– Ты, Лариса, только не обижайся, а квартиру я Стасику подарила. Семнадцатого ещё. Чтоб ты от чужих людей не узнала.
Свекровь сказала это, не поднимая глаз от тарелки с гречкой. Ложку держала в левой руке. Правая, ещё слабая после гипса, лежала на клеёнке, как чужая.
Я как раз наливала чайник. Так с ним в руке и обернулась.
– Семнадцатого вам гипс снимали. Стас вас в травмпункт возил.
– Ну и в травмпункт. А потом к нотариусу заехали, на Советскую. Там недолго было.
Гена сидел напротив матери и чистил мандарин. Очень старательно, снимал белые ниточки по одной.
– Ты знал? – спросила я.
– Вчера узнал, Лар.
– И молчал?
– Мама хотела сама сказать.
Мама хотела сама. Ну конечно.
Зинаида Фёдоровна жила у нас с шестого августа. В тот день она поскользнулась на мокрой плитке возле аптеки и сломала запястье. Гипс на шесть недель, а одна в своей двушке на Северной Правды она ни помыться, ни кастрюлю поднять. Дашина комната пустовала, дочь давно живёт в Ярославле. Вот мы маму к себе и привезли.
Я кондитер, работаю в цеху при пекарне, смена с пяти утра, к двум я уже дома. Так что весь август и сентябрь свекровь была на мне. Таблетки, давление два раза в день, голову ей мыла над раковиной, потому что в ванну она лезть боялась. Стас за это время приезжал дважды. Один раз с бананами.
– Хорошо, – сказала я и поставила чайник на плиту. – А жить вы где будете?
– Как где? У себя. Рука отойдёт, и поеду. Стасик меня не выгонит, он сын.
– А пока рука отходит?
– А что, мешаю? – Она наконец подняла глаза. Светлые, водянистые, и в них уже стояли слёзы. Это она умела всегда.
– Не мешаете. Я спрашиваю, кто за вами ходить будет, раз квартира теперь Стасова. Стас?
– Лара, – сказал Гена.
– Что Лара? Я вопрос задала. Обычный.
Свекровь отодвинула тарелку.
– Я вам на эту вот кухню, – она постучала левой рукой по столу, – в две тысячи четвёртом двести тысяч отдала. Отцовы. За гараж и за «Москвич», всё, что от него осталось. Вам на взнос не хватало, помнишь? Я помню. А Стасу я что дала? Ничего. У него двое, Тимоха уже в третьей школе, хозяева то продают, то цену задирают. Вы устроены. Трёшка, дача. А он по чужим углам.
– Двести тысяч мы бы вам вернули, если б попросили, – сказала я.
– Я не прошу. Я по-честному делю.
Она хотела встать, оперлась на правую руку и сразу охнула, села обратно. Посидела, глядя в стол. Потом сказала тихо, совсем другим голосом:
– Я ж не для себя, Лара. Мне-то что. Мне уже ничего не надо.
Жалко мне её стало. Ровно на минуту. Потом я посчитала: про нотариуса она молчала одиннадцать дней. Одиннадцать раз я за это время мыла ей голову.
***
Стасу я позвонила на следующий день, в обед, прямо из цеха. Вышла к чёрному ходу, руки в муке.
– Лар, привет, – сказал он сразу виноватым голосом. Значит, знал, зачем звоню.
– Поздравляю с квартирой.
– Да ну, Лар. Я не просил, честно. Она сама. Сказала: или сейчас, или передумаю.
– И ты повёз её к нотариусу в тот день, когда ей гипс сняли.
– А когда ещё? Она ж у вас сидит, одна никуда не выходит.
Он помолчал. У него в трубке орал телевизор, и кто-то маленький требовал сок.
– Хозяйка с января цену поднимает, – сказал Стас тише. – На пять тысяч. Не потянем – опять съезжать, опять Тимоху переводить. Он только друзей завёл, Лар.
Голос у него сел. Я его таким и не помнила. Стасу сорок один, а у меня в голове он всё четырнадцатилетний, тощий, как на нашей свадьбе: съел полторта и весь вечер просидел на лавке у подъезда зелёный.
– Стас, я за тебя рада, – сказала я. – Правда. Но мама теперь твоя забота. К концу октября рука заживёт. Подумай, как ты её заберёшь или как будешь к ней ездить. Каждый день. Таблетки, давление, магазин.
– Каждый день не смогу. У меня салон до восьми.
– А я, значит, смогу.
– Ну ты ж с двух свободна.
Тут я и нажала отбой. Невежливо, знаю. Но противно было, если честно, слушать про моё свободное время от человека, который за полтора месяца привёз бананы.
Вечером он перезвонил Гене. Говорили на балконе, долго. Гена курил, хотя бросил ещё весной. Я не подслушивала. Ну, почти.
– В субботу приедут, – сказал Гена, вернувшись. – Оба, с Кристиной. Посидим, поговорим по-человечески.
В субботу я с утра поставила тесто на пирог с капустой. В двенадцать Стас написал Гене: «Не сможем, извини». А в половине второго мне позвонила Галина, соседка свекрови по площадке.
– Лариса, а у Зины в квартире кто-то ходит. Девица какая-то, с рулеткой. Я в глазок видела. Это ваши?
Пять тысяч и торт из магазина
Девица с рулеткой оказалась Кристиной. Это я узнала через три дня, когда сама поехала к ним на съёмную квартиру. Гене сказала, что в аптеку.
Жили они на Давыдовском, в панельке, на седьмом этаже. Лифт не работал. Пока поднималась, решила: орать не буду. Приеду, сяду, скажу по-хорошему.
Дверь открыла Кристина. В домашнем костюме, ногти свежие, и на каждом нарисована маленькая вишенка с листиком. Я почему-то весь разговор на эти вишенки смотрела.
– Ой, Лариса. Стас, к тебе!
Кухня у них крохотная, холодильник гудит, на подоконнике Алисины фломастеры без колпачков. Стас вышел из комнаты в растянутой футболке, сел на табуретку и сразу ссутулился.
– Я в субботу правда не мог, – начал он.
– Я не про субботу. Я по делу. – Я положила на стол листок, на котором ещё ночью всё расписала. – Смотри. Хирург маму смотрит в конце октября. Если скажет, что рука в порядке, она едет домой. Ты к ней ездишь через день, Гена через день. Продукты я закупаю на неделю и привожу, мне не трудно. Лекарства пополам. Если хочешь, найдём ей помощницу на два часа в день, тоже пополам.
Стас смотрел на листок, будто там было по-китайски.
– Ты замерять туда ходила? – спросила я Кристину. – Галина видела.
– Замеряла, – легко сказала она. – Под ремонт. Там же обои с советских времён, проводка алюминиевая. Мы весной переедем, не раньше.
– Ну вот и хорошо. Переедете – мама с вами будет, вопрос сам решится. А до весны вот так, – я ткнула пальцем в листок.
Кристина переглянулась со Стасом.
– Лариса, а вам что, тяжело? – спросила она. Без злости спросила, даже с сочувствием, вот что меня удивило. – Мама у вас как в санатории. Она Стасу сама говорит: Ларочка за мной лучше родной дочери ходит. Зачем её дёргать туда-сюда? Она старый человек.
– Старый, – согласилась я. – И у неё два сына. Один из них теперь с квартирой.
Стас поднял голову.
– Я буду приезжать, Лар. По выходным. Честно. И денег скину.
– Через день, Стас.
– Ну хотя бы по выходным. Для начала.
Кристина ничего не сказала. Встала, налила мне чаю, хотя я не просила, и поставила передо мной вазочку с сушками. Сушки были каменные. Одну я так и не догрызла, положила обратно в вазочку, и мне до сих пор за это неловко.
Листок я оставила у них на столе. Стас сложил его вчетверо и сунул в карман. Больше я этот листок не видела.
***
Следующие две недели Стас приехал один раз. В воскресенье, к обеду, на сорок минут. Привёз торт из супермаркета, «Прагу» в пластиковой коробке.
Мне, кондитеру, торт из супермаркета. Ну да бог с ним.
Свекровь при виде младшего вся засветилась. Сидела рядом, гладила его по рукаву, подкладывала ему мой пирог. Стас рассказывал, как у него в салоне какой-то мужик купил машину жене и тёще одновременно, две одинаковые, и она смеялась так, как со мной не смеялась ни разу за все эти месяцы. Потом он чмокнул её в макушку, перевёл Гене пять тысяч «на лекарства» и уехал.
Пять тысяч. Одни только таблетки от давления и капли для глаз в тот месяц обошлись мне в семь с лишним. Я не считала специально, просто чеки копятся в кошельке, а я их не выкидываю. Привычка.
– Стасик говорит, мне до весны у вас можно, – сказала свекровь вечером, когда я мерила ей давление. – Пока они там с ремонтом. Чего мне одной сидеть.
– А меня Стасик спросил?
– А ты что, против? – Она посмотрела на меня с искренним удивлением, как ребёнок. – Я ж тебе не мешаю. Я тихонько.
Сто сорок на девяносто. Я записала в тетрадку и ничего не ответила.
Ночью я не спала. Гена храпел, за стенкой на Дашином диване ворочалась свекровь, диван у нас скрипучий. Я вышла на балкон в Гениной куртке и просидела там, наверное, час.
Думала: а может, я просто мелочная? Ну подарила она квартиру младшему. Её квартира, её право. Ей семьдесят восемь. Сколько ей осталось, пять лет, десять? А я чеки за таблетки складываю. Старухе, которая когда-то отдала нам последние мужнины деньги. Моя мама, царство ей небесное, сказала бы: Лара, не жадничай. Она так всем говорила, даже кошке, когда та не пускала другую на батарею.
Под утро я почти решила. Пусть живёт до весны. Скажу Гене, что передумала, и закроем эту тему.
В обед, когда я выходила из цеха, позвонила Галина.
– Лариса, ты сидишь? – спросила она. – Мне внучка в телефоне показала. Зинину квартиру сдают. Фотографии её кухни, со шторами её, с петухами. Тридцать две тысячи в месяц.
Хозяйка не беспокоит
Объявление я нашла сама, в автобусе. Шторы с петухами, свекровин буфет, ковёр на стене. Тридцать две тысячи, с мебелью. И в самом низу строчка: «Хозяйка не беспокоит».
Хозяйка не беспокоит. Хозяйка у меня на Дашином диване сидит и сериал смотрит.
В тот же вечер я сказала свекрови, что съезжу за её зимними сапогами, ключи у меня были ещё с августа. Она кивнула и попросила взять ещё серую кофту, ту, что с пуговицами.
В подъезде у батареи, как всегда, стоял детский самокат на цепи. Года три стоит, и ни разу я не видела, чтобы на нём кто-то катался.
Дверь в квартиру была не заперта. В прихожей стояли коробки из-под бананов, штук шесть. В одной сверху лежали свекровины хрустальные салатницы, завёрнутые в газету.
Кристина была на кухне, снимала шторы. Те самые, с петухами.
– Ой, – сказала она. И слезла с табуретки.
– Шторы тоже в коробку? – спросила я. – На фото они хорошо смотрятся.
– Лариса, вы чего пришли?
– За сапогами. Мама попросила.
Тут хлопнула дверь, вошёл Стас с пакетом из строительного. Увидел меня и встал в дверях кухни.
– Ты зачем мамины вещи пакуешь? – спросила я. Его спросила, не Кристину.
– Лар, мы не выкидываем. В кладовку уберём. – Он поставил пакет на пол. – Слушай. Мы год сдадим. Тридцать две в месяц, это почти четыреста за год. С нашими накоплениями на взнос хватит. Возьмём ипотеку, свою двушку, и маму к себе заберём. В свою. Я всё посчитал.
– Вы же весной переезжать собирались. Ремонт.
– Передумали, – сказала Кристина. – Так выгоднее.
– А год мама где?
– Ну у вас же ей нормально. Она сама говорит.
– Она знает, что вы её квартиру сдаёте?
Стас отвёл глаза. Посмотрел на стену, где раньше висела фотография свёкра в рамке. Теперь там торчал один гвоздь.
– Знает. Я ей говорил. Она сказала: делай как лучше.
– Как лучше кому?
Он не ответил. Кристина снова полезла на табуретку за шторами. Я взяла из шкафа сапоги и кофту и ушла. Дверь закрыла тихо. Сама себе удивилась.
Дома свекровь сидела на кухне с чаем.
– Кофту принесла?
– Принесла. Зинаида Фёдоровна, вы знали, что Стас вашу квартиру сдаёт?
Она поставила чашку.
– Знала. А что такого? Квартира его. Пусть детям копит.
– А вы, значит, год у нас?
– Ну а где же? Не на улице же.
– А меня спросить никто не подумал?
Она ушла в комнату и вернулась со своей коричневой сумкой, с которой ходит в поликлинику. Достала сложенные листы и бросила на стол.
– На, читай. Раз ты такая грамотная. Всё по закону, нотариус сто раз прочитал.
Я прочитала. Не сто раз, один, но внимательно. Договор дарения, подписи, печать. А в седьмом пункте стояло, что за дарительницей сохраняется право пожизненно проживать в квартире и пользоваться ею.
Свекровь этого пункта, похоже, толком не помнила. Я сложила листы и вернула ей.
– Спасибо, Зинаида Фёдоровна. Очень хороший договор.
***
Оксана, юрист, сидит в конторе у Центрального рынка, над ремонтом обуви. Мы с ней в девяностые снимали одну комнату на двоих. На подоконнике у неё стоял кактус в банке из-под майонеза, огромный, с кулак.
– Оспорить дарение? Даже не думай, – сказала она сразу. – Мать в своём уме, у нотариуса была. Кому хотела, тому и отдала.
– Я не оспаривать. Я про седьмой пункт.
– А, ну это другое дело. Жить там она имеет право до конца дней, и выселить её Стас не может. Да и какие жильцы поедут туда, где за стенкой мать хозяина? А заботиться о матери по закону должны дети. Оба сына. Невестка не должна ничего, ни таблеток, ни ванны. Ты ей, Ларка, юридически никто.
Пока она искала что-то в компьютере, я почему-то вспомнила свою первую работу, в заводской столовой. Там была повариха Валя, огромная, в двух халатах один поверх другого, и она учила меня взбивать белки вилкой, потому что миксер у них сгорел ещё при Брежневе. Белки у меня не взбивались, Валя ругалась, потом забирала тарелку и за минуту делала пену. Я так и не поняла, как у неё это получалось. Впрочем, не о том речь.
– Ты только учти, – сказала Оксана на прощание. – Она старая. Увезёшь её, а с ней что случится – тебе этого не простят. Ни Гена, ни ты сама.
В пятницу я сама повезла свекровь к хирургу. Он покрутил ей кисть, велел сжать кулак, посмотрел снимок.
– Срослось. Разрабатывайте, бабушка. Тяжёлое пока не таскайте, а так всё сами.
– Сама, – повторила свекровь и посмотрела на меня. Не знаю, что она в ту минуту подумала.
Вечером я позвонила Стасу.
– Завтра в десять будь у мамы на квартире. С Кристиной. Разговор есть.
– Лар, у нас в воскресенье показ, люди смотреть придут.
– Вот поэтому и завтра, – сказала я.
Три сумки в прихожей
Сумки я собрала с вечера. Три большие клетчатые, с которыми мы когда-то ездили на дачу.
В одну одежду, сверху серую кофту с пуговицами. В другую лекарства, тонометр и толстую тетрадку, где по дням записано давление за все эти два с половиной месяца. В третью банки: суп, гречка с котлетами, компот. Котлеты я жарила в шесть утра, в свой выходной, ругала себя и жарила.
Свекровь вышла на кухню, увидела сумки и всё поняла.
– Гонишь, – сказала она. Не спросила.
– Домой везу. В ваш дом. Хирург сказал, справитесь. А жить там, по вашему же договору, вы имеете право до конца, и никто вас оттуда не тронет.
– Мне у вас лучше.
– Знаю.
– Гена! – позвала она. – Гена, ты слышишь, что она делает?
Гена стоял в дверях кухни, в куртке, с ключами от машины. Мы с ним полночи говорили. Вернее, говорила я, а он молчал и курил на балконе, а под утро сказал, что повезёт, но чтобы я потом ему не жаловалась.
– Слышу, мам, – сказал он. – Поехали. Я завтра к тебе заеду. И послезавтра.
Она плакала в машине всю дорогу. Тихо, в платочек. Я сидела рядом и держала её коричневую сумку, с договором. Ни разу за дорогу она на меня не посмотрела.
Стас с Кристиной ждали на площадке. Стас курил у окна между этажами, увидел нас и затушил сигарету о подоконник. Самокат у батареи стоял на своём месте.
– Это что? – спросил Стас, глядя на сумки.
– Мама домой приехала.
– Лар, ты в своём уме? У нас завтра показ! Люди задаток готовы дать!
– Отменяй.
– Мы же договорились! – Кристина шагнула ко мне. – Мама сама была согласна!
– Вы договорились с ней. Со мной вы не договаривались.
Я открыла дверь своими ключами. Коробки из прихожей уже убрали. Свекровь вошла, огляделась, увидела гвоздь на стене, где висел свёкор, и молча села на табуретку прямо в пальто.
Я поставила сумки у вешалки, одну к одной.
– Здесь одежда. Здесь лекарства и тетрадка, там всё по дням, Стас, прочитаешь. Утром белая таблетка от давления, вечером две. Мерить каждый день. Здесь еда на три дня. Дальше сами.
Потом положила на полку для обуви ключи. Свекровины, с брелоком в виде рыбки.
– А это тебе. Хозяину. Мне они больше не понадобятся.
Стас смотрел на ключи и молчал. Лицо у него было, как у Тимохи, когда тот разбил у нас на даче стекло мячом: растерянное и злое сразу. Кристина что-то говорила про задаток и про чужие углы. Я не слушала.
Гена поцеловал мать в макушку и сказал, что заедет вечером.
– До свидания, Зинаида Фёдоровна, – сказала я.
Она не ответила.
***
Перед Новым годом я пекла медовик. Восемь коржей, со сметанным кремом, как свекровь любит. Пеку его каждый год тридцатого декабря, двадцать с лишним лет подряд, и каждый год половину Гена отвозит матери.
В этот раз тоже отвёз. Он теперь вообще ездил к ней почти каждый вечер. Там и ужинал. Домой приходил к девяти, ел то, что я оставила, и садился к телевизору. Мы не ссорились. Ни разу за эти два месяца. Просто стало тихо так, как у нас раньше не бывало.
В начале декабря Стас с Кристиной и детьми переехали к свекрови. Сдать квартиру так и не вышло, а платить хозяйке с января на пять тысяч больше они не захотели. Теперь их там пятеро в двушке. Тимоху всё-таки перевели, в школу через дорогу, где когда-то учились Гена со Стасом. Галина говорит, свекровь каждое утро провожает внука до перехода, в той самой серой кофте, и выглядит лучше, чем летом.
Может, и лучше. Не знаю. Я её с той субботы не видела.
Звонить мне она перестала. В ноябре, на её день рождения, я позвонила сама. Она поблагодарила, сухо, и сказала, что ей некогда, Стасик приехал.
Даша приезжала на выходные в середине декабря. Посидела со мной на кухне, покрутила в руках чашку.
– Мам, бабушка мне звонила. Плакала. Говорит, ты её выставила.
– Я её домой отвезла.
– Я понимаю. – Даша помолчала. – Просто жёстко, мам. В пальто на табуретке. Мне Стас фотку прислал.
Фотку эту я так и не попросила посмотреть.
Тридцатого Гена вернулся поздно и поставил на стол блюдо из-под медовика. Пустое. Чистое, вымытое.
– Ну как? – спросила я.
– Сказала, коржи в этом году суховаты.
Он постоял, хотел, видно, ещё что-то сказать. Не сказал. Ушёл в ванную.
А ключ от нашей квартиры, который я дала ей ещё в августе, свекровь так и не вернула. Я не спрашиваю. Гена тоже. Может, потеряла. Может, лежит в той коричневой сумке, рядом с договором.
Вот и скажите мне честно. Вы бы оставили свекровь у себя ещё на год, пока младший сын копит на ипотеку с её же квартиры? Или тоже отвезли бы её домой, зная, что она будет сидеть там в пальто на табуретке и плакать?
Вышла замуж за дворника, и подруги перестали со мной общаться. А он оказался