. Детей ваших, Сонечку и Гошу, Стас приведёт: внуки должны быть на фотографиях. А ты своё сделаешь заранее и посидишь дома. Ты у нас за кадром.

Муж стоял у окна и чистил мандарин. Корки он складывал на подоконник горкой, как всегда: знал, что уберу я.

– Стас, – сказала я.

– Лид, ну мама права, – он сунул дольку в рот. – Там тётки из Саратова, дядя Коля со своими тостами. Ты же сама эти застолья терпеть не можешь.

– Я терпеть не могу, когда меня не зовут на праздник, который я же и устраиваю.

Тамара Ильинична поджала губы и разгладила список ладонью, как скатерть перед гостями.

– Мне, Лида, шумихи не надо. Я человек скромный. – Она постучала ногтем по краю листа. – Баннер у входа закажи. С моей фотографией, в полный рост. Метр восемьдесят, не меньше, и чтобы подсветка была.

Я записала в телефон: «баннер, полный рост, подсветка». Выше в том же списке у меня уже стояли торт на три яруса и живые цветы на каждый стол.

– И холодец свой свари, – добавила свекровь. – Как на Сониных крестинах. Порций сорок.

– Не буду, – сказала я.

Стас перестал жевать.

– Холодец есть в меню ресторана, он входит в стоимость, – сказала я. – Варить его два дня на сорок человек, чтобы потом сидеть дома, я не стану.

– Ресторанный холодец – это вода с желатином. – Тамара Ильинична забрала список и встала. – Ну смотри. Гости запомнят, кто им на юбилее воду подавал.

Дверь в свою комнату она прикрыла аккуратно, без стука. Так она закрывала её всегда, когда хотела, чтобы я ещё долго прислушивалась.

Мандариновые корки пролежали на подоконнике до утра. Я их не тронула.

В ресторан «Каштан» я поехала в четверг, после смены в аптеке. Администратор Регина, молоденькая и очень вежливая, разложила передо мной договор.

– Заказчик вы, Лидия Сергеевна, договор на вас. Предоплату, сорок тысяч, вы внесли с карты, – она провела ручкой по строке. – Остаток, сто тысяч, в день банкета до шестнадцати часов.

– А если в четыре денег не будет? – спросила я.

– Тогда горячее не выносим. Закуски на столах будут, а кухня ждёт оплату. Простите, правило такое, у нас были случаи. – Регина подняла глаза от бумаг. – А вы за каким столом сидите? Я рассадку составляю, вас в списке нет.

– Я за кадром, – сказала я.

Регина решила, что это шутка, и вежливо улыбнулась.

Вечером я открыла банковское приложение и показала мужу экран. Ещё в сентябре я завела там копилку и назвала её «Юбилей мамы».

– Сорок я уже отдала, – сказала я. – Осталось сто. Я кладу ещё восемьдесят, с тебя двадцать. А Вика пусть хоть часть моей предоплаты вернёт, сколько сможет.

Стас взял листок, на котором я выписала меню, и нашёл внизу цену: три с половиной тысячи с человека.

– Три с половиной на нос? – Он присвистнул. – За такие деньги мама бы дома накрыла.

– Мама?

– Ну, ты бы накрыла, – поправился он и почесал бровь. – Ладно, кину двадцать с аванса. А Вика маме обещала, она добавит.

– Это мои деньги на море, Стас, – сказала я. – Я их с весны откладывала, с каждой зарплаты.

– Море никуда не денется. А маме семьдесят один раз в жизни.

Он ушёл смотреть телевизор, а я закрыла приложение. В субботу утром в дверь позвонила золовка – с сыном и большой пустой сумкой.

***

Сумку Вика поставила у холодильника, а сына подтолкнула в комнату, к Гоше.

– Тимка у вас до завтра, – сказала она, разматывая шарф. – У меня маникюр, потом встреча. Мам, привет!

Тамара Ильинична вышла из комнаты и расцеловала дочь в обе щеки. Меня она в то утро ещё не видела.

Вика открыла холодильник, как свой. Достала мой стеклянный контейнер с котлетами: двадцать штук, я жарила их вчера до полуночи, детям на неделю, в школу и на ужины.

– О, котлетки. Я заберу, Тимке на неделю, а то я с этой работой вообще не готовлю.

– Вик, – сказала я. – Мы маме на банкет собираем. Ты обещала добавить.

– Лидк, у меня ипотека, – Вика уже укладывала контейнер в сумку. – Мама в курсе. Мам, ты же в курсе?

– Вика одна тянет, – сказала свекровь. – Ей сейчас не до банкетов.

– И вообще, – Вика подмигнула матери, – у нас с мамой для всех будет такой сюрприз, что закачаетесь.

Тамара Ильинична засмеялась и шлёпнула дочь полотенцем по плечу. Такого смеха я от неё за четырнадцать лет в этой квартире не слышала ни разу.

Вика застегнула сумку, потом вдруг расстегнула и заглянула внутрь.

– Ой, а они с луком? Тимка лук не ест. Ну ладно, выковыряю.

Я подошла, расстегнула молнию до конца и вынула контейнер. Он был ещё холодный.

– Это ужины моих детей на неделю, – сказала я и поставила котлеты на верхнюю полку. – Тимура я сегодня накормлю, сколько захочет. А с собой не дам.

– Мам, ты слышала? – Вика повернулась к матери.

– Слышала, – сказала Тамара Ильинична. – Котлет пожалела. Родному внуку.

– Вашему родному внуку я их и жарила, – сказала я. – Гоше.

Вика обмотала шею шарфом и ушла, громыхнув пустой сумкой о дверной косяк. Тимура она оставила, как и собиралась.

Свекровь тут же набрала подругу. Говорила она из коридора, но так, чтобы на кухне было слышно каждое слово.

– Нин, ты представляешь? Котлет для ребёнка пожалела. А я ей слова не сказала. Я вообще терпеливая. Вот кухню мне Стасик восемь лет назад сделал, до сих пор как новенькая, – и хоть бы раз она спасибо сказала, что ей есть где готовить.

Я мыла сковородку и смотрела на эту кухню. Белые фасады, встроенная духовка, столешница под камень. Два года рассрочки с моей аптечной зарплаты. Стас тогда выбирал только цвет ручек.

– Кухню я выплачивала, – сказала я, когда свекровь положила трубку и вошла. – Два года, в рассрочку. И ванную в двадцать втором.

– Ты на этой кухне и готовишь, – сказала Тамара Ильинична. – А живёшь где? В моей квартире. Вот и посчитаемся когда-нибудь, кто кому сколько должен.

Она взяла из вазы мандарин, оставленный Стасом, и ушла к себе.

Ночью муж долго ворочался, а потом сказал в потолок:

– Ты зачем с Викой сцепилась? Из-за котлет.

– Не из-за котлет. Она на банкет не дала ни рубля.

– У неё ипотека. – Он помолчал. – Лид, мама одна. Понимаешь? Одна. Не трогай ты её и Вику, хоть до юбилея.

– А я сколько? – спросила я.

Стас отвернулся к стене. Двадцать тысяч от него пришли утром в воскресенье, с подписью «маме», и я положила их в копилку. Там стало сто тысяч ровно.

В понедельник в обед мне позвонили из ресторана.

***

Я стояла на кассе и пробивала пожилому мужчине капли от давления.

– Лидия Сергеевна? Это Регина, «Каштан». Тамара Ильинична звонила, просит добавить пункт в программу. А договор на вас, мне нужно согласовать с вами.

– Какой пункт? – спросила я.

– В половине восьмого вручение дарственной дочери. Торжественная музыка, свет приглушить, и фотографию документа вывести на экран. Она сказала, договор уже зарегистрировали, всё на руках. Хочет, чтобы гости увидели.

Мужчина у кассы ждал сдачу. Я отсчитала ему сто сорок рублей и только потом спросила:

– Дарственная на что?

– На квартиру на Гагарина. Лидия Сергеевна, вы меня слышите?

На Гагарина была трёшка, в которой я четырнадцать лет жила с мужем и детьми. Свекровь занимала большую комнату, мы вчетвером – две маленькие. И кухня с ванной там были мои.

Вот, значит, какой сюрприз готовили Вика с мамой. И вот почему у меня в списке гостей не нашлось строчки.

– Слышу, – сказала я. – Музыку ставьте. Это её праздник.

Вечером я дождалась, пока свекровь уйдёт к соседке, и закрыла кухонную дверь.

– Ты знал про дарственную? – спросила я мужа.

Стас взял мандарин из вазы, покрутил в пальцах и положил обратно.

– Знал. Мама ещё летом решила. Это её квартира, Лид, её право.

– И Вике её дарят при сорока гостях. Под музыку и с фотографией на экране.

– Ну а что такого? Вика одна с ребёнком, в ипотеке. А нас никто не выгоняет. Вика нас не выгонит.

– Поэтому меня и не зовут? – спросила я.

Он помолчал и посмотрел на дверь.

– Мама сказала, ты там лицо сделаешь. При всех. Зачем ей на юбилее твоё лицо.

– Кухня, – сказала я. – Ванная. Я два года отдавала рассрочку за эту кухню.

– Ты в ней жила. – Стас поднял на меня глаза. – Бесплатно, между прочим. Кто с тебя четырнадцать лет за аренду брал?

Я не успела ответить. Дверь открылась, вошла Тамара Ильинична, румяная после соседкиного чая, и положила на стол сторублёвую бумажку.

– Лида, ленту купи завтра. Красную, атласную, пошире. На ключи повяжем, для фото. Чек принеси, сдачу вернёшь.

Я посмотрела на эти сто рублей. На кухню, за которую платила. На мужа, который снова взял мандарин.

Потом пододвинула бумажку обратно, к её руке.

– Ленту купите сами, Тамара Ильинична. И ключи повязывайте сами.

– Это что ещё за тон?

– Обычный, – сказала я. – Я же за кадром. Оттуда ленты не повязывают.

Я ушла в нашу комнату. Через стенку было слышно, как свекровь спросила: «Что это с ней?» – и как Стас ответил: «Перебесится».

В приложении копилка «Юбилей мамы» показывала 100 000. У меня с прошлых лет оставалась карта другого банка, которой я не пользовалась года три. Стас про неё не знал. Я перевела туда всё одной кнопкой и нажала «Закрыть копилку». Приложение спросило, уверена ли я.

Я была уверена.

Регина позвонила ещё раз, в среду, уточнить свет в зале. Я сказала, что свет – на усмотрение юбилярши. До юбилея оставалось три дня, и про деньги меня никто не спросил: все знали, что Лида всё сделает.

***

В пятницу, пока Стас был на работе, а свекровь в парикмахерской, я собрала две спортивные сумки. Соня складывала свои вещи молча, Гоша уложил в рюкзак планшет и шашки.

– Мам, а бабушкин юбилей? – спросила Соня уже в лифте. – Папа говорил, мы с Гошей должны быть на фотографиях.

– Мы будем у деда.

– А бабушка?

– Бабушку поздравят сорок человек, – сказала я. – Без нас справятся.

Соня посмотрела на меня так, будто запоминала. Ей тринадцать, она всё запоминает.

Папа жил на другом конце города, в двушке, где я выросла. Он открыл дверь, увидел сумки и ничего не спросил – взял у Гоши рюкзак и понёс в маленькую комнату. Спросил он позже, на кухне, когда дети уснули.

– Сколько у тебя их денег?

– Ни рубля их, пап. Восемьдесят моих и двадцать Стасовых.

– А банкет завтра. – Отец снял очки и положил их на газету. – Лидуша, позвони им сейчас. Скажи прямо: денег не будет, платите сами. У них сутки, найдут. Так по-людски.

Я знала, что он прав. Один звонок, и это уже не подлость, а честный отказ.

– Позвоню – Тамара Ильинична опять скажет, кто я в её доме, – сказала я. – Я это четырнадцать лет слушаю. Не хочу больше ни одного раза.

– Тогда завтра им будет хуже.

– Знаю, – сказала я.

Он надел очки и больше ничего не говорил, только долго мешал ложкой остывший чай.

В субботу в двадцать минут четвёртого позвонила Регина.

– Лидия Сергеевна, остаток не поступил. Гости к пяти, кухня уже готовит горячее.

– Не поступит, – сказала я. – Предоплата остаётся у вас. Остальное пусть оплачивает юбилярша, Тамара Ильинична. Или её дочь.

– Но договор на вас.

– Я знаю. Только на банкет я не приглашена, Регина. Вы же сами меня в рассадке не нашли.

Она помолчала, сказала «поняла» и отключилась.

Муж позвонил без десяти шесть. В трубке гремела музыка и кто-то смеялся.

– Ты где? – Он почти кричал. – Официант стоит над мамой с листком. Горячее не несут! Сорок человек, Лида, тётя Валя из Саратова приехала!

– Деньги у меня, – сказала я.

– Переводи немедленно.

– Нет.

– Ты с ума сошла? У мамы юбилей!

– У мамы сегодня ещё и дарственная, – сказала я. – Квартиру, где я за свои деньги сделала кухню и ванную, она дарит Вике. Вот пусть Вика и оплатит банкет. Квартира дороже ужина.

В трубке зашуршало, музыка стала тише: он вышел в коридор.

– Лид. Мама одна.

– А я за кадром, Стас. Вот за кадром и останусь. – Я встала и подошла к окну. – Я подаю на развод. Дети со мной, у папы. Вещи заберу в понедельник, пока вы на работе.

– Какой развод? Из-за денег?

Голос мужа пропал, и в трубке оказалась свекровь.

– Воровка, – сказала Тамара Ильинична. Ровно, без крика. – Ты украла наши деньги. В мой юбилей.

– Восемьдесят тысяч мои, двадцать Стаса, – сказала я. – Его двадцать я верну. Ваших там не было ни рубля, Тамара Ильинична. Ни вашего, ни Викиного.

Я нажала отбой.

Телефон я положила экраном вниз, на папину клеёнку с подсолнухами. Из комнаты доносилось, как Гоша спорит с дедом, можно ли брать шашку назад. Я налила себе чаю и выпила полкружки стоя, и руки у меня ни разу не дрогнули. На другом конце города сорок человек ждали горячего, а мне в этот вечер некому было ничего нести.

В воскресенье утром пришло сообщение от тёти Вали, двоюродной сестры свекрови.

«Лидочка, что у вас стряслось? Пустили шапку по кругу прямо у Тамариного портрета, где она в полный рост. Коля отдал пять тысяч, которые на обратный билет откладывал. Вика сказала, у неё ипотека. Ключи ей всё равно вручили, под музыку. Тамара весь вечер не садилась».

Про дядю Колю я перечитала два раза. Потом открыла приложение и перевела Стасу двадцать тысяч. В комментарии написала: «Твоя доля за банкет».

Тёте Вале я не ответила.

***

Квитанцию за квартиру на Гагарина я восемь лет оплачивала автоплатежом. Отключила его в тот же понедельник, когда забирала вещи: пусть теперь платит хозяйка.

В декабре я сняла двушку в десяти минутах от аптеки. Соня ездит в свою школу на автобусе, Гоша перевёлся в соседнюю.

Стас пришёл в середине января, в субботу, с пакетом мандаринов.

– Мама погорячилась, – сказал он с порога. – И я тоже. Лид, возвращайся. Вика нас не гонит, а мама сказала, что простит.

– Мама меня простит? – спросила я.

– Ну да. Она уже отошла.

– А я за что прощения прошу?

Он поставил пакет на табуретку и почесал бровь, как тогда, над листком с ценами.

– Ладно, я виноват. Я с мамой никогда не спорил. Буду спорить. Только вернись.

– В Викину квартиру? Мыть кухню, которую я купила для Вики?

– Да при чём тут Вика.

– При квартире, – сказала я. – Нет, Стас. Не вернусь.

Он постоял в прихожей, не снимая куртки.